Реквием по надежде

      Череда фатальных ошибок берёт начало с того самого дня.       Это работает на уровне рефлекса: услышать шум и побежать на него, не разбирая дороги. Сердце разве что не забивается где-то под горлом, как раньше — птахой, запутавшейся в прочных сетях и бьющейся о дряхлый хлопок в поисках выхода.       Он не успевает замереть в напряжённом ожидании и спохватиться, что бежит размахивать кулаками против нескольких в одиночку, как тут же на полуслове — на полувдохе даже — отмахивается. Если его и побьют до потери сознания на территории его же банды, то за такое вольнолюбивое бесчинство немедля последует кровавая расплата от Отбросов (хотя кто знает вечно пьяного старика и его обветшало-разгильдяйское отношение ко всем канонам бандитской жизни?).       Пойти на попятную? Не иначе, как плюнуть в лицо самому себе и призраку брата.       Да и разве впервой ему прогонять раздухаренных гуляк и фигляров из других группировок, что ему в голову то и дело лезут столь трусливые дурные мысли?       — Вы на чужой территории!       Повелительные нотки в хриплом голосе отталкивают свинцовой тяжестью, но остаются пустым звуком в этом гвалте. После — и в дребезге разбившегося стекла.       Он успевает вовремя, чтобы увидеть, как об голову одного из Портовых Лезвий с размаху бьётся бутылка — секундой позже, чем губы поваленного бедолаги злоречиво сплёвывают: «бешеная сука», и ещё позже, чем испещрённая вздутыми венами ручища норовит разнузданно пролезть под чью-то юбку, но вместо того обескровлено опускается вместе с поваленным бугаём.       Став случайным свидетелем этой сцены, он даже не морщится. Помнится, это именно Портовые Лезвия года четыре назад вышвыривают десятилетнего его в канал, перед этим беспрепятственно стащив с него и без того изношенные ботинки.       «Бешеная сука», тем временем, с напускной усталостью вздыхает.       Только он поднимает на неё глаза, как мшисто-зелёная розочка едва не бьётся ему в лицо, и ударилась бы, хлестнув острыми пиками по глазам, не успей он схватиться за неё.       И лишь тогда ему удаётся разглядеть нелестно прозванный субъект получше: рыжее нечто с безобразно взъерошенной гривой кудрявых волос и мозаикой спелых веснушек на худых щеках. Та, нависая на куче ветхих ящиков, ухмыляется ему, почти недобро и нахраписто, но не представляя опасности, и демонстрирует небольшую щербину между передними зубами.       — На прощание, малец! Оставь себе сувенир!       Она легко сдувает павшую на глаза прядку. Алый завиток на миг вспархивает в воздух, но тут же вновь непослушно возвращается на своё привычное место, придавая девчонке прежний задиристо-неряшливый вид.       И перед тем, как он ответил бы ей, — «я тебе не малец, конченая! Проваливай отсюда!» — чужачка ретируется, оставляя от себя одно лишь воспоминание.       «Короткое», — добавляет он в уме.       И в какой-то момент сам себе не верит.

* * *

      Каз Бреккер не зря не верит себе в тот злополучный день.       Совокупность обстоятельств — и размышляющий после пятой бутылки Пер Хаскель — и он уже в одном из подпольных боксёрских клубов в роли букмекера. На практике очевидно, что дела обстоят намного замысловатее. Если посмотреть на происходящее в несколько ином ракурсе, то в веренице эпитетов может затесаться и «изощрённее».       «Тридцать один человек. Пятьдесят восемь. Шестьдесят шесть».       В таком месте и в такой ватаге из доброй сотни беттеров люди разом превращаются в ожившие кошельки. Если Каз оказывается в добром расположении духа, то сразу в купюры со знаками крюге.       Но сегодня оно не доброе.       Всё какое-то необычное. Перевёрнутое с ног на голову.       Каз хочет верить, — хотя бы раз в жизни себе верить — что виной тому не вышедшая на ринг та самая бешеная сука.       Меньшинство в клубе галдит и орёт при виде неё, всплескивает руками в овациях и своеобразной поддержке, кричит, сколько крюге поставлено на эту рыжую бестию. Их азарт и едва ли не животное исступление — в его лёгких, и оттого ему становится трудно дышать. В мизерные секунды затишья Каз задумывается, что надежды и вопли остальной части беттеров — приторно-сладкий багряный металл на её языке, на пальцах, между пальцами. Желательно того, кто оказывается её оппонентом в этом бою.       Подавляющее число людей в Бочке считает женские тела пригодными лишь для постели. Каз почему-то уверен, что девять процентов после поединка отпустят этот стереотип.       — Рюкер, — к помощнику он обращается тихо, не спуская взгляда с поединка, не переставая вслушиваться в то, как трещат кости несчастного мужчины на ринге. — Кто она?       — Кто из нас принимает ставки? — презрительно хмыкает Рюкер. — Сам слышал, как её…       — Я знаю, как её называют, — с наглядным недовольством шипит Каз.       Пламя. Искра. Лисица. Кровавая Грива.       Сплошная тривиальщина: любое прозвище, так или иначе, отсылает к её волосам.       — Я впервые вижу её в Бочке, — не совсем ложь, но и не вся правда. Так или иначе, ставить Рюкера в известность о её драке с парнем из Портовых Лезвий — да ещё и на территории их банды — Каз не считает надобным. — Женщины здесь редко приживаются, особенно в боях. Хочу знать, с чем мы имеем дело.       — Малой, — небрежно кидает Рюкер, грубо почесав щеку, — сходил бы ты в пару-тройку борделей, когда освободишься. Сразу поймёшь, что женщины здесь очень даже приживаются.       Его подрывает резко ответить, но он молчит. Лишь закатывает глаза.       «Малой».       Среди Отбросов Каз один из младших, — таких ещё шёпотом, гаденько хихикая в углу, прозывают щенками и салагами — но от случая к случаю ему приходится ловить себя на честном осознании, что он почти единственный, кто в их банде в состоянии рассуждать по-взрослому. Пока все норовят сорваться с поводка и помереть в гуще событий без чести и особой надобности, Каз готов терпеливо выжидать подходящий момент на цепи.       Он бы и рад посмеяться, сплюнуть Рюкеру, что шутки у него такие же, без особой изысканности и изжившие себя, но, кажется, даже на подобное нет сил.       «Малой».       «На прощание, малец! Оставь себе сувенир!»       Хруст костей на ринге — колыбель тела и разума всяк зовущего Бочку домом — вызывает синхронный крик, радостный и не очень. Кто-то встаёт, кто-то сидит. Кто-то ликует, кто-то бросает проклятия. Кто-то старый, кто-то молодой.       И он: молчаливый, невозмутимый, слишком юный, но для которого происходящее визави — система новых смыслов и истин, текущих по венам вместо крови. Для которого удивительного в таком раскладе событий ничего не находится, потому что образ чудаковатой девчушки, разбившей бутыль об голову грузного бандита, не забыть и не пересмотреть, чтобы теперь отнестись к нему с тем же фанатичным ошеломлением, что и люди в клубе.       Она — без разницы, Лиса или Пламя, Кровавая Грива или Искра — улыбается так, что той чёртовой щели между зубами не видно, машет беттерам, пока оппонент позорно корчится под натиском её сапога, улёгшегося ему на висок.       В этом мареве Каз, сложивший руки домиком, замечает: она смотрит на него.       Пристально. Скальпирующе. Не мигающим взглядом. Почти как у совы.       Мозг отдаёт себе отчёт довольно смутно, но в следующее мгновение, стоит моргнуть, как она машет какому-то старику.       Каз говорит себе, что ему показалось, и снова не верит.

* * *

      Шутки в сторону. Она появляется на ринге не раз и не два. Не роняет ни слова, почти воздушной лёгкой поступью выйдя на поле не початой брани, как и не говорит ничего после своего очередного триумфа. Кажется, что та самая высокомерная колкость — первое и последнее, что Казу удаётся услышать из её уст. Он даже не запоминает звучание её голоса — слишком в тот день всё впопыхах складывается, чтобы обратить хоть каплю внимания на такую мелочь.       Теперь же клуб пустует, если не считать только их двоих, считающих доход от ставок.       И Каз не скажет, что её присутствие раздражает. Ему всего-то нужен покой в полном одиночестве, чтобы усилить концентрацию на счёт маржа, но вместо этого — крайне специфичная компания.       При всём том ещё и молчаливая компания.       Уголок его рта змеится и тычется вниз.       Будь тут Рюкер, процесс протекал бы не так уныло.       Невесомая тяжесть на рукаве пальто служит Казу за отвлекающий фактор. Дёрнув головой на манер только вышедшего из транса, он поднимает подслеповатый отстранённый взгляд, не удивляясь тому, что сталкивается с плутовато взирающими на него глазами той сумасбродной девчушки.       Нет, на самом деле, какую-то малость Каз всё же удивлён.       «Что она хочет?» — не раздражение. Обыкновенное замешательство, скорее.       Она смотрит на него по-хищнически пристально, совсем как тогда, когда он впервые видит её на ринге… и неожиданно, с какой-то глумливой медлительностью, обозначает краями рта улыбку. Губы при том не размыкаются ни на миллиметр, но Каз всё равно филигранно запоминает ту маленькую щербинку (невероятно, что её голос при том он напрочь забывает и не вспомнит, даже если она соизволит заговорить).       И, будто слыша его мысли, она вдруг спрашивает:       — Так значит, тебя зовут Каз?       Каз вопрошающе сгибает бровь. Она спрашивала его имя, пока готовилась к поединку? Или же нечаянно услышала его в чужом говоре?       Он мельком, как если бы случайно, опускает глаза. Брюки на её талии сидят низко, с излишней скрупулёзностью подчёркивая практически атлетичную худощавость натренированного тела. Привлекательного — то вне всяких сомнений. Женские тела, одетые и не очень, за проведённое в Бочке время Казу всё же не единожды удаётся узреть, но ещё ни разу — в такой близости.       Вновь взглянув на неё, он шумливо выдыхает.       — В любом случае, это имя мне нравится больше, чем твоё высокомерное «малец», — сухо отрезает Каз.       Она улыбается шире, двинувшись в сторону бочком, как делает чаще всего, будто ко всему подходит со стороны. Каз оборачивается следом за ней, не смея спускать с неё взор.       — Прости, — без тени раскаяния отвечает она, усмехнувшись. Довольно скромно, стоит признать. — Если бы я знала, что ты затаишь обиду, вряд ли позволила бы себе обидеть ребёнка. Сам понимаешь, тогда было не до формальностей.       — Сколько тебе лет? — прерывает этот поток любезностей Каз, стукнув стопкой денег по столу.       Очередной смешок ждать себя не заставляет.       — Пятнадцать.       Что ж. Она старше него.       «На год», — мысленно добавляет Каз. И это звучит как детское оправдание.       — Но учти, — деланно серьёзно вздыхает она, непривычно громко шагнув рядом с железным октагоном, — что бью я на двадцать, поэтому не советую в отместку звать меня старухой.       Каз внимательно следит за ней. Кудри подпрыгивают в такт её шагам.       Кулаки, одетые в перчатки, сжимаются.       «Каковы на ощупь женские волосы?»       Странный вопрос. Задай вслух, и его сразу же примут за фетишиста (в лучшем случае), но даже если исключить вбитую глубоко под шкуру непереносимость к ощущению чужой кожи на себе, то его опыт в общении с противоположным полом весьма скуден. Каз привыкает их видеть, издалека, улавливая ситуативно сменяющие один другого образ, но и ипостаси у них вовсе не те, что у девицы напротив. В Бочке лишь единицы девушек находят себе место, если не брать во внимание изобилие борделей, но там, на поле боя, она каждый раз превращается в настоящего зверя: ненасытная и несокрушимая, разящая противника вовсе не с лисьей, а скорее с тигриной безжалостностью.       И это превращается в волнующее зрелище по большей части потому, что она девушка. Не иначе.       — Чего молчишь? — прерывает его раздумья весёлый голос.       И Каз снова серьёзнеет.       — Кто ты? — только и срывается с него и тут же утопает в мертвецкой тиши клуба.       — У меня много имён. Ну, из тех, что мне дают беттеры. Некоторые ты даже не знаешь, — она, легко улыбаясь, поворачивается вовремя, чтобы запечатлеть его изнурённый взор, так и говорящий: «я не это спрашивал». — Больше всего мне нравится Ройдж. Меньше всего — Кровавая Грива. Мои волосы огненно-рыжие, а не кроваво-красные, кучка идиотов-дальтоников…       — Не вини беттеров в том, что они немного не в себе. Если бы мне пришлось делать ставки на твою голову, я бы тоже приукрашивал реальность.       И они оба замолкают. Если не считать его размеренного дыхания, то тишина между ними и впрямь слегка… оглушительная.       На периферии зрения она склоняет голову набок. Что-то подобное делают хищные птицы, прежде чем сорваться из жерла тени в смертельном прыжке, но подобие не равно истина, а мысль о примерке ипостаси добычи Казу не нравится.       Казу, на деле, много чего не нравится. Тот факт, что в свои четырнадцать он что-то да смыслит в этой жизни, но не понимает происходящего перед ним, тоже, так или иначе, входит в этот ошеломительно-длинный удлиняющийся на ходу список. Ковыряться в мозгу людей, как вилкой в стейке — это легко в мире, где мерило всему обществу и их покорности рассчитывается в материальных благах, но в этой ситуации он по-детски беспомощно теряется, даже если не показывает.       — Приму за комплимент, — наконец изрекает она.       Почти щебечет. Будто стервятник, злостно растопыривший перья, превращается в шёлкового соловья.       Надо бы дать ей имя, раз она сама всё никак не представляется. Что-то не броское, отталкивающее, мерзкое на слух. Такое имя, которое не захочется повторять про себя, а если услышать где-то в толпе, то настрой благоволит самую малость сморщиться. Пруденс, Миртл… Милдред. Точно. Кому при ясном уме захочется, проснувшись, первым делом произнести что-то настолько грубое и старомодное, как Милдред?       Каз нечаянно улавливает шорох вздыбленной ткани. Оборачивается — «Милдред» на его глазах кутается в багрово-красную накидку. Скрученные волосы, лоснясь, струятся по красной ткани, спадают, скрывая и без того прикрытые накидкой плечи.       Наверное, эти завитки очень мягкие. Попроси он прикоснуться к ним, как бы она отреагировала?       — Можешь прийти на Фаргельдштраат, — спокойно продолжает «Милдред».       Каз хмурит тонкие брови.       — А… что там? — осторожно уточняет он, стиснув стопку денег, как если бы кто-то невидимый мог, уличив его невнимательность, украсть их.       — Пансион «Веннекорн», — как бы невзначай, не меняя интонации, заговорщически отвечает она, прежде чем обернуться к нему через плечо. Каз зачем-то намертво фиксирует в подсознании, что глаза у «Милдред» ореховые. — Я там живу. Заходи иногда, если захочешь.       Не бред ли? Если не учитывать их уникальную — во всех смыслах — первую встречу и мимолётные обмены взглядами во время поединков, то они знакомы всего десять минут.       Он не знает её, но ощущение, будто она знает его. Будто он неопознанный объект, который она всё же успевает изучить за такой короткий срок, просто посмотрев издалека, проанализировав и, в победном предвкушении исказив рот в лукавой ухмылке, повесив твердокаменный ярлык: «малец».       По клубу проносится стрекот её сапогов.       Она останавливается всего в шаге от приоткрытой двери, впуская в помещение пока ещё совсем слабую октябрьскую стужу.       — Меня зовут Имоджен, если что.       Дверь с едва слышным грохотом захлопывается следом за ней. Каз остаётся один.       В беспорядке мыслей он так некстати вспоминает её улыбку. Первую. Вторую. Третью. Любую, принадлежащую ему с какой-то неправильной безвозмездностью. Сюрреализм происходящего повергает в обморочное неверие — и это тоже неправильно. Он смотрит исключительно перед собой, но слышит весело кинутое «приму за комплимент». И это чертовски странно: в рутинных привычках у Каза не проглядывается пункт делать комплименты.       Лиса. Ройдж. Кровавая Грива. Имоджен.       «Красивое», — непрошено шелестит на краю сознания, пока Каз возвращается к деньгам. И близко не Милдред.