Прекрасный принц

Что значит быть идеальным? Быть совершенным? Абсолютным? Каково это всегда соответствовать тому, чего от тебя ожидают? Это сложно. Безумно трудно. Быть лицемером. Даже лицемеры должны чем-то подпитываться и откуда-то брать силы. Об этом думал Химчан рассматривая себя в зеркало перед выступлением. А ещё о том, что трудно быть старшим. Трудно быть заменой Ёнгука. Чёрный костюм сидел на нём идеально. Безупречная красота лица, подчеркнутая профессиональным макияжем. Туфли, начищенные до блеска. Весь образ продуман до мелочей. Каждый из мемберов был таким. Идеально отрепетированные движения танца, безупречный вокал. Выверенным было каждое движение, каждый взгляд. Они не должны его подвести. Сегодня и, к сожалению, уже не в первый раз они выступают без лидера группы. Химчан тоскует. Он хочет к нему. Не хочет быть никакой дурацкой заменой. Тем более, что заменить Бана невозможно. Ни для других. Ни для себя. Но они должны справляться. От этого тошно. От того, что нельзя показывать свои чувства, когда внутри всё выгорает от волнения за Ёнгука. И чем больнее Химчану, тем шире его улыбка, которая отражается нездоровым блеском в глазах. Да, этот блеск не от радости. Ему хочется плакать. Кричать и крушить всё вокруг. Он хочет увидеть его, своего лидера, друга, любимого. После того, как Ёнгука положили на лечение, им запретили с ним видеться. Для эффективности лечения. Какая тут эффективность? Для кого? Химчану казалось, что ещё немного и он сам окажется в той же больнице. Сойдёт с ума от беспокойства за Ёнгука. Он был уверен, что Бан чувствовал себя не лучше, оторванный от семьи и друзей. Но так плохо, как сегодня Химчану не было ещё ни разу из всех предыдущих дней. Беспокойство грызло изнутри. Но нужно потерпеть ещё немного. Подошёл Чоноп. Он всегда чувствовал Химчана лучше других. Мун положил ладони на плечи одногруппника, предварительно сняв даже отключенные наушник и микрофон. — Поезжай к нему после выступления, — тихо произнёс Чоноп, слегка наклонившись к Химчану. Вокруг суетился стафф. Химчан смотрел в глаза друга и молчал. Ему казалось, что если он откроет сейчас рот и скажет хотя бы слово, жалея себя, то впадёт в истерику и уже не сможет остановиться. Он чувствовал, как крепко до боли ладони Чонопа сжали его плечи. Не отрывая взгляда, Мун слегка кивнул, как будто и без слов понимал всю ситуацию. Хим едва заметно кивнул в ответ, широко улыбнувшись. Ему казалось, что эта красивая фальшивая улыбка навсегда приросла к его лицу. Через один номер объявили их выступление на очередном глупом шоу поп-звёзд для безжалостной корейской публики. Он двигался механически безупречно отточенными заученными движениями. За что был благодарен беспощадному на танцевальных тренировках Муну. Химчану делали комплименты. Он похудел и стал лучше в танцах. Только Чоноп знал, что ему просто кусок не лез в горло. Спасая друга от бессонницы, Мун оставлял его дополнительно после тренировки, доводя до полного изнеможения. Пока в голове Химчана не оставалось ни одной мысли. Тогда он принимал наспех душ и падал замертво на кровать. Химчан всё решил для себя. Он поедет в больницу сразу после шоу. Только эта мысль держала его на плаву. И плевать ему на запреты. Чоноп отвлекал внимание публики на себя на случай, если Химчан ошибётся. Для него это не составляло большого труда. В жилетке на голое тело он был великолепен. Каждый взгляд, каждое движение бёдер вызывали ответный визг из зала. Но Химчан не ошибся, глядя в напряженную спину такому стойкому ради него Чонопу. Он уверенно исполнил свою партию в песне лишь немного уступив в звучании Дэхёну и Ёндже. И реп Зело был идеален, как всегда. Смолкли последние аккорды. Зал встречал их аплодисментами. Мемберы поклонились и скрылись за кулисами, чтобы через некоторое время снова вернуться. Химчана подтряхивало. Чоноп взял его за руку, сжал крепко. — Как я попаду туда? Никого же не пускают. — Я кое с кем договорился. Химчан насторожился. — Сегодня в ночь дежурит моя знакомая медсестра. Я попросил её нам помочь. — А если поймают? Ты понимаешь, что она лишится работы? — Понимаю и она понимает, — брови Чонопа выразительно поднялись вверх. — Как ты можешь? Она не твоя знакомая. Она твоя фанатка. Пользоваться в своих корыстных целях фанатской любовью? — Я могу это сделать ради тебя и Гука, потому что тоже считаю такое лечение не совсем верным. И ты сможешь. Понял? Химчан смотрел на такого повзрослевшего Чонопа с болезненным удивлением. Как всё-таки их потрепал мир шоу-бизнеса. — Подойдёшь с чёрного входа. Её номер я скинул тебе смской. Дальше, как в шпионских фильмах, — он усмехнулся, — она даст тебе халат с бейджем одного из докторов и проведёт в отделение. Прикинешься врачом. Да, и не забудь очки. — Спасибо. Спасибо тебе за всё, Чоноп, — отозвался Химчан, в ответ пожимая его ладонь. И снова выход, восторженные крики зала и глупые, впрочем, как и всегда, вопросы ведущего на шоу. Химчан держится. Ему есть ради чего держаться. Чоноп приобнимает его за плечо, добавляя капельку незапланированного фансервиса к сегодняшнему выступлению. Чем вызывает новую волну восторгов и криков. Он сегодня особенно разговорчив и обаятелен в отличии от друга. Он всё понимает. Химчан устал и скучает по Ёнгуку. Удивление проскальзывает даже в улыбках других мемберов. Им действительны интересны мотивы сегодняшнего странного, в смысле больше обычного, Чонопа и какого-то не своего Химчана. Но им не скажут. Оп не скажет, а Химу не до этого. Он застыл с приклееной к лицу улыбкой и считает про себя секунды. Ладонь Чонопа такая тёплая на плече, но от волнения кожа под ней потеет. Химчан верит ему, потому что больше некому. Не стоит в это вмешивать остальных мемберов: Чунхон слишком мал, Дэхён всё принимает близко к сердцу, а Ёндже расстроится, если будет плохо Дэхёну. А так и будет, потому что всё в его недавно устоявшемся мире, к которому он только стал привыкать, должно оставаться неизменным. Химчан с Ёнгуком, как атланты держащие небо, должны оставаться неизменно на своих местах. Как столпы, на которых держится их группа, должны быть непоколебимы. Но даже такие основы иногда шатаются. Ведущий задаёт ему вопрос. Химчан продолжает улыбаться и молчит, потому что прослушал за своими размышлениями, чего от него хотят. Зал сегодня слишком шумный, а софиты слишком яркие. Инициативу перехватывает Чоноп: — Да. Любимый напиток Химчана — это кофе. Кофе в постель. Это такая игра. И Хим знает её правила. Просто надо собраться. Ведущий смеётся, ожидая реакции Кима. Тот вздрагивает и отвечает, заранее заготовленной фразой: — Да? Тогда почему я разношу его в ваши комнаты по утрам. — Потому что любишь, — смеётся Дэхён. — Да. Это правда. Химчан очень любит младшеньких и очень о нас всех заботится, — заканчивает Чунхён. Зал аплодирует. Мемберы кланяются и покидают сцену. За кулисами полно народу. Не протолкнуться. Химчан не теряя времени пробирается к выходу. Его не волнует даже то, что он не переоделся. Не хочется тратить время на гримёрку. Он берёт такси до их общежития, выходит к чёрному входу. Просит водителя ехать быстрее. Домой забегает только, чтобы взять ключи с крючка в прихожей. И пускается в дорогу. Она ему хорошо известна, как и место возле лесополосы недалеко от стен больницы. Химчан приезжал сюда не один раз, в надежде увидеть Ёнгука хотя бы на прогулке издалека. Но всё напрасно. Он не выходил гулять на территорию больницы. В такие моменты страшные мысли лезли Киму в голову. Он оставил машину в старом месте. И отправил смску по нужному номеру. Был поздний вечер, рабочий день давно закончился, медработники разъехались по домам, остался только дежурный состав. Молоденькая хрупкая девушка незаметно проскользнула в сад, подошла к металлической двери на заднем дворе. Ею пользовались при доставке продуктов и метикаментов. Она отперла тяжёлый засов, дверь легонько скрипнула и открылась. Он был там… Красавец Химчан. Её биас. Это правда, что Чоноп воспользовался слепой фанатской любовью, только любила она Химчана. Только такой порядочный человек никогда бы не обратился к простой медсестре с подобной просьбой. А Чоноп смог. Ради друга. В конце концов, на то они и друзья, чтобы в сложный момент помочь сделать то, чего мы сами не можем. Химчан и не замечал её, скромно стоящую в первых рядах на концертах. Да, она и не стремилась к этому. Просто скромно подходила к нему за автографом с каждым новым альбомом, и он улыбался ей доброй улыбкой, спрашивал имя, чтобы написать его без ошибок. Отвечал на пару вопросов, с благодарностью принимал подарки. Мелочь, а приятно. Однажды она подарила ему чехол для телефона с его собственным изображением. Тогда эта фишка только вошла в моду. И угодила с подарком. Такому нарциссу, как Хим, это подошло идеально. Вскоре соцсети заполнили его фото, пытающегося снимать самого себя через отражение в зеркале. И в руках у него был телефон с её чехлом. Это делало девушку бесконечно счастливой. А вопросы на фансайнах она задавала всегда одни и те же. О самочувствии. Как чувствует себя Химчан. Не болеет ли? Всё у него хорошо? И напоследок всегда желала здоровья. У него, если судить по ответам и широкой красивой улыбке, всегда всё было хорошо. Но только сегодня не очень. Как и в последнее время. Она приметила его несколько недель назад, когда выходила, чтобы впустить доставщика питьевой воды.Тогда Ёнгука только привезли к ним в больницу. Химчан стоял у лесополосы на противоположной стороне дороги немного за поворотом. Он был красив, как и всегда. Только не улыбался. Да и к чему ему притворяться перед самим собой? Он не пытался выглядеть лучше, чем чувствовал себя. Беспокойство отражалось на его красивом лице. Беспокойство и смятение. И девушке этот, настоящий Химчан стал ещё более дорог, чем прежде. Так что она первая предложила свою помощь. Выпросила у подруги емейл Чонопа. Бог знает, как та его раздобыла. Одно слово фанатка. Даже похуже её самой будет. У нее-то не было емейла Химчана. Она написала Опу. Сказала кто она и где работает. Спросила, чем может помочь Химу, объяснив, что ни один раз видела его у стен больницы обеспокоенного. Они созвонились. Голос Чонопа был удивленным тогда по телефону. И она подумала, что он ничего не знал о вечерних визитах друга. Чоноп предложил встретиться побыстрее лично. Она не испытывала радости и ложных надежд по этому поводу, просто хотела помочь. Так и созрел их план сегодняшних действий. Издалека в темноте сейчас она видела только светлое пятно автомобиля, но знала, что Химчан на месте.Он прислал ей смс. Когда он подошёл ближе, она поняла причину, почему не сразу увидела его — Ким был в черном костюме, так спешил, что не переоделся после выступления, которое она смотрела в прямом эфире на работе. Смотрела и не верила, что он сегодня предстанет перед ней лично. И вот он здесь. Напряжённо вглядывается в её лицо. Потом узнавание мелькает в его взгляде. — Мне кажется знакомым ваше лицо. — Да. Мы встречались. — Должно быть, на фансайнах, — скорее утверждение, чем вопрос. У Химчана была неплохая память на лица. — Да, — она была немногословна от робости перед своим божеством. Ким неожиданно поклонился: — Спасибо, что помогаете. Это такой риск с вашей стороны. Девушка поспешно замахала руками: — Не стоит благодарить. Думаю мой риск того стоит. — Чем мы сможем отплатить вам? — Чоноп дал мне автограф и обещал в кино сводить. Будем в расчёте. — Не равноценный обмен. — Кому как, — уклончиво ответила девушка. Она не будет говорить ему, что хочет его автограф и можно прямо на сердце, хотя там и так давно выгравировано — Ким Химчан. Разве, что раскрасить цветной ручкой поверх. Например, красной. Но она не скажет и не попросит, потому что он говорит сейчас с ней, а сам тревожно обводит взглядом окна второго этажа, там, где палата Ёнгука. Нельзя терять время. Медсестра пропускает его внутрь двора, протягивает халат с бейджем. Он впору Химчану. Девушка улыбается — она угадала с размером. — Пойдёмте. После десяти вечера ворота и выходы ставятся на сигнализацию, так что выпустить я вас смогу только утром в шесть. Вечерний обход уже был. Вам не о чем беспокоиться. Он перевел на неё взгляд: — В этой ситуации я больше беспокоюсь за вас. Девушка засмущалась. Даже в такой ситуации Ким продолжал думать и о других людях. — Всё должно быть хорошо, — заверила она. — Я тоже на это надеюсь, — тихо отозвался Химчан. Он достал из внутреннего кармана пиджака очки. — Врач, который сегодня дежурит, не покидает ординаторскую без лишней необходимости. Чаще всего он спит там на диване до утра. У вас будет достаточно времени, чтобы пообщаться. — А камера…в палате есть камера? — Нет, слава богу. Иначе я бы не смогла вам помочь. У меня нет доступа к комнате охраны. Это могло бы вызвать лишние подозрения. — Значит, нам повезло. — Да. Ему не требуется круглосуточное наблюдение. — Пожалуйста, пойдёмте. — Хорошо, — она понимала его нетерпение. Они вошли в отделение, прошли сестринский пост. Кругом была тишина. Девушка провела Химчана на второй этаж, указала на нужную комнату. — Коридор просматривается камерой, пожалуйста, когда подойдёте к палате, не оборачивайтесь. Старайтесь держаться спиной к концу коридора. Химчан кивнул. Он всё запомнил и был ей благодарен, но ожидание встречи становилось уже невыносимым. — Дальше я не пойду с вами. Девушка протянула ему планшетку с прикреплёнными зажимом листами. — Вам идёт, доктор Ким, — она окинула его одобрительным взглядом. — Да, и не стучите в дверь. Врачи здесь всегда заходят без стука. Он нервно улыбнулся в ответ и дальше пошёл один. Повернул за угол и остановился перед палатой Ёнгука. Помедлив лишь пару секунд, чтобы собраться с духом, он взялся за ручку и, толкнув её, вошёл внутрь. Палата встретила его тишиной и полумраком. Быть может, Ёнгук уже спит. Хим сделал шаг вперёд, и что-то зашуршало под подошвой туфель. Химчан опустил взгляд под ноги и увидел скомканную бумажку. Потом ещё одну и ещё. Они были здесь повсюду. Валялись на полу, исписанные рукой Ёнгка. Такая знакомая картина. Он по привычке наклонился и поднял лист, как делал до этого множество раз. Бережно расправил его на планшетке ладонью. Наклонился и поднял следующий. Ёнгук очень своеобразно подходил к написательству. Сначала ему не нравилось ничего. Комканные бумажки то и дело летели в ведро, откуда их доставал Химчан. Вот так же складывал стопочкой, бережно расправляя, и прятал в столе. Через пару дней он подавал их другу, и тот, немного успокоившись, смотрел на них совсем другими глазами. И вот ему уже нравились и эти строчки, да и те тоже вроде были ничего. Поэтому Химчан тоже считал себя причастным к шедеврам Бана Ёнгука. Потому что большинство из них он собственноручно достал построчно из мусорки. Комната освещалась только светом дворовых фонарей, но постепенно глаза начинали привыкать к полумраку. Химчан огляделся. В углу комнаты стояла кровать и тумбочка. На противоположной стене висел телевизор, а под ним стоял стул. Больше ничего не было. Как и самого Ёнгука. Химчан даже не успел заволноваться, как его взгляд выхватил знакомую фигуру на подоконнике у окна. Ёнгук сидел, молча, не шелохнувшись и лишь движением глаз наблюдал за своим гостем. Беспокойные большие тёмные глаза смотрели с беспокойством. — Ёнгук?! — вскрикивает Химчан, но тут же одёргивает сам себя, что нужно говорить тише. Тишина в ответ. Химчан подходит ближе на пару шагов. Теперь черты любимого лица проступают чётче в полумраке комнате. Он видит, как блестят глаза Бана, но почему тот молчит. — Ёнгук?! — зовёт его Химчан, на этот раз говоря тише, но со всё возрастающим беспокойством на сердце и в голосе. Страшная мысль закрадывается ему в голову: а что, если Ёнгук не узнает его? Липкий страх удерживает его на месте в то время, как очень хочется броситься вперед и обнять столь дорогого ему человека. Впервые с момента их знакомства Химчан задаётся вопросом «А стоит ли?» и боится напугать. Подоконник широкий, такой и должен быть у большого окна. Ёнгук сидит на нём полностью, подтянув колени к груди и обхватив их руками. В руках его зажат блокнот и восковой мелок, такой, каким дети раскрашивают картинки. Ручки здесь запрещены. Но даже здесь в лечебнице он не может не писать. А может особенно здесь? Химчан осторожно подходит ближе. Ему легко понять откуда взялись все разбросанные по полу скомканные бумажки. В блокноте Ёнгука почти не осталось листов. — Ты обещал… — глубокий грудной голос разрезает их молчание. Он звучит гораздо ниже, чем помнится Химчану, но слишком тихо. Химчан вздрагивает, пристально вглядываясь в осунувшееся лицо Ёнгука. Его длинная чёлка зачёсана назад, видимо от многих бессознательных нервных движений руки. Поза тела выдаёт настороженность. Как будто он не доверяет находящемуся здесь человеку. Химчана коробит от этой отчуждённости. — Ты обещал, что найдёшь меня, когда замолчит музыка и стихнут голоса восторженной толпы… Это похоже на строчки из стихов. И Ким гадает, обращается ли друг к нему или просто цитирует своё новое творение. — Но они ещё не стихли, — осторожно отвечает Химчан, не совсем понимая, чего от него ожидают. — Обещал, но нет тебя, — настороженность как будто оставляет его тело, Ёнгук откидывает голову назад, упираясь взглядом в потолок. Химчану кажется, что друг говорит сам с собой, но он не может не возразить: — Нет. Они всё ещё ждут тебя. Я жду. — Погас последний огонёк некогда пылающего океана, и я стою один в звенящей тишине. И жду, жду… — голос Ёнгук становится всё тише и тише. В конце и слов почти не разобрать, — …чего же я жду? Зачем я жду? — Ёнгук! Химчану невыносимо смотреть на его отсутствующий вид, слышать эти слова, обращенные ни к кому конкретно. — Я здесь. Я пришёл за тобой! Ким решается подойти ещё ближе. В комнате невыносимо душно, он протягивает руку к окну, не отрывая взгляда от Гука, хочет нащупать ручку и понимает, что её нет. Она просто скручена, должно быть, в целях безопасности пациента. Это похоже на тюрьму, в которой Ёнгук задыхается. — Посмотри на меня! — просит Химчан. Но не видит никакой реакции на свои слова. Тогда он мягко кладёт ладони на овал лица Ёнгука, бережно поворачивает к себе. Бан замирает от нежности этих прикосновений. Он не сопротивляется и доверчиво смотрит Химчану в глаза. Ким молчит, старается не моргать, потому что в глазах стоят слёзы, слёзы отчаяния. — Твои ладони такие тёплые. Совсем, как настоящие. — Они и есть настоящие. Я и ты настоящие. А это всё затянувшийся кошмарный сон. Вздох срывается с красивых чувственных губ Ёнгука: — Я так ждал тебя, но мне говорили, что ко мне не приходят посетители. — А нам говорили, что к тебе нельзя приходить, что наши посещения сведут на нет результаты лечения. — Какое это лечение, Химчан?! Из-за их таблеток я не в состоянии написать ни строчки. Слова просто не складываются в предложения. Да, возможно, они вылечат меня. Но если я не смогу больше писать разве это будет похоже на жизнь? Он помолчал, как если бы ему было тяжело собраться с мыслями, и продолжил этим страшным бесцветным голосом: — Хотя врачи говорят, что это уже никому и не нужно, что те, кто поддерживали нас, оставили меня. Я больше им не нужен. Ни я, ни мой талант… Что так будет лучше. Совсем не писать… Химчан взял Гука за плечи, притянул к себе, вынуждая спуститься с подоконника, и крепко обнял. — Кому это ты не нужен? Что за глупость!!! — Я их понимаю, — Ёнгук отстраняется буквально на полшага и глухо продолжает, уткнувшись в белый халат Химчана. Он стоит ровно, не прижимаясь к Киму, но позволяя себя обнимать, как — будто всё ещё не верит, что Хим настоящий. — Их задача вылечить меня от панических атак. А они скорее всего связаны с чрезмерной ответственностью за группу. Часть моей ответственности это и есть написание песен. Атаки и моя деятельность, как продюсера группы, напрямую связаны друг с другом. Если продолжу лечиться, то стану бесполезным для всех вас. — В этом, конечно, есть своя логика, но не смей говорить, что ты никому не нужен. И не верь никому, кроме своих друзей, — ладони Химчана как-то сами собой медленно скользят по спине Ёнгука, плавными успокаивающими движениями. Бан сильно похудел. Химчан назвал бы его изящным, хоть это слово и не применимо к мужчине. Химу хочется обнять его крепче, прижать сильнее, но он никогда себе этого не позволял. Не уверен, что и сейчас может. — Разве ты не смотрел сегодняшнее наше выступление? — Нет. Тут показывают только каналы о живой природе. — Чтобы максимально выпасть из реального мира, — подмечает Хим. — Типа того. Мы сами тут скоро приматами станем. Да, и я думал, вы сейчас не выступаете. — Выступаем. Нас суют в каждую дыру на волне твоей популярности. Фанаты разделились на два лагеря, чтобы успевать бегать за нами по шоу и концертным площадкам. Бан иронично хмыкает: — Психушка добавила мне популярности. — Не говори так. Не психушка, а лечебница. Но в общем так, да, — длинные пальцы Химчана легко скользят по длинной шее Ёнгука и прячутся в отросших волосах. Он слышит ещё один вздох Бана и чувствует, как медленно начинает расслабляться его напряженная спина. — Мы стали ещё лучше. Живём в танцзалах и на вокале, — улыбается Химчан, вдыхая аромат Ёнгука. Его не может перебить даже больничный запах. Голова Бана доверчиво покоится на его плече: — Вот. Вы и без меня лучшие, — подчёркивает Ёнгук, — наверное, врачи правы. — Нет, — Химчан слегка поворачивает голову и его губы оказываются у самого уха Ёнгука, — Мы ради тебя лучшие. Не смеем подвести, — от шёпота на ухо Гук щурится, передергивая плечами. Он чувствует, как мурашки разбегаются по телу. Ему тепло и уютно. Он так рад видеть Химчана, пусть даже и ненастоящего. — Малыши ведут себя сносно. Изо всех сил поддерживают порядок пока папочка отсутствует, — продолжает Ким. Ёнгук тихо смеётся, впервые с момента его прихода. Прекрасно понимая, что под малышами Химчан имеет в виду младших участников группы. — И ты не узнал бы Чонопа. Мало того, что ходячий секс, так ещё и болтливый стал. — Ну, это ни разу не про него, — отзывается Гук. — Сам увидишь. Они смолкают одновременно. Химчан не хочет отпускать Бана, но понимает, что уже неприлично так затягивать объятия. А Ёнгук впервые за долгое время чувствует себя живым в кольце кимовых рук и ему давно плевать на приличия и правила. Они делают нас ущербными, заставляя меняться и скрывать свои чувства. Заставляют отказываться от того, что действительно дорого, притворяться кем-то другим. Об этом он думал долгими бессонными ночами и тоскливыми вечерами, безрезультатно высматривая машину Химчана на подъездной дорожке. Пока однажды дежурная медсестра не показала ему в направлении чёрного входа. Там за оградой он увидел его. Ким проводил там ни один час, с тревогой рассматривая стены больницы. Сам не зная для чего. Должно быть, чтобы поддержать его, Ёнгука. Даже если надежда на то, что тот видит его была совсем мала. Но Гук видел и ценил это. Большинству пациентов были разрешены прогулки, но Бан от них отказался. Потому что, находясь, во дворе он бы не видел Химчана. А так он мог сидеть здесь на подоконнике и ждать его появления. И это уже сама по себе была цель проживать день за днём. Это ожидание и наблюдение придавало смысл всему этому, казалось бы, бессмысленному лечению. Даже когда другие соблюдали правила и приличия, Ким был способен нарушить их ради Бана. Не веря врачам, а следуя своей интуиции. Именно благодаря этим визитам Ёнгук держался. Выполнял все назначения, пил все таблетки, посещал все процедуры, даже терпел уколы и беседы по душам с психиатром, чтобы вернуться к нему, к Химчану. Он был готов вывернуть себя на изнанку, чтобы их больше не разделяли стены и окна. Так было пока ему не назначили новое лекарство, и он стал терять связь с действительностью. Это было самое страшное, когда Ёнгуку пришла в голову мысль, что Ким ему всего лишь виделся всё это время. А за ней в расшатанной психике поселилась мысль, что если это так, что если Хима там на самом деле нет, то Ёнгук никому не нужен. Такова была его ужасная реальность. Ведь кроме Химчана к нему больше никто не приходил. Значит, Бан всё выдумал. Терзаемый сомнениями, он никому не сказал про Хима. Ёнгуку даже в голову не пришло, что это может быть побочное действие от лекарства. Он почти сдался. И если бы Химчан не пришёл сегодня, если бы не обнимал его так крепко, то Ёнгук, наверное, действительно сошёл бы с ума. Он отклонил голову немного назад, заглядывая в глаза Кима. Его вопрос удивил Химчана и испугал: — Ты правда настоящий? Киму показалось, что волосы у него встали дыбом на затылке, но голос его прозвучал твёрдо: — Да, — он решил не выпускать из объятий Ёнгука, пока тот сам этого не захочет. Сегодня он будет бестактным. — И ты на самом деле иногда вечерами приезжал к стенам больницы? — Да, — Ким отвечает односложно, в который раз ужасаясь, что лекарства могут заставить человека сомневаться в реальности происходящего. Ёнгуку здесь не место. — Чем докажешь? — Бан сейчас похож на ребенка. И вопрос его по-детски провокационный, но от этого не менее важный. — Тем, чего никогда не делал и чего ты от меня не ожидаешь. Ведь если, я сделаю что-то, чего нет в твоей памяти, значит это будет не выдуманное твоим мозгом, это буду настоящий я. Это будет доказательством реальности происходящего. — Пожалуй ты прав, — едва слова срываются с губ Ёнгука, Ким прижимается ртом и целует. Губы Бана наощупь потрескавшиеся и сухие, но от этого не менее желанные. Химчан скользит по ним неспешно, ещё не проникая внутрь, но смачивая собственной слюной пока они не становятся влажными и манящими. Хотя манящими они были всегда. Кончик языка вылизывает каждую трещину, касаясь точно и аккуратно. Сопротивления нет. Кажется, Бан превратился в живую статую в его руках. Он не вырывается, но и не поощряет. Химчан нехотя отстраняется, заглядывает в глаза, справедливо ожидая удара. И может даже не одного. — Это и есть разрыв шаблона, — говорит он тихо. Пронзительные глаза Ёнгука не отрываются от его лица: — Почему ты это сделал? — Ты же сам просил доказать, — Химчан не то, чтобы идёт на попятную. Нет, он не собирается сдавать позиции, более того ещё крепче прижимает к себе желанное тело. — Но почему именно этим способом? — Потому что хотел. Я хотел это сделать, Ёнгук. И снова хочу, — он вновь прижимается резко к губам Бана, надавливает сильно, нахально требуя пропустить внутрь. Ёнгук уступает, отвечая на поцелуй. И это величайшая загадка в мире для Химчана. Это то, на что он не рассчитывал и не ожидал ни при каком раскладе, но видимо они оба сходят с ума. Ким чувствует, как сбивается его собственное дыхание от переполняющих сердце эмоций. Всё кажется таким нереальным. На Гуке надета больничная пижама с каким-то милым принтом. Горячие руки Химчана забираются под кофту, исследуя стройное тело. Нетерпеливые пальцы пробегают по выступающим рёбрам, ласкают живот, порхают возле пупка. С непривычки Ёнгук втягивает живот, но не отстраняется. У него давно не было секса, тело с готовностью вспоминает забытые ощущения. Длинные пальцы Кима задевают резинку пижамных штанов. Бан вздрагивает, чувствуя, как его тело реагирует на эти прикосновения. Ладони Кима скользят дальше, ложатся на зад, сжимая упругие половинки. Они прижимаются бёдрами друг к другу. Химчан медленно потирается о пах любимого. Это похоже на какой-то чувственный танец. Он отрывается от губ Бана, чтобы наблюдать за сменой эмоций на его лице. Ёнгук смущен, хоть и пытается это скрыть, потому что его тело реагирует, как надо несмотря на то, что объятия мужские. У него нет этому объяснений. Кроме того, что Хим единственный человек, к которому Ёнгук всегда стремится, по которому скучает. Скучает настолько, что посчитал галлюцинацией. Химчан тёплый. Он не только телом тёплый, но и душой. Именно поэтому Ёнгука всегда тянуло к нему. Как-будто в нём есть что-то, чего не хватает в самом Бане. В нём есть любовь, наверное, ко всем людям, что его окружают. Ёнгуку это нравится и не нравится одновременно. Он хочет оставить все эти чувства себе, сконцентрировать их на себе одном, как солнечный луч через лупу. И совсем не важно, что это может вызвать ожоги. Сейчас, наверное, так и происходит. Он видит это по глазам Химчана, чувствует по его нетерпеливым касаниям рук, по жарким объятиям, по настойчивым губам. Ким настоящий, теперь Ёнгук в этом абсолютно уверен. Кровь быстро бежит по венам, согревая одервенелое тело, оживляя ставшее безразличным ко всему сердце. Это похоже на сказку. И Химчан в ней прекрасный принц. — Быть идеальным? Абсолютным? Совершенным? — Химчан жарким шёпотом у виска напоминает Ёнгуку полное название их группы. Их общее начало, их место первой встречи, их точка опоры. Их сила и слабость. То, что делает их теми, кто они есть. Дрожащими губами прихватывает кончики вспотевших волос и замолкает, не зная как подобрать слова, чтобы донести собственные чувства. И, наконец, решается, подталкиваемый обстоятельствами: — Это невыносимо сложно по отношению к другим, но я хотел бы стать таким для тебя — единственным. С этими словами нарастающее в его теле возбуждение словно поставили на паузу. Чувства, они всегда были для него на первом плане. Но он не имеет права их навязывать. Вдруг подумалось, что на поведении Бана могли сказаться сложившие обстоятельства, назначенные лекарства и много чего ещё. Его ответная реакция ещё не значит, что чувства у них взаимные. Эта неожиданная мысль подействовала на Химчана, как ведро ледяной воды. Может он поторопился? Ошибся с выводами? Воспользовался ситуацией? Руки Кима так и застыли в объятии. Он со вздохом прикрыл глаза, понимая, что возможно придется отступить, но не зная, как заставить себя сделать это. С отчаяньем прислонился лбом к голове Ёнгука, не позволяя себе думать о его губах, и замер в ожидании ответа. Слова,тихо прозвучавшие в темноте больничной палаты, были простыми и честными, как сам мужчина в его объятиях, с взаимными чувствами: — Ты такой в моих глазах уже очень давно. Наверное, ещё раньше, чем сам захотел этого. Нужны ли были какие-то иные слова, чтобы сломать плотину, которую сдерживала чувства Химчана? Едва ли. Вместе с последним звуком, произнесенным Ёнгуком, оковы пали. Больше не было причин сдерживать себя и свои порывы. Страшиться отказа. Опасаться того, что его чувства будут поняты неправильно. Химчан подхватил Ёнгука под ягодицы, снова ощутив насколько потерял в весе любимый. Но даже если бы он, наоборот, поправился, это нисколько не изменило бы того счастья, которое испытал Хим, ощутив ладонями полушария. Сделав пару шагов до больничной койки, он осторожно опустил Ёнгука на кровать. У них было не так много времени, но всё же это было лучше, чем ничего. А сейчас перед Кимом стояла поистине непростая задача - за оставшиеся часы не просто вернуть веру в значимость Ёнгука для него и всей их группы. Ему нужно было убедить любимого в том, что его ждут, в него верят. Его любят. Ёнгук доверчиво смотрел влажными глазами на лицо своего одногруппника. Эта доверчивость всколыхнула в Химчане какие-то глубинные порывы, а может просто сработала магия белого халата. В голове вспыхнула одна мысль: "Не навреди". Ким осознал себя тем, кто способен врачевать душу. Ему не нужно было срасать всех, достаточно было той единственной, что робко и с надеждой сиотрела на него глазами лидера. - Я люблю тебя, Ёнгук. Ладони осторожно коснулись впалых щёк, отдавая своё тепло. Большие пальцы погладили скулы Гука, и тот доверчиво, словно котёнок, прикрыл глаза и растворился в этой незамысловатой ласке. А потом... Хим целовал сухие губы, гладил пальцами тонкие косточки ключиц, которые стали ещё заметнее после пребывания в стационаре. Ёнгук позволял ему всё. Уложить себя на подушку. Расстегнуть пуговицы пижамы. Огладить поджарый живот. - Гук-и... Я хочу остаться с тобой до утра. Могу просто посидеть рядом в кресле. Могу держать за руку всю ночь. А могу... - Можешь? Голос Ёнгука был тихим, как шелест опавшей листвы. - Если ты сам этого хочешь, то да. Химчан должен был услышать ответ. Он любил Ёнгука и был готов к любому варианту. Сердце неистово билось, прося взаимности, но лидер был слаб телом. Если он не захочет... Хим согласился бы даже на присутствие в этой палате. Он мог бы петь до утра колыбельные, которые когда-то пела ему мать. Он мог бы просто лежать рядом, поверх одеяла, и обнимать Ёнгука рукой, прижимая к себе. Конечно, хотелось иного. Большего. Живого. Страстного. Хотелось вдохнуть жизнь в это ослабевшее тело, отдать все свои силы, лишь бы Ёнгук справился. Вернул себя прежнего. Выздоровел. Ради той улыбки, что когда-то зажгла огонёк в самом Химе, Ким был согласен отдать всего себя. - Да. Я... Хочу.