Сердце

Время. Время, измеряемое секундами, минутами, часами, днями, ударами сердца. Время — тикающие часы, постукивание ручки, пронзительный вой будильников. Время, время, время. Так много времени. Солнце встаёт и заходит. Ветер врывается в комнату свежим зимним дыханием. Медсестра закрывает окно. Если считать её шаги, то это пять до двери и пятнадцать по коридору, пока они не станут слишком далёкими, чтобы их услышать. Он дышит, его сердце бьётся, глаза открываются и закрываются. Люди приходят и уходят. Говорят с ним, задают утомительные вопросы. Он отвечает так хорошо, как может. Совсем недавно он умирал. Сегодня — он живёт. Время. Откуда у него стало так много времени? Как он сумел перейти от обратного отсчёта к этому? Он кладёт руку на грудь и чувствует ровный ритм под свежими шрамами. Нужно быть осторожным. Даже лёгкое прикосновение всё ещё причиняет боль. Но лекарства хороши, они замедляют всё вокруг и превращают боль в тупую, пульсирующую тяжесть. Мир кружился. Его разум кружился. Разум сплетал его жизнь в гобелены и истории под названиями «завтра» и «послезавтра», и «после послезавтра». Он не знал, как относиться ко всему этому, и потому иногда сосредотачивался на мелочах: на потрёпанном крае хрустяще-белых простыней, на отпечатке пальца, оставленном на металлическом подносе у кровати, на майларовом шарике, медленно опускающемся к полу. Иногда он просто спал, отмечая время, когда закрывал глаза, чтобы затем отметить его снова, проснувшись. Он высчитывал всё до секунд, определяя, как долго позволял себе закрыть глаза от мира, который продолжал двигаться, меняться и существовать. Его семья приходила и уходила через равные промежутки времени. Казалось, рядом с ним всегда находился кто-то дежурный, чтобы следить, что во время восстановления о нём заботятся как следует. Он чувствовал их ещё до того, как они входили в палату, будто у него было шестое чувство — ощущение их присутствия, их тел, вытесняющих пространство в коридоре и в комнате до того, как они появлялись. Они не заставляли его много говорить; хотя и те немногие слова, которые им удавалось из него вытянуть, иногда казались лишними. Он не должен был сердиться на них за это, но порой сердился. Никогда раньше они не проводили так много времени, разговаривая. Обычно они проводили больше времени, избегая разговоров — не говорили о неизбежном, трагическом, слишком реальном. Он почти рассмеялся на третьей неделе, когда разговоры стали переносимее. Он не помнил, что стало поводом, возможно, ничего. Он помнил лишь боль от этого. Он чувствовал её теперь каждый раз, когда дышал. То, как рёбра ныли при каждом вдохе, как мышцы напрягались в ожидании, как лёгкие будто готовы были выкашлять напоминание о том, что смех — это роскошь, которую он себе позволить не мог. Всё это удерживало его от того, чтобы снова отпустить себя и засмеяться. Его отец сидел рядом с ним сегодня, глаза прорезали морщины, выдававшие возраст. Седина у висков обрамляла черты, искажённые тревогой так давно, сколько Кас себя помнил. Чак теперь мог бы быть счастлив, если бы позволил себе это. Возможно, он даже мог бы смотреть на Каса без той тревоги и страха в глазах, что преследовали их слишком долго. Время могло исцелить и это, возможно. Но Касу было за двадцать, и он всегда был причиной этого беспокойства. Пара недель не могла стереть урон, нанесённый десятилетиями. На это потребовалось бы гораздо больше времени. Он решил уехать при первой же возможности. Эта мысль пришла к нему, пока капельница была в руке, а один из его братьев или сестёр сидел напротив и читал ему самую скучную книгу, когда-либо написанную. Ему хотелось поделиться своими мыслями о произведении, но он представил альтернативу — тишину, за которой последует мучительная попытка завязать разговор. Нет, уж лучше пусть читает. Автор, кажется, всерьёз описывал то, что главный герой только что сказал. Дополнительные описания были совершенно излишни. «Аргх, он читает сцену с сексом. Жизнь переоценена», — он закрыл глаза и притворился, что спит, надеясь, что это поможет закончить сие адское чтиво. Ночи были ещё хуже. Всё, что он делал, это лежал в постели и смотрел на те же четыре стены. Его мир и так был мал, а ночью он казался ещё меньше. Тьма опускалась на него, как могила. Иногда ему казалось, будто он что-то видел в ней — призрачные движения, которых, возможно, и не существовало. Но разум способен на обман. Ему всё ещё давали лекарства для восстановления и от боли, или, возможно, все они были как-то связаны с ними. Как бы то ни было, ночи заставляли его беспокоиться и задумываться. Он пытался заставить себя уснуть в эти часы, но что-то неизменно вытаскивало его обратно в мир сознания около трёх утра. Пошли разговоры о скорой выписке. Строились планы. Он мало участвовал в этих обсуждениях. Всё это было временным. Когда сможет, он найдёт тихое и достаточно далекое место, чтобы назвать его домом. Возможно, он будет жить в этом городе, думал он. Он глубоко, остро вдохнул будущее дыхание свободы и не закашлялся, как прежде. Он крепнул. Он и его семья жили в двадцати пяти милях от города. Там мир был совсем другим, в основном тихим. Просторные поля тянулись под щедрыми навесами облаков и синевы. Небо в тех краях часто называли «большим», и это, думал он, было точным определением. Иногда он будет скучать по нему, размышлял он вновь, воображая жизнь в городе. Иногда, когда окно было открыто, он слышал звуки уличного движения и далёкие пригородные поезда. Ему хотелось потеряться в городе. Дома людей было так мало, что потеряться было невозможно. Когда-то он не желал этого, наверное, ещё в начальной школе. Тогда он был маленьким ребёнком, легко находившим друзей. Он никогда не сидел один за длинными столами в столовой. Когда он перешёл в среднюю школу, ничего не изменилось. До тех пор, пока здоровье не стало ухудшаться. Сначала никто толком не знал, что с ним. Местные врачи были больше знакомы с обычными недугами — простудой, сезонной аллергией. Сломанная нога считалась для них почти драмой, и случалось это нечасто. Со временем всё стало хуже. Он потерял сознание в школе, и его срочно увезли в больницу. К нему приехали специалисты, и вскоре он узнал, что значит иметь ограниченное количество времени, чтобы прожить целую жизнь. Его семья раньше была жизнерадостной, бодрой, полной сил. Но в тот день с ними случилось нечто, что они уже никогда не могли восполнить. Даже теперь след этого события ясно читался на их лицах. Когда его выписали из больницы, мать пыталась убедить его остаться дома и не перенапрягаться. Но он не хотел этого. Он уже видел, какой будет эта жизнь — вечное кружение вокруг него, постоянное наблюдение, поиск малейших признаков ухудшения. Он вернулся в школу с запиской о том, что его следует освободить от физкультуры. Тогда он не понял, что это значит. Лишь много позже он осознал, насколько сильно ему будет не хватать именно этого. Тогда, когда он потерял такую возможность. Раньше он был довольно активным. Родители поощряли его любовь к спорту. Но больше всего его позднюю страсть к бегу. Он занимался в детской секции по кроссу. Это было весело, и у него появились друзья. Когда он вернулся из больницы, некоторые из них сидели за их привычным столом в столовой. Они знали, что он потерял сознание, но больше не знали ничего. Он решил не говорить им правду. Когда его спросили, всё ли с ним в порядке, он ответил просто: «Всё нормально», — словно и не было причины для вопроса. Со временем он стал говорить всё меньше. К старшей школе он уже не сидел в компаниях и не участвовал даже в вежливых разговорах. Он убеждал себя, что такая замкнутость была необходимостью. Никому не хотелось бы иметь умирающего друга. Даже теперь, вспоминая то время, он не мог сказать, когда именно превратился из общительного, окружённого друзьями парня в самого неуклюжего одиночку на свете. Казалось, это произошло почти мгновенно после того, как врачи вынесли ему смертный приговор. Мать таскала его по специалистам по всему штату, а порой и за его пределами. Его поставили в список на пересадку сердца. Он коротал время, как мог, надеясь, что не причиняет семье слишком много страданий. В какой-то момент он решил полностью посвятить себя учёбе. Его жизнь свелась к книгам и занятиям. Это имело две цели: во-первых, отвлекало от мысли о конечности собственного существования, а во-вторых, давало родителям хоть что-то, на чём можно было сосредоточиться, кроме его неизбежной смерти. Придавая школе значение, он спасал их от идей вроде домашнего обучения или полного отказа от учёбы. Посещение маленькой местной школы давало его семье передышку — часы, когда он не умирал медленно у них на глазах. После одного из многочисленных визитов к очередному специалисту они с матерью ехали домой в ставшей уже привычной тишине. Она время от времени бросала на него взгляды, пока мили тянулись мимо. Он изо всех сил старался не обращать внимания, пока она не произнесла: — Знаешь, мужество — как огонь. Иногда оно начинается с маленькой искры, но вскоре разгорается и распространяется. Он посмотрел на неё, как на сумасшедшую, и поинтересовался: — О чём ты вообще? — Не повредит, если ты позволишь себе хоть немного мужества, Кас. Не всё ещё потеряно. Её слова напомнили ему, что ради них ему следовало держаться, показывать, что он не сдаётся. Так он и делал. Он показывал им, как продолжал бороться за жизнь, устраивая великое представление ради их спокойствия. А когда был один, позволял себе жить в настоящем мире — мире поражения. «А как теперь? Как перейти из одного крайнего состояния в другое?» Он больше не умирал. Он, возможно, действительно собирался жить, и жить долго. Предстояло многое изменить. … — Итак, ты с этим согласен? — отец Каса постукивал ногой, стараясь привлечь его внимание, возвращая мысли сына обратно в больничную палату и к разговору. — Прости, я не расслышал, — теперь он сосредоточился на отце. Тот выглядел уставшим, и Кас почувствовал лёгкий укол вины за то, что не слушал. — Они хотят встретиться с тобой. Семья, — отец положил руку ему на ногу, словно пытаясь удержать его в разговоре. — Какая семья? — ему и сейчас стоило больших усилий сосредоточиться. Слишком много слов, разговоров, бесконечных фраз. Он жаждал тихого мгновения между их длинными, сложносочинёнными предложениями. — Семья человека, который подарил тебе сердце, — прошептал отец. Кас отвернулся к окну. Встреча с ними казалась ему чем-то ещё более неловким, чем когда Майкл читал ему плохой роман с постельными сценами. Он не мог придумать, как бы вежливо уклониться от этого. — Они не хотят встречаться со мной. Скажи им «нет», — Кас отвернулся от окна и уставился на отца. — Они хотят тебя увидеть, — ответил тот. — И я не скажу им «нет». Хочешь отказать — скажи сам, — отец поднялся, рассерженный. Кас не мог вспомнить, чтобы когда-либо в жизни видел его злым. А теперь он стоял перед ним, словно сдерживающаяся, но ощутимая буря. — Почему ты злишься? — Кас попытался приподняться у изголовья кровати, чтобы сесть ровнее. Он поморщился от лёгкой боли, но не придал этому значения. Отец посмотрел на него и, кажется, немного остыл, оседая в тихое раздражение. — Ты сводишь с ума, Кас. Тебе дали второй шанс, новую жизнь, а ты сидишь и мрачнеешь, будто это проклятие. Эта семья хочет встретиться с тобой, хочет знать, что жизнь их сына имела смысл. Самое малое, что ты можешь сделать, это увидеться с ними, позволить им увидеть себя. — Прости. Наверное, я страшное разочарование, — сказав это, он заметил, как лицо отца чуть померкло. — Но я не думаю, что, посмотрев на меня, они почувствуют, будто смерть их сына была не напрасна. Смерть бывает только напрасной. — Не выдумывай оправдания, Кас. Просто согласись встретиться с ними. Потерпи немного неловкости ради этой скорбящей семьи — всего несколько минут из своей теперь уже долгой жизни. — Звучит так, будто я эгоистичный придурок, — раньше Кас никогда не разговаривал с отцом в таком тоне. Было странно слышать от себя такие слова. — А сейчас ты именно такой, — спокойно ответил отец. — Врач зайдёт позже, чтобы спросить твоё согласие. Скажи ему, что не возражаешь против визита. Помоги им пережить горе, Кас. Они заслужили хотя бы это. Я знаю, что бы я чувствовал, окажись я на их месте. Кас задумался и произнёс: — Тебе ведь приходилось представлять себя на их месте, да? — Да, приходилось. И, к счастью, всё это так и не стало реальностью. Не думаю, что существует что-то хуже, чем потерять своего ребёнка, — он поднялся и подошёл к изголовью кровати. Наклонившись, быстро поцеловал Каса в лоб. — Я рад, что больше не должен это воображать. Скажи им, что они могут тебя увидеть. Он вышел из палаты, получив от Каса лёгкий кивок в знак согласия. Кас не хотел его разочаровывать. Он знал, что отец не заслужил такого отношения.