Реквием по надежде

      В кавалькаде образов он как-то раз нечаянно улавливает, как девушка в кобальтовом платьице переходит улицу. Отдёргивает себя: замечает вовсе не девушку, а лямку, соскользнувшую с её хрупкого загорелого плеча, обнажившую кожу больше положенного. Днями позже земенская танцовщица двигается на одном из представлений в Восточном Обруче язычком пламени, демонстрируя смертоносную гибкость поджарого тела.       Это похоже на вспышку. Периодичность смены событий безумствует, выжигает глазницы жаром раскалённой магмы.       Это — та самая псевдопорочная часть кеттердамской жизни, бурной и шумной, как движущийся против течения ручей. Это — та жизнь, которую когда-то выбирают за него, будто глумятся над подбитой цепной псиной, нарочно кидая кость так далеко, что та не дотянется. В его случае — вбивают камнем и гвоздём отторжение от людской плоти глубоко под кожу, водружают на руки перчатки, чтобы позже шепнуть исступлённым тоном не то приказа, не то предложения: «на, полюбуйся. Хочешь же её?»       Временами Каз действительно хочет.       Девушку, чьё плечо оголено по мановению одного неаккуратного движения.       Земенку, танцующую в свете зажжённых огней.       Имоджен, двигающуюся бочком. Имоджен, нерасторопно одаривающую его улыбкой. Имоджен, смотрящую на него из-под вороха чёрных ресниц.       По меркам общества это адекватная реакция. Приемлемое желание. Одно из многочисленных изменений в его теле и организме. Кажется, люди называют это половым созреванием — крайне неказистой дефиницией для целого спектра проблем. В Клёпке его соседи по комнате находят тому словцо более непристойное, но вместе с тем более подходящее.       «Заходи иногда, если хочешь».       Её голос — тот, который он поначалу даже не запоминает — настойчиво звенит, когда Каз лежит на бугристом матраце и задумчиво смотрит на протекающий потолок. Думать о девушке, когда руки скованы в перчатки — это мука. Точно такая же, как и осознание, что до её появления руки эти отнюдь не скованы, а одеты в самую надёжную защиту. В доспехи. Броню. Кандалы.       До встречи с Имоджен он учится жить, осязая мир сквозь чужую кожу. Перчатки — спасение. Не цепи, не оковы, ни в коем случае.       Соседи в затхлой комнатушке громко храпят, но Каз каким-то чудным образом абстрагируется от внешнего раздражителя. Руки в чёрном поднимаются, будто стараясь дотянуться до потолка. Пальцы оттопыриваются, перчаточные промежутки напоминают лягушачьи перепонки. Миг, и пальцы эти сжимаются. Чёрная кожа очерчивает бугры костяшек, — довольно нечётко, учитывая осевшую в помещении мглу — а под ней змеятся сизыми гадюками по запястьям вздутые реки вен.       Каз хмурится.       «Я ведь сильнее», — не уточняя, кого именно: болезни? Прошлого? Напора воды? Самого себя, первые недели после происшествия на Барже Жнеца отшатывающегося от людей малолетним дикарём?       Но это и не столь важно.       «Я ведь сильнее».       Не он ли с завидной доскональностью учится работать в игорном доме, несмотря на слишком ранний возраст? Не он ли быстро справляется с изучением финансов, когда другие спешат издевательски похлопать его по плечу, только услышав о том?       Не он ли старается отгородить себя от любого проявления контакта с чужой кожей?       Каз думает о медленной улыбке, расплывающейся на губах Имоджен, и стискивает кулаки с новой силой.       «Я смогу пересилить это».       По общепринятым нормам к женщинам приходят с букетом цветов или коробкой сладостей. В Бочке нормы разнятся с теми, что по ту сторону моста, у пресловутой элиты, и поэтому в «Веннекорн» Каз ковыляет с пистолетом во внутреннем кармане пальто. Никто не гарантирует, что у Имоджен не пылится в планах помочь другой банде повергнуть его, и если его загонят в тупик, то это окажется целиком его просчётом, нелепым исключением в правиле не терять бдительности. Конечно же, Каз реабилитируется, — достаточно будет пустить пулю ей в лоб — но само осознание, что он позволит так легко одурачить себя, всё же останется пятном на его репутации.       В последнее время логики в его жизни становится меньше.       Для чего она, незнакомка, зовёт его, точно такого же незнакомца, к себе? Периодически Каз в уме спрашивает, всё ли у неё в порядке с головой, но это вопрос, который давно следует задать отражению в зеркале.       Для чего он идёт? Кроме нахрапистого «потому что хочу» никакого толкового чёткого ответа разум не выдаёт. Каз думает, что и этого достаточно.       Внутри он осматривается, как если бы выжидал нападения. «Веннекорн» оказывается непрезентабельным и старым, как и все пансионы в Бочке, но и это в стократ лучше отбросовской Клёпки. Ковёр под ногами наверняка пылится ещё со времён младенчества его деда, но каким-то невероятным образом он всё ещё не изъеден молью, а ступени не оглашают о чьём-то присутствии скрипом, однако от длинных коридоров все едино веет древностью.       — А, вот и ты, — раздаётся.       А потом без лишних предисловий его тащат за рукав в небольшую комнату и, немного помедлив, высматривая потенциальных свидетелей в коридоре, захлопывают за ним дверь.       За спиной Имоджен Каз фыркает в напускной укоризне. Весьма примитивное приветствие по меркам бандитов Бочки. Куда интереснее было бы прижать его к стене и нервно приставить лезвие ножа к незащищённому горлу, нечаянно пустив по рассечённой коже первую кровь, и уже после, миловидно улыбнувшись, кинуть радушно-гостеприимно: «а, вот и ты!».       В комнате у неё… просторно. И уютно, несмотря на невзрачность пансиона.       Взгляд Каза задерживается на мерном колыхании лепестков мака, цветущего на подоконнике. Он зачем-то задумывается о том, что в Клёпке горшков с цветами ни в одной комнате не найти.       — По правде говоря, — наконец снова говорит она, но голос её звучит невпопад с тем настроем, каким Имоджен заговаривает с ним минутой ранее, — я до последнего сомневалась, что ты примешь приглашение.       Она откидывает со лба рыжие завитки. Образ этот запечатывается в его памяти. Зачем — и сам не знает.       Пистолет во внутреннем кармане неожиданно чувствуется ношей.       — Зачем… — звучит так же глухо, как из колодезной глубины, и Каз, прервавшись, громко откашливается, прежде чем вновь разомкнуть уста: — Зачем ты пригласила меня?       — Что ж, — тянет Имоджен, проходя мимо него и будто на ходу взвешивая все допустимые аргументы. — Как рассмотришь вариант, что ты меня заинтересовал?       — С настороженностью, — кисло цедит Каз, с изяществом выпрямив спину. — Ты не из Кеттердама, так ведь?       — Что? Как ты понял? — вовсе не наигранно изумляется она и обращает к нему сбитый с толку взор. Каз, завидев столь спонтанную реакцию, едва не одаряет Имоджен её же победной ухмылкой: там, в клубе, она самоуверенна и непобедима, а теперь же так несвойственно себе растеряна от одного примитивного вопроса.       — Кеттердамка прекрасно знает, какие крысы обитают в столице. Особенно в Бочке. Она бы не стала приглашать в свой дом первого встречного, потому что понимает, какие последствия могут быть из-за её импульсивного гостеприимства, — тоном самодовольного наставника хмыкает он. — Но у тебя инстинкты самосохранения на нуле, несмотря на твои боксёрские навыки. И это не комплимент. С такими темпами через пару недель…       — …я вышвырну кого-то из окна, — с напускным безразличием прерывает его отмахнувшаяся Имоджен. — Или отправлю обратно с ножом между ног. Что ты там на поединке разглядывал, раз несёшь такое?       Ах, ну да, поединки…       Звон разбитой бутылки. Парень из Портовых Лезвий. Розочка, кинутая в его сторону. Она над всем этим сумбуром, чувствующая себя так, будто происходящее для неё — забавная обыденность (может и не будто).       И пригласившая его к себе.       «Как рассмотришь вариант, что ты меня заинтересовал?»       — Не хочешь снять пальто? — учтиво интересуется Имоджен, пока на угольной плите, изводясь пузырями, кипятится и булькает вода.       Каз неосознанно хватается за воротник, цепляется за него, вспоминая лежащий грузом пистолет.       — Нет, — глухо перестукивает в груди знакомым отзвуком.       Имоджен коротко дёргает плечом — можно трактовать как беззаботное «как хочешь» или за откровенное безразличие — и машет ему на старый потёртый пуфик. Немое приглашение сесть, ничего больше.       Время расслаивается. Больная нога саднит. Сталь спрятанного пистолета холодит кожу сквозь тонкую ткань рубашки.       Имоджен близко. Неопределённый индивид, нечто спесиво намеревающееся перескочить тонкую грань его понимания людской сущности. Союзник или враг — до сей поры под вопросом. Допустить по отношению к ней термин «друг» Каз считает непозволительной инфантильностью: в Бочке канальным крысам не до дружбы. Не ему, по крайней мере — остальные Отбросы, напротив, не прочь найти себе верного товарища-собутыльника.       Теория о заговоре Имоджен с вражескими бандами не трещит по швам, но бесчисленность вариантов создаёт ноющую головную боль.       На тихом вздохе Каз поднимает на неё глаза.       Золотой свет солнца бликует и искрится на её облачно-пушистых кудрях, играет в волосах, точно голова её обрастает спиралевидными языками огня.       «Пламя», — не сразу вспоминает Каз одно из её многочисленных прозвищ, данных беттерами.       Ему не удаётся затесаться в списке её любимых, но оно подходит Имоджен как никакое другое.       — У тебя южный акцент, — не то чтобы он надеется на максимальную честность с её стороны, но решает взяться за козыри так быстро, как только может, и, если придётся, если ситуация примет ожидаемый оборот, суметь загнать её в угол раньше, чем она сделает это с ним.       — Внимательный, — одобрительно бросает Имоджен, улыбаясь уголком рта. — Мой путь начался в Зирфорте, но там уже нечего было ловить, так что теперь я подрабатываю в Бочке везде, где можно.       Каз искренне уповает, что если ему и не удаётся взять контроль над мимикой до того, как он омрачится, то она этого хоть не увидит.       «Подрабатываю в Бочке везде, где можно».       «Как рассмотришь вариант, что ты меня заинтересовал?»       Если набраться смелости и задать зудящий в мозгу вопрос напрямую, — «а не проститутка ли ты часом?» — то отрицательный ответ можно будет получить самым необычным, но в то же время эффективным способом: будучи скинутым с лестницы. Если не повезёт, то перед этим ему в лицо ещё плеснут кипящей воды и отправят в короткий полёт со ступеней с выпирающим из штанов ножом.       Вариант кажется логичным, но исход, в котором Имоджен устраивает ему засаду, в сравнении с этим куда более щадящий.       В Бочке тела не считаются чем-то сакральным. Окажись такая трактовка происходящего верна, Каз бы, скорее всего, воспользовался возможностью, утолил голод, рождённый из сползшей с девичьего плеча лямки и светила огня, пляшущего на коричневой коже земенской танцовщицы. Как, наверное, притягательно смотрелись бы на нагом теле Имоджен её взмокшие оранжевые завитки, как до ядовитой боли прекрасна она бы была, открывшись ему как женщина.       Каз возводит взор вверх и думает, что потолок напоминает крышки гроба.       Потому что эта комната и стала бы его гробом: он не выдержит такого. Его тело, сломанное и покалеченное дрянью разлагающейся плоти, не выдержит.       «Но я сильнее этого. Я пересилю это», — стучит в голове набатом недавнее обещание самому себе.       — Кем ты подрабатываешь? — Каз надеется, что она не так давно в Кеттердаме. Для кого-то это обычный интерес, возможность поддержать диалог, но в Бочке его поведение куда больше смахивает на настойчивый допрос.       Неважно, сколько Имоджен здесь: она всё равно не подмечает ничего дурного в нём.       — Иногда коммивояжером у небольших компаний, иногда помощницей на кухне в трактире. Основной доход всегда от гонорара после поединков.       Мысленно Каз облегченно вздыхает и возводит глаза к небу. Версия с проституцией отпадает.       Смотрит: руки у Имоджен тонкие. Белые — почти как у него. На таких белилах кровь ярче румян. Стоит лишь поцарапать — и алый след заискрится, словно гранат на лунном серебре.       Но они красивы без крови, благоухают в этой непорочной чистоте, лишь чертежи мелких царапин на костяшках всплывают небольшими помехами.       — Ты пьёшь чай с сахаром, Каз?       Ему хочется отключить разум. Хотя бы ненадолго.       Каз укладывает трость рядом, прежде чем положить ладони на согнутые колени.       — А как пьёшь ты? — учтиво интересуется он, вдыхая кислинку струящегося паром каркаде.       — С одним кубиком, — незатейливо отвечает Имоджен.       Каз струнно-напряжённо кивает. Скорее себе, чем ей.       — Тогда и мне один, — выдаёт он, пытаясь, поёрзав, расслабиться на пуфике. Пока она возится с сахаром, Каз не нарочито блуждает взглядом по подоконнику и, описав подбородком дугу, подмечает: — У тебя маки растут.       Имоджен рефлекторно оборачивается на горшок с цветами. Глядит на него секунду, две. Белые пальцы вдруг тянутся, методично перебирают глухо шуршащие сангиновые лепестки маков. Раскосый солнечный луч ластится к её белёсой длани одомашненным зверем, струится по коже, и Имоджен впервые выглядит такой простой, такой умиротворённой, столь не похожей на ту одичавшую плутовку, что сечёт наотмашь своих противников на ринге.       Она выглядит домашней, и эта трансформация воистину потрясает.       Каз хочет наблюдать за этим дольше, но вместо того торопливо и бесшумно разворачивает поднос с чаем, незаметно меняя чашки местами. На маки, на деле, ему с самого начала всё равно.       — Они подходят мне, — Имоджен говорит, не поднимая на него глаз. Слова проплывают в воздухе над чашами чая, застывая в невесомости.       Подходят. Каз и не поспорит. Не сможет. Даже если в его жизненных ориентирах такая эфемерная информация не предусмотрена.       Чашка звякает в её тонких пальцах. Имоджен подносит её к губам, делает первый глоток и остаётся жива. Ни намёка на то, что она умудряется подспудно отравить чай, пока он того не видит.       Сомнения оказываются сильнее увиденного. Вполне вероятно, что она с самого начала предусматривает его аферу со сменой чашек и сыпет яд в свой же чай, а он, всё ещё наивный, не выросший из уверенности в свою пресловутую хитрость, водится на её лисью уловку и услужливо тянет отраву к себе.       Каз нервно лицезрит своё отражение в напитке, прежде чем сделать первый глоток. Надуманная горечь скользит по языку, стекаясь к горлу.       Яд на вкус кисло-сладкий. Такой, каким и положено быть каркаде.       И Каз позволяет себе расслабиться.       — Не опускай руку после удара.       Имоджен вопрошающе изгибает бровь.       — Что? — не сразу улавливает она, согревающая замёрзшие пальцы о чашу.       — Я заметил, что во время поединков ты часто опускаешь руку после удара. Это классическая ошибка боксёров, особенно после джеба. Оставляет открытым подбородок, и опытный соперник может этим воспользоваться.       Слова выходят из него камнями, царапающими стенки горла, но вопреки тому Каз возводит на неё абсолютно спокойные глаза.       — Ты хороший боец, Имоджен, — сознаётся он неожиданно как для неё, так и для себя, — но в вопросах драки доверься бандиту. Даже если он младше тебя.       В её взгляде, глубоком сияющем омуте из агата и изумруда, плещется придушенное недоумение. Волей неволей Каз таки оставляет впечатление самого настоящего чудака, но разве не этим ему удаётся её заинтересовать, раз она так беспечно зовёт его к себе, едва успев познакомиться?       Как вдруг Имоджен как бы невзначай прерывает чахлое безмолвие смешком.       — Я запомню, — благодарно обещает она, вновь принимаясь за чай.       Каз тоже запомнит. Много чего запомнит: белую руку на красных лепестках мака, еле заметную рыжую спираль волосинки у его чашки.       Каз смотрит на своё отражение в чае. Оттуда он посылает самому себе безмятежную улыбку, насилу заметную, но мгновением ранее появившуюся для — или всё же из-за? — Имоджен. Быть может, ему таки стоит принести ей что-то лучше спрятанного пистолета.       У неё красивое тело. Каз не знает, генетика ли это или результат изнурительных тренировок, благодаря которым ей удаётся обрести мышцы и рельеф, нисколько не портящие в ней женственность. Он как противовес ей — нескладный и тощий, почти щуплый. В зеркале перед собой, помимо трещин на стенах и холодных тонов, Каз видит то, к чему привыкает заново уже не первый год. Телосложение насилу косит под воинское. Такое больше захочется окрестить осуждающим «тебя бы откормить». Шрамы — от драк и чумы — следствия прошлого, которое он хочет забыть, но забудешь ли такое?       Сломанная нога портит общую картину сильнее всего, добавляет гротескности. Снисходительное «калека» так и рвётся из тишины, из каждой трещины.       Стоит открыть рот — голос вторит ноге.       Говорят, в его период голосам парней свойственно меняться, обретать глубину, взрослость. Каз не знает, как должен звучать его родной голос: он меняется после эпидемии, превращается в скрежет, который с возрастом становится невыносимее. С такими темпами, если ему удастся дожить до тридцати, Каз предпочтёт стать либо немногословным, либо и вовсе немым.       «Разве тут не должны расти волосы?» — палец чертит контур от скулы до подбородка. Оба гладкие. В его возрасте у многих начинает пробиваться первая щетина.       Каз смотрит на своё лицо. Никто его не увидит и не осудит, но рука, дрогнув, так и тянется закрыть своё отражение, заслонить чем-то, прозвать эту модификацию громоздкой осечкой на грани незримой мутации.       Он выглядит старше своих лет. Его глазам сотня и больше.       Его телу нет даже четырнадцати.       Невероятно, как Имоджен догадывается, что он младше неё.       Каз черпает в ладони воду и плещет себе в лицо с какой-то нервозностью, будто двигаясь наперегонки с кем-то невидимым. Вода холодная. Не освежающая — выбивающая из колеи, возвращающая рывком в опостылевшую реальность, где не остаётся места житейскому самоуничижению. Напоминает чем-то слой плотной ткани, который резво сдирают с лампы: хочешь не хочешь, а служит отрезвительной пощёчиной.       Его тело способно драться. Не это ль главное? Щетина и роман с Имоджен не помогут отомстить за Джорди.       С другой стороны, призрак брата не появляется, не теребит его, не напоминает о себе, — «я же важнее, она будет лишь отвлекать тебя!» — и для Каза это своего рода зелёный свет. Позволение. Привычка подчиняться кому-то — она всё ещё глубоко внутри, под кожей, всажена так, что приходится сдирать шкуру, чтобы вытащить этого паразита.       Прошлой ночью он засыпает без перчаток.       Простая проверка на прочность. Для себя. Не более (но сознание настойчиво повторяет: «ради Имоджен»).       В полудрёме слышен едкий смех Шрама, почти над ухом. Каз успевает подорваться прежде, чем он касается его голых пальцев, хватает за скрытое одеждой запястье и с хрустом ломает верещавшему Отбросу руку. Больше его никто не трогает.       Мимолётные жесты он учится воспроизводить без перчаток. Если посмотреть на его попытки под другим ракурсом, который не включает в себя борьбу за право и возможность беспрепятственно прикасаться к кому-то, то в этом можно отыскать свои достоинства: в банде не редко шутят над его манией скрывать руки, но если шутки Каз ещё в состоянии стерпеть, то на озабоченные вопросы о постоянной надобности носить перчатки придумать отговорку намного сложнее. Слухи в Бочке разлетаются с ошеломительной скоростью. С такими темпами кому-то с извилинами не составит труда понять, что перчатки в его случае вовсе не предмет эстетики.       В один день Каз высекает ножом мелкие порезы на пальцах чёрной ткани. Это решение приходит одновременно со спонтанной идеей посидеть за карточной игрой с уязвимо-голыми руками. Сквозь узкие прорехи он щупает текстуру картона, из которого сделаны карты, шероховатую древесину, из которого сделан стол, и даже пыль за последние четыре года обретает значимость и вес.       До этого Каз снимает перчатки лишь в единстве с собой. Предметы для осязания резко сужаются. Он забывает не только ощущение мягкости человеческой кожи. Кажется, даже прочность столешницы становится для него этаким открытием.       — О-о-о-о, Бреккер, и ты тут.       Чей-то голос настойчиво, практически как надоедливая мошкара, звенит над ним в сотне неведомых фальцетов, царапает затылок наждачным водопадом.       С чего бы ему не быть тут? Это его игорный клуб.       Каз не удивляется, завидев в толпе посетителей возвысившуюся над ним Юту — молодую хедьютку из маленького борделя, которым владеют Отбросы. Ничего удивительного в том, что им дают такую свободу передвижения и даже позволяют посещать «Клуб Воронов»: никто из них не работает не по своей воле.       Каз не фырчит, не порицает их выбор, — деньги всё же есть деньги, грязные или чистые, как их ни добывай — но конкретно эта персона сравнима с жуком, которого так и хочется задавить, размазать по стене до склизкого месива и снова вернуться в игральный зал, точно ничего и не происходило. Наверняка она, выискивая из тёмного угла новую жертву, подмечает издалека, как он выигрывает очередную ставку, и решает воспользоваться возможностью опустошить его карманы через постель.       — Не до тебя, — цедит Каз раздражённо, предусмотрительно подвинувшись ближе к столу. В прошлый раз она смачно шлёпнулась своими бёдрами ему на колени, наплевав на разницу не только в их возрасте, а ещё и в весовой категории, и где-то неделю ноги Каза немилостиво напоминали ему о случившемся.       Но Юта только заливисто хохочет, откидывая голову.       Неужто она ещё и пьяна? Юта и трезвой не особо-то приятная дама, а в пьяном состоянии она здорово рискует уйти от него с ножом между рёбрами.       Сильная женская ручища внезапно обхватывает его локоть.       Сердце в ответ на то действо громыхает. Каз рвано вдыхает спёртый воздух, вовремя успокаивая себя тем, что голой кожи эта дура не касается.       — Не бзи, невинная ягдка. У тбя была тяжё-ё-ё-ёлая игра, нада расслабица, — скабрезно смеётся Юта в попытке утянуть его из-за стола.       «Педофилка грёбаная, тебе двадцать девять!» — чуть было не разражается схватившийся за столешницу четырнадцатилетний Каз, с тихим ужасом лицезря, как её пальцы скользят по ткани одежды до оголённого запястья.       — Эй-эй! Ют, отпусти его!       Басовитый голос за ними заставляет что Каза, что его нерадивую недоспутницу синхронно обернуться.       Протиснувшийся сквозь толпу Гривс, один из Отбросов с сомнительной — или скорее смехотворно-абсурдной — репутацией бандита-мудреца, задорно усмехается куртизанке, прежде чем кинуть ей скрученный свёрток крюге. Юта тянет благоговейное «о-о-о» и сноровисто ловит желанную добычу.       — Э, тут многовато, — в полупьяном бреду хмуро бормочет она, потрусив деньгами в воздухе.       — Сегодня не один Бреккер словил куш, я просто щедрее, — чванливо отвечает Гривс, и, смягчившись, нацепив машкеру театральной нежности, проводит ладонью по соблазнительно выпирающим лопаткам Юты. — Возвращайся в приватную комнату, liebe. Я приду через час.       Юта становится шёлковой кошкой во мгновение ока. Молочно-белые пальцы тянутся, ложатся на вульгарно-алые губы, и фальшивый румянец на её щеках будто становится настоящим.       Когда она теряется в толпе, Каз облегчённо выдыхает.       — Ты либо безмозглый шкет, раз упускаешь такую возможность, либо напялил пояс верности и хранишь себя для своей таинственной рыжули, — бьют хлыстом нежданные слова Гривса. Каз, оторопевший от услышанного, лихорадочно возводит на Отброса глаза, на что тот посылает ему самодовольную улыбку. — Ну-ну, не парься. Рюкер мне рассказал про ваши гляделки на ринге. В банде такие вещи разлетаются быстро.       К горлу подступает комок. Неистовство ненасытно впивается в него.       В следующий раз он скрутит Рюкеру язык в прочнейший узел.       Гривс поводит плечом, разминая затёкшие мышцы. В свете ламп он похож на большого медведя, пока что абсолютно безобидного и открытого для разговора.       Каз смотрит на него и молчит. Смотрит как на стену, которую невозможно пробить. Наверное, он выглядит точно так же в его глазах.       — Пошли за мной, — буднично зовёт его за собой Гривс, широким жестом руки обводя едва ли не весь игорный зал и показывая наверх. Он даже не дожидается его реакции, не убеждается, что Каз и впрямь пойдёт за ним, а не останется у стола по подростковой упёртости, и шагает тяжеловесной поступью к лестнице.       Шествующий за Гривсом Каз мрачнеет. «Клуб Воронов» принадлежит ему, но иногда кажется, что в нём кто угодно хозяин, но только не он.       Пока людская ватага остаётся там, на свету, он кутается в тень, надевает пожизненную парчу любого бандита. Ступени скрипят под ним, — или под Гривсом — и в голове вместе со стрекотом крови раздаётся пьяное ворчание Хаскеля, журящего его за то, что он не додумывается сделать ремонт в своём игорном доме. Ворчание, к слову, пьяное потому, что Хаскель снова умудряется напиться, причём алкоголь по большей части куплен на деньги, полученные от «Клуба Воронов».       На крыше игорного дома расположена терраса. Название чересчур высокопарное для места, где из всей гарнитуры — обшарпанный древний диван и стол, который рухнет даже от чашки кофе.       Другое дело, что с крыши Кеттердам предстаёт другим.       В нём кипит жизнь. Как поток, куда-то спешащий и не останавливающийся, исправно циркулирующий в рамках расширяющейся системы.       В нём элита смешивается с плебеями. Высший класс с низшим. Канальные крысы с политиками, которые ещё утром бьют кулаками об стол и рвут горло до асфиксии, что с развратом Бочки пора бы покончить.       Каз вдыхает аромат ночи.       Он отвратителен. Всё в Бочке отвратительно, но там, по ту сторону горбатого моста, эта мерзость старательно скрывается за людской моралью и прочим, что для Кеттердама издавна чуждо.       Гривс зажимает в зубах сигару. Из зажигалки-пистолета вспархивает на волю беспокойной крохой огонёк, ластится о чернеющий кончик, и Отброс с шумом вдыхает никотин, впускает в себя, будто тот его верный товарищ. Стиснув сигару двумя пальцами, Гривс выпускает дым сизыми серпантинами, практически мгновенно тлеющими в воздухе.       — Я бы и тебе предложил, да вот только не уверен, — басит он. — Но ты не волнуйся, Каз. Я и о тебе позаботился, чтобы ты не скучал. Что будешь: карамельку или барбариску?       — Собираешься меня высмеять в моём же клубе? — вдруг, с ходу, чуть не срываясь на рёв, и тут же жадно тянет к Гривсу руку. — Дай.       Опыт в курении у Каза нулевой.       В двенадцать с половиной, глядя на Клейна, он впервые задумывается над тем, что мужчина с сигарой выглядит весьма изящно. Однажды Каз, вторя ему, стоит у ступеней Клёпки и неотрывно смотрит в даль, стиснув в зубах самую дешёвую сигару, которую только удаётся незаметно украсть из кармана простофили. Всё бы ничего, но так некстати объявившийся Майло сразу пускает его на смех: сигару Каз не зажигает, и за свою ничтожную попытку покрасоваться он чуть было не получает коротко-лаконичное бандитское прозвище «Петух».       Полтора года спустя четырнадцатилетний Каз тянется к огоньку на кончике зажигалки. Выданная Гривсом сигара в его зубах загорается.       Каз резко втягивает в себя и…       …и разражается громким надрывным кашлем.       — Мдэ, херня идея, — скептично выдаёт Гривс.       А после замахивается своей размашистой медвежьей рукой и со всей дури лупит Каза по спине.       От удара глаза норовят слететь с орбит, зубы больно клацают друг о друга, а несчастная сигара слетает с его рта. Совершив пару кувырков в воздухе, та теряется, и алеющий конец на прощание сверкает в ледяном лунном мерцании, чтобы следом исчезнуть на неровной земле.       Завалившись на парапет, тяжело дышащий Каз смотрит на толпу зевак сквозь влажную рябь.       «Вашу ж мать», — озлобленно-жалостливо проносится в чертогах сознания.       Гривс утешающе, почти по-отечески, хлопает его по спине. Либо же по тому, что от неё остаётся.       — А мог бы послушно кушать свою карамельку, — не в тон добродушно подмечает он.       — Иди к чёрту, Гривс, — на удивление невозмутимо извергает Каз в ответ.       — Я уже с чёртом, Бреккер. Помогаю ему не подохнуть от первой сигареты. Гезен, как будто дешёвый анекдот какой-то.       Каз надсадно хрипит. Что о нём думает Джорди, следящий за всем этим в облике духа? Прошло четыре года, как его брата больше нет рядом, а план расплаты не продвигается ни на шаг. Вместо того он разваливается на холодном парапете, не сумев побороть первую затяжку.       Сплошные неопределённость и сумбур. Ещё больше — смуты. Мысли о брате давно перестают вызывать тоску, лишь угнетают и напоминают, что он делает слишком мало.       Порой Каз ловит себя на том, что не хочет вспоминать Джорди.       «Ты либо безмозглый шкет, раз упускаешь такую возможность, либо напялил пояс верности и хранишь себя для своей таинственной рыжули».       Думать об Имоджен, как ни странно, приятнее, вот только так некстати сорванное с Гривса «своей» искажает это ощущение. Подходящего термина, чтобы объяснить кому-то, — а в первую очередь самому себе — кем она ему приходится, Каз не находит. Любовный интерес? Близко. Не хватает нескольких шагов, чтобы стало не просто близко, а уже впритык к правде.       Каз приходит к ней в пансион трижды. Один раз Имоджен даёт не столь расплывчатый ответ на вопрос, для чего она зовёт его к себе.       «На ринге ты показался мне весьма… забавным».       И Казу он не по душе. Казу впору откреститься от такого определения своей личности: забавным можно звать лапоухого щенка на улице, запутавшегося о свои штаны ребёнка и Хаскеля, когда он всё же перебарщивает с алкоголем. Каз Бреккер, зарабатывающий репутацию драками и грабежами, под такую характеристику априори не подходит.       Гривс снова выдыхает клубы дыма из губ.       — Женщины опасны, — делится он умозаключением.       Каз фырчит.       — Меня пыталась изнасиловать тётка старше лет на пятнадцать, да ещё и после содрав за это деньги, так что спорить не буду.       — Бедный малыш. Злая тётя Юта пыталась затащить его в постель вовсе не для того, чтобы почитать сказку на ночь, — дурашливо смеётся Гривс, сверкнув во мраке ночи голубизной раскосых глаз. — Но я не об этом. Не о Юте. Скажи-ка, Каз: ты знаешь, почему бандиты в большинстве случаев предпочитают менять женщин как перчатки?       — Мужская потребность, полагаю? — безучастно подмечает Каз.       — И это тоже, — отмахивается Гривс, как от чего-то неважного. — Есть и другая причина. Если дашь женщине стать частью своей обыденности, впустишь в свою рутинную жизнь, то потом тяжело будет сосредоточиться на других вещах. Ты привяжешься к ней. Как к лишнему грузу, который отвлекает от дел. А если постоянно менять, не давая глубокой привязанности закрепиться, то можно оставить всё так, как уже есть — без лишних эмоций и обязательств. Видишь?       Гривс кидает окурок сигары вниз. Если Каз не ошибается, он падает аккурат на шляпу какого-то старого господина.       — Вроде бы всё просто, но на деле непросто, — философствует он дальше, проводя странного пепельного цвета пятерней по парапету. — За свои сорок семь лет я провёл ночи уже с четырнадцатью. С кем-то даже по несколько раз, если понравились. Просто переспали, выпили по бокалу бренди, посмеялись и разошлись без обязательств.       — Смотрю, ты уже выпил, раз решил посвятить меня в свои влажные похождения, Гривс, — флегматично бормочет Каз.       И за это соратник пару раз несильно стучит кулаком по его голове.       — Опилки у тебя там, Бреккер! А должны быть мозги, — внезапно сердится на него Гривс, пока Каз недовольно поправляет взъерошенные его стараниями волосы. — Сразу видно, что не мужчина, а мальчик. Я ему про важные вещи, а у него одно только на уме.       Ветер проносится, ерошит короткие бурые лохмы старшего Отброса.       Каз не соврёт: он понимает, что хочет донести до него Гривс. Понимает. Не глуп же, пускай кто-то из банды думает иначе и видит в нём лишь самого младшего среди их свиты.       Но будет ли он бандитом всю свою жизнь? Захочет ли остаться на этой стезе после того, как убийца его брата ответит за все их страдания, или же оставит это, заживёт иначе в бесчисленных попытках перекроить тронувшийся рассудок под того мальчика, которым он был задолго до того, как ноги привели его к Отбросам?       Думать о таком инфантильно, но Каз всё равно думает: он бы мог уйти, чтобы быть с Имоджен.       Он бы переборол болезнь. Он бы снял перчатки.       Ему хочется верить, что это стоит того. Она стоит.       — У меня есть скелеты в шкафу, — надтреснуто срывается с обманчиво-спокойного Гривса, когда он смотрит на поток людей. — Есть секреты. И каждый раз, когда мне хочется бросить всё и провести остаток жизни с кем-то, я спрашиваю себя: «эй, старина, а ты расскажешь ей?». И ответом всегда становится «нет». С таким кредо жить вместе нельзя, Бреккер. Это третья причина, почему мало кто из Отбросов решается выбрать одну женщину на всю жизнь вместо того, чтобы искать утешение на каждую ночь. Но это мои суждения, моя философия. Основную причину ты уже услышал.       «А ты расскажешь ей?»       «Расскажешь Имоджен свой главный секрет, Каз?»       Каз отмахивается. Вопрос задан поспешно. Они знакомы… сколько там? С какого дня считать? С того, когда она атакует бутылкой парня из Портовых Лезвий? Когда он впервые видит её на ринге?       Всё ведь просто. Да или нет. Другого не дано.       Но Каз всё равно теряется.       «Вот тебе и повод для размышлений на досуге».       — Поэтому сто раз думай, прежде чем потакать прихотям переходного возраста. Для тебя открыт любой бордель, как и для каждого из нас. Если у тебя с рыжулей будет всё серьёзно, то делай всё возможное, хоть рви с себя три шкуры, чтобы Хаскель не решил, будто это сказалось на твоей работоспособности. А иначе…       Гривс многозначительно давит грузным кулаком ковылявшего по парапету термита.