В тени семьи Хван

Это было пару месяцев назад. Вечер был прохладным и пустым. Хёнджин, которому надоело, что Феликс дышит ему в затылок, выскочил в ближайший магазин за энергетиком, убедив себя, что это "буквально на пару минут". — Хван Хёнджин, верно? Парень вздрогнул, вынимая наушник из уха, и удивлённо оглядел незнакомца. Они стояли в месте, где фонарь перестал гореть, оставляя всё в густой тени. Мужчина выглядел подозрительно: облачённый в чёрное пальто с задранным чёрным капюшоном и, самое жуткое, в маске Пепе. Бр-р-р. Он только в этот момент пожалел, что вышел без Феликса. — Да... а вы... вы кто? — Ой, милый, это не особо важно. У меня к тебе интересное предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Дикое желание смыться захлестнуло Хёнджина, но дом находился далековато, а людей вблизи не было. Оставалось только надеяться, что его сейчас не засунут в машину и не увезут в какой-нибудь рехаб. — Не смотри так, Хёнджинни, — маска, кажется, ухмылялась. — Мы же оба знаем, что тебя бесит этот телохранитель, так ведь? — Да, — всё ещё с опаской согласился Джинни. Он не понимал, что от него хотели, но ощущение раздражения при Феликсе было ему слишком знакомо. — Ну вот, Хван, отмирай. Я предлагаю тебе выгодную сделку. Ты ведь не хочешь, чтобы он был рыжим и следил за каждым твоим шагом? Мы поможем. Избавим тебя от него. От вас требуется только согласие. Сомнительное предложение, конечно. Оно пахло грязью, криминалом и большими проблемами. Но что-то щёлкнуло в Хёнджине. Его усталость от постоянного контроля, от чужого присутствия, от вечного ощущения "под присмотром" взяла верх над здравым смыслом. И он почему-то согласился. В тот момент он думал: скорее всего, Феликса как-то подставят, и отец его просто уберёт. Уволит. А там, может, и передумает нанимать телохранителей, отъехав с этой идеей далеко и надолго

***

Неделя пролетела в режиме "привет-пока". Хенджин считал это прогрессом, хотя и знал, что влюбленное сердце примет за победу даже взмах ресниц Феликса. Сейчас же, его сердце не просто рвалось — оно билось, как пойманная в ловушку птица, в груди. Последние дни Феликс оставался у него часто, и это было одновременно мучительно и божественно. Мучительно, потому что большую часть из семи совместных часов они действительно просто пялили в потолок. Божественно, потому что он дышал тем же воздухом, что и его Альфа. Сегодня — апофеоз. Проект по микробиологии. Они сидели на полу в комнате Хенджина. Ковер был мягкий, воздух спертый от учебников и напряжения. — Тебе не кажется, что этот параграф странно сформулирован? — Хенджин попытался прозвучать как можно более непринужденно, ткнув пальцем в учебник. Он надеялся, что обсуждение науки отвлечет его от навязчивого желания просто коснуться Феликса. Феликс, склонившийся над своим конспектом, даже не поднял головы. — Нормально. И продолжил что-то выписывать. Его длинные, сосредоточенные пальцы двигались быстро, а рядом лежал аккуратный, почти хирургически точный конспект. Контраст с хаосом в голове Хенджина был поразительным. Хенджин закусил изнутри щеку, чтобы не взвыть. Он, должно быть, выглядел как побитый щенок, умоляющий о внимании. Внимание Альфы. Единственное, чем его удостоили за последние полчаса, это быстрым взглядом Аля "ты что-то сказал, долбоёб?", когда он случайно сдвинул стопку книг локтем. Хенджин медленно выдохнул. Чтобы занять руки и не закричать от зудящих косточек, он начал перебирать ручки в пенале. Одну, вторую, третью... • Он посмотрел на Феликса. Свет от настольной лампы падал на его затылок, выделяя несколько непослушных, золотистых волосков у самого ворота толстовки. Хенджин внезапно представил, как легко было бы дотронуться до них. Он перевел взгляд на свои ноги. Его колено находилось буквально в пяти сантиметрах от колена Феликса. Эта незначительная дистанция была непреодолимой пропастью и одновременно пыткой. Если он чуть-чуть пошевелится, они коснутся. А если коснутся, Феликс сочтет это за ошибку или неловкость, а не за намеренное сближение. Феликс, казалось, полностью растворился в микробиологии. Его спокойное, ровное дыхание стало единственным звуком в комнате, кроме далекого гула улицы. Хенджин невольно начал подстраивать свое дыхание под ритм Феликса. Вдох. Выдох. Вдох. Это был самый интимный контакт, который они могли себе позволить. Хенджин отложил ручки и снова уставился на текст. Он прочитал один и тот же параграф о клеточных стенках бактерий уже в пятый раз и не запомнил ни единого слова. Он просто использовал учебник как щит. Он отчаянно хотел спросить что-то, что вызвало бы реакцию, но боялся. Если спрошу о личном, он закроется. Если спрошу о проекте, он ответит "нормально". Чувство отчаяния сжало грудь. Он закрыл глаза на секунду, чтобы собрать волю в кулак. Когда он открыл их, он увидел, что Феликс, наконец, закончил выписывать что-то. Феликс выпрямился, потянулся, и его рука на мгновение зависла в воздухе. Он повернул голову в сторону Хенджина. И вот он, тот самый взгляд. Не взгляд "долбоёба", а наконец-то осознанный, изучающий взгляд. Феликс не кивнул, не ответил, а просто смотрел на Хенджина, который сидел, затаив дыхание, с красными от волнения ушами. Этот тихий, долгий, ничего не значащий для внешнего мира зрительный контакт длился, возможно, секунды две, но Хенджин почувствовал, что в этом молчании он увидел все, что ему нужно было знать о своем желании. Он хотел, чтобы этот взгляд длился вечно. Это не дружба. Это агония и восторг. — Эту мысль Хенджин проглотил, как горячий уголь. Феликс медленно, очень медленно, отвел взгляд и потянулся к своей бутылке с водой, стоящей чуть дальше, чем ему было удобно. Хенджин едва успел вдохнуть после того пронзительного зрительного контакта, как Феликс, медленно отведя взгляд, потянулся к своей бутылке с водой. Но тут же наступил новый, более осязаемый, удар. Феликс сдвинул стопку своих конспектов, чтобы освободить место. Учебники Хенджина, лежавшие рядом, слегка пошатнулись и начали съезжать на пол..

***

Дай, — спокойно сказал Феликс, протягивая руку. Он не стал ждать, пока Хенджин сообразит. Его рука, теплая и уверенная, накрыла тонкую кисть Хенджина, прижимавшую учебники к полу. Это длилось мгновение — Феликс просто хотел дотянуться до конспектов Хенджина, чтобы просмотреть его записи и сверить информацию. Для Феликса это было лишь функциональное движение. Для Хенджина... Омега внутри Хенджина, который до этого лишь тихо скулил, теперь истошно заверещал от счастья. Это было самое длинное, самое плотное прикосновение с начала недели. Он с готовностью занес это прикосновение в "Большую Папку Прикосновений" своего сознания. Твердость его ладони. Тепло. Запах. Внести в Папку. Срочно. Это ненормально, — подумал Хенджин, чувствуя, как его лицо горит, пока Феликс бегло читает его каракули. — Я собираю его случайные касания, как сокровища. Но сразу же пришла волна страха, которая всегда следовала за радостью. Хенджин лихорадочно начал искать оправдание сдержанности Феликса, и, конечно, нашел худшее из возможных: Почему он такой отстраненный? Он ведь Альфа. Он красив. Он умён. Он не может быть один. А что, если у него уже кто-то есть? Наверное, он ведет себя так холодно, потому что верен своему партнеру, а я, как навязчивый Омега, лезу к нему с этой своей "микробиологией". Он просто не может меня послать из-за отца. Господин Хван уважает моего отца, и Феликс просто вынужден это терпеть. Эта мысль ударила больнее, чем холодность Феликса. Она окрасила радость от недавнего прикосновения в горечь. Хенджин старался не показывать своего смятения, когда Феликс, закончив, вернул ему конспекты. — Всё верно, — сказал Феликс, кивнув. — Чай будем? Чай. Это было неожиданное предложение, ломающее шаблон "работа-молчи-в-потолок". — Будем! — слишком громко и счастливо ответил Хенджин. Через десять минут они сидели, скрестив ноги на ковре, между ними — поднос: две чашки, печенье, и легкий аромат цитрусового чая. Атмосфера смягчилась. Они говорили о погоде, о планах на выходные — о чем угодно, что не требовало глубокого эмоционального вовлечения. Феликс расслабился, облокотившись о кровать и держа чашку обеими руками. Хенджин же, сидя напротив, всё ещё был натянут, как струна, продолжая наблюдать за каждым движением Альфы. В комнате Джинни было довольно тепло, но окно было приоткрыто, и прохладный вечерний воздух иногда проникал внутрь. Хенджин, весь в мыслях, не заметил, как отвлекся и слегка дрогнул. Феликс, наблюдавший за ним, как раз в тот момент, когда Хенджин тихонько поднес чашку к губам, быстро и почти незаметно сдвинулся вперед. Он не стал закрывать окно, чтобы не прерывать разговор. Вместо этого он инстинктивно, без слов положил свою чашку и протянул руку. Он не погладил и не обнял. Он просто кратко и плотно прижал свою теплую ладонь к открытому участку шеи Хенджина, чуть ниже уха, где кожа была наиболее чувствительна, и тут же отдернул ее. — Холодный, — пробормотал Феликс тихо, с легкой хрипотцой, которая раньше была ему не свойственна. Это могло относиться к чаю, к Хенджину, или к сквозняку, но не звучало как вопрос. Он тут же взял свою чашку, снова уставившись на печенье, словно ничего не произошло.

Хенджин так и не смог выдавить из себя ни слова после того, как теплая ладонь Феликса коснулась его шеи. Он просто сидел, кипя от внутреннего жара, стараясь не выдать свое состояние ни дрожанием рук, ни учащенным дыханием. Он промолчал. А Феликс не настаивал, вернувшись к изучению рисунка на своем печенье.

***

Но с того вечера динамика изменилась. Феликс не стал вдруг многословен, но его действия, которые Хенджин заносил в свою ментальную "Папку Прикосновений" , стали красноречивее любых

Утро вторника. Хенджин сидел в аудитории, вяло листая конспект, проклиная ранние пары. Он был сонный, голова гудела от недостатка кофеина. В дверях появился Феликс.

Он подошел прямо к парте Хенджина. В руке он держал два стаканчика.

— Держи, — коротко бросил он, ставя один стаканчик перед Хенджином.

— Что это? — глупо спросил Хенджин, чувствуя, как его сердце делает кульбит.

— Кофе.

Хенджин нерешительно взял стакан и почувствовал знакомый, сладкий аромат. Это был его любимый кофе — карамельный макиато, двойная порция молока. Феликс никогда раньше не делал этого. Он даже не знал, что Хенджин пьет.

— Откуда ты... — начал Хенджин.

— Видел, как ты заказывал, — Феликс пожал плечами, делая вид, что это мелочь, и начал доставать свои учебники.

Хенджин застыл, крепко сжимая стакан. Феликс не просто купил ему кофе. Он запомнил его заказ. Он не просто проявил вежливость; он проявил внимание к мелочи, которую сам Хенджин считал незначительной. Это что, забота? Или он просто хочет быть вежливым из-за наших отцов? Внутренний спор снова закипел, но тепло горячего стакана в руках давало удивительное ощущение покоя.

Прошло еще несколько дней. Конец ноября. Холод пробирал до костей, даже солнце не спасало. Они шли вместе после последней лекции, обсуждая очередное скучное задание.

Хенджин был легко одет. Он, конечно, надел пальто, но холодный ветер, пронизывавший город, находил любую лазейку. На открытом участке улицы Хенджин непроизвольно поежился, скрестив руки на груди. Он не собирался жаловаться, но его губы, кажется, посинели.

— Замерз? — спросил Феликс. На этот раз в его голосе не было отстраненности, только констатация факта.

Хенджин кивнул. "Бррр", — подумал он, желая поскорее оказаться в тепле.

В этот момент произошло нечто странное. Феликс остановился.

Он не полез в рюкзак за запасной парой перчаток. Он не предложил пойти быстрее. Он не стал читать нотацию о погоде.

Он остановился прямо перед Хенджином. Затем, медленно и решительно, он начал разматывать свой собственный шарф — толстый, темно-синий, явно очень теплый.

Хенджин наблюдал за этим с открытым ртом. Шарф был его личной вещью, почти частью его формы.

Феликс, размотав его, сделал шаг вперед. Он взял теплый, мягкий материал и очень аккуратно обернул им шею и нижнюю часть лица Хенджина.

Шарф был мягким, красивым и, что самое главное, пах Феликсом. Не резкими феромонами, а тонким, чистым, успокаивающим ароматом Альфы, смешанным со свежим запахом мороза и чуть-чуть... кофе?

Феликс завязал шарф аккуратным узлом, делая это с такой сосредоточенностью, будто это была сложнейшая хирургическая операция. Из-за близости Хенджин мог видеть темные ресницы Феликса, его слегка сдвинутые брови.

Когда Феликс закончил, он отступил на полшага, его руки опустились.

— Так лучше, — сказал он, и, не дожидаясь ответа, продолжил идти.

Внутри Хенджина началась паника. "Вызывайте скорую, Хван Хенджин сейчас, кажется, в обморок свалится!"

Его шарф. На мне.

Его запах. Вокруг меня.

Он сам. В пяти сантиметрах от меня.

Он прижал руки к шарфу, пытаясь ощутить его теплоту. Это был не просто дружеский жест. Друзья дают куртки, друзья дают перчатки. Но свой личный, пахнущий им шарф — это было слишком интимно. Это был знак собственности? Или просто доброе сердце?

Хенджин почти не чувствовал своих ног. Он чувствовал только тепло на шее. Все его внутренние тревоги, все страхи о потенциальных партнерах Феликса, все мысли о вежливости из-за отцов — все это заглушалось невероятным ощущением заботы.

Он хотел крикнуть Феликсу, который шел впереди, не оборачиваясь: «Феликс, что это значит?!»

Но он лишь тихо пошел следом, прижимаясь лицом к мягкой шерсти. Он знал, что если сейчас что-то скажет, это будет невнятный писк.

Шарф окутал его не только теплом, но и уверенностью, что в той "Папке Заботы" уже накопилось слишком много доказательств, чтобы всё списать на "простую вежливость".

***

В том мире, где надежда была лишь бледным, мимолетным отблеском на грязном стекле, он сиял. Он был самым светлым лучом солнца, пробивающим вековую тьму, которая окутала эту планету. Его улыбка была теплее летнего дня, его голос — чище родниковой воды. Рядом с ним даже самые отчаявшиеся чувствовали прилив сил, а ледяные сердца таяли. Он был маяком, путеводной звездой, живым доказательством того, что свет существует, даже когда ты не видишь его источника. Но, как это обычно бывает, солнышко вынуждено тухнуть. Не потому, что кончилось топливо, а потому, что его свет стал слишком ярким для тех, кто привык жить во мраке. Тьма не терпит конкуренции, она подбирается медленно, поглощая сначала края, затем — центр. Его пытались сломать, заставить умолкнуть, но он держался, до последнего отдавая тепло. Вот и ему пришлось покориться не силе, но истощению. Один за другим гасли его лучи. Усталость, разочарование, предательство — маленькие черные уколы, которые медленно, но верно убивали сияние. И когда последний, самый яркий луч дрогнул и исчез, наступила абсолютная, пугающая тишина. Теперь он стал самой темной точкой на этой планете. Не просто исчез, а превратился в полную противоположность. Его присутствие не согревало, а морозило. Его молчание было тяжелее любого проклятия. Он не нес зло, нет, он просто впитал всю окружающую тьму, став ее идеальным, непроницаемым воплощением. Он — черная дыра, поглощающая остатки света и тепла в радиусе своего влияния. Возможно, для мира, все не так плохо. В конце концов, одной светлой точкой стало меньше, но теперь есть одна стабильная темная, к которой можно прийти, чтобы окончательно почувствовать свою безнадежность. Мрак стал более плотным и однородным. Но для него самого это дало ужасно. Внутри этой тьмы нет покоя. Он помнит, кем был, и это воспоминание — единственное, что причиняет ему невыносимую боль. Он не может потушить память о солнечном свете, которым был, и эта искра в океане мрака жжет его изнутри. Он теперь не просто темный. Он — заточенный в собственную тьму свет. И он не знает, как из нее выбраться, или, что еще страшнее, — хочет ли он этого. Его лицо — маска из мрамора. Ни одна эмоция не пробивается наружу, делая его неуязвимым для манипуляций. Те, кто ищет в нем прежнее сострадание, натыкаются на ледяную стену, отчего их собственные надежды рушатся. Как самая темная точка, он парадоксально растворяется в серости мира. Люди, погруженные в свои собственные мелкие тревоги, скользят взглядом мимо него, не видя угрозы. Он может слышать их секреты и наблюдать за их слабостями, оставаясь совершенно незамеченным. Его аура не отталкивает — она засасывает. При встрече с ним, люди испытывают не страх перед ним самим, а внезапное, оглушительное осознание собственного, внутреннего страха. Эта волна негатива, вырвавшаяся из них, немедленно поглощается им, делая его Тьму ещё плотнее и насыщеннее. Казалось, это зародилось ещё в детстве — не его собственная личность, а ощущение её неправильности. Мир вокруг, в лице самых близких людей, не принимал его естество. Каждый вздох, каждое движение Ёнбока подвергалось беспощадной критике, словно он был бракованным изделием. Ты слишком мягкий." — Упрёк в нежности, в чувствительности, в человечности, которая была объявлена слабостью. Ты не подобаешь своей сущности." — Уничтожающая фраза, лишающая его права быть самим собой, требующая от него соответствия жёсткому, чужому шаблону. У тебя запах какой-то… омежий." — Оскорбление, привязанное к биологии, к самой его природе, которая, по их мнению, была низшей и постыдной. Вся эта токсичная лавина сливалась на маленького Ёнбока. Ребёнок не умеет критически оценивать слова родителей; он принимает их как абсолютную истину. А он верил, что с ним что-то действительно не так, что его внутренняя сущность — это болезнь, которую нужно вылечить. И он пытался исправиться, старался затолкать свой мягкий, солнечный характер в жёсткие рамки, требуемые миром. Он ломал себя, чтобы стать "правильным". Только вот, когда исправился, всем это не понравилось. Он отсёк свою мягкость, заменив её на стальную резкость, которую принял за силу. Он выбросил своё естественное обаяние, заменив его на холодную отстранённость, которую посчитал "подобающей сущностью". Но его старания обернулись новой волной неприятия, ещё более горькой, потому что он изменился ради них. "Ты слишком дерзок." — Мягкость ушла, но вместо одобрения пришла претензия к обретённой уверенности. "Посмотри, в кого ты превратился!" — Лицемерие в чистом виде. Они сами требовали перемен, а теперь осуждали результат своего же воспитания. “Ты как одеваешься вообще?" — Попытка снова найти изъян во внешнем, когда внутренний стержень стал слишком крепким для их влияния. Это был момент истины. Ёнбок понял: для них он всегда будет неправильным, независимо от того, насколько сильно он себя изменит. Единственная цель их критики — держать его в подчинении. Уж лучше быть недостойным по их меркам, но целым по своим собственным. Он выбрал самосохранение, пусть даже в образе, который не одобряется. Он носит ту одежду, которая ему нравится, говорит так, как считает нужным, и больше не притворяется, что его природа ущербна. Он стал ярким, колючим, может быть, даже вызывающим, но он стал своим. Изо дня в день он жалеет, что когда-то их послушался, что потратил годы на уничтожение своей истинной натуры. Он оплакивает того мягкого Ёнбока, которого предал. Но исправлять какая-то часть его не дает. Эта часть — его гордость, его инстинкт самозащиты. Она шепчет: Если ты снова станешь мягким, они уничтожат тебя. Эта броня спасла твою жизнь. Оставь её, даже если она из чужой стали. Ёнбок живёт в напряжении между болью от потери своего истинного "я" и необходимостью сохранять жёсткую, защитную маску, которую он создал. "Нет, Феликс, так нельзя," — прошептал он, и голос его звучал резко и отчуждённо, как будто он не обращался к себе, а читал инструкцию для постороннего. Эта фраза была его ежедневной мантрой, его негласным сводом правил выживания. Он тяжело вздохнул, отворачиваясь от зеркала. Отражение, хоть и выглядело твёрдым и отточенным, всё равно иногда показывало тень того, кого он похоронил в детстве. Собираясь покидать квартиру, он мысленно пролистывал список своих запретов. А их было много. И нельзя, кстати, многое. Начиная воспоминаниями о прошлом, которые следовало хранить под семью замками, чтобы не ослабить броню. Заканчивая... влюблённостью в Хёнджина. Этот пункт был самым опасным, самым подлым нарушением правил. Это было то старое, мягкое "я" Ёнбока, которое он пытался убить, но которое вдруг высунулось из-за угла, стоило только Хёнджину появиться в поле зрения. То, что в него влюбляться нельзя, Феликс познал сразу. Не из-за чьих-то слов, а по инстинкту самосохранения. Хёнджин был ярким, общедоступным, центром внимания — всем тем, чем Феликс, по его собственному решению, быть перестал. Любая привязанность к такому человеку означала неминуемую боль, ведь он знал, что остаться рядом с ним не сможет. Изначальная грубость парня была ему даже на руку. Она служила идеальной отмашкой, подтверждая, что Хёнджин — недосягаем, а значит, безопасен для его сердца. Чем холоднее и равнодушнее был Хёнджин, тем легче Феликсу было держать эмоциональную дистанцию, пряча своё нежелательное влечение. Но в какой-то момент, стена дала трещину. Хёнджин стал для него очень даже привлекательным, а после и вовсе сломал все его защитные барьеры тем, чего Феликс не ожидал: стал уделять внимание и пытаться разговорить. Не настойчиво, не агрессивно, а с какой-то тихой, сбивающей с толку заинтересованностью. Феликс, привыкший, что любое внимание в его сторону имело подвох, не мог расслабиться. Он начал лихорадочно анализировать. Для чего это нужно было Хёнджину, Феликс никак не мог понять. Парень был похож на идеального героя: красив, талантлив, популярен. У него же есть всё. Друзья, почитатели, лёгкость бытия. Зачем ему я? — человек, который не просто закрыт, а нагло его игнорирует, отвечающий односложно, отворачивающийся, чтобы показать свою незаинтересованность. Это не укладывалось в его модель мира, где люди ищут только выгоду или комфорт. Либо Хёнджин странный, что казалось невероятным для такой "солнечной" фигуры, либо за этим следует какая-то выгодная для него причина. Феликс склонялся ко второму. Может, это спор? Пари? Игра на его чувствах? Или же Хёнджин просто хотел доказать, что может добиться расположения кого угодно, даже самого отчуждённого и "недостойного" Ёнбока? В любом случае, Феликс решил, что не будет инструментом в чужой игре, и укрепил свою решимость держаться подальше.

***

Широкий, статный мужчина, чья фигура казалась почти частью массивного, тёмного кресла, сидел в глубокой тени своего кабинета. Только блик от невидимого источника света отражался на золотых запонках его белоснежной рубашки. Воздух был плотным, пропитанным дорогим табаком и запахом старой кожи. -Как думаете, он сможет добраться до нас?» — спросил его друг и правая рука, Сонхун. Голос Сонхуна, несмотря на годы работы бок о бок, всегда сохранял нотки напряжённого уважения, почти страха. Он стоял напротив, освещённый чуть лучше — его лицо было бледным, глаза, казалось, ищут спасения в любой тени. Мужчина, которого все звали Хозяином, носил на лице выражение скуки, которое легко переходило в жестокость. Он издал короткий, сухой смешок и прыснул в кулак, в котором поблёскивал массивный перстень. -А ты боишься, Сонхун~и?» — вопрос прозвучал не как вопрос, а как приговор. -Таким, как он, до нас не добраться». Он слегка подался вперёд, и его тень накрыла часть письменного стола из красного дерева. «Да и ты ведь замазал все следы? Ты же помнишь, какой ценой мы платим за чистоту операций, да?» Сонхун нервно закивал, судорожно сглотнув. -Да, Босс. Всё чисто. Все файлы удалены, счета закрыты, контакты... разорваны. Никаких прямых связей». Он чувствовал, как холодный пот стекает по спине под безупречным костюмом. -Вот и молодец, Тагюа. Не ссы», — Хозяин небрежно махнул рукой, используя их старое, неформальное прозвище, которое теперь звучало как насмешка. Он словно забавлялся страхом своего подчинённого. Он на секунду сделал вид, что глубоко задумался, постукивая по подлокотнику кресла. -Принеси мне "раф" и сэндвич. Что-то я проголодался, пока мы тут о наших маленьких проблемах говорим». Сонхун покинул кабинет своего босса, которого он уже давно не считал другом. Каждое слово, каждая интонация этого мужчины были для Сонхуна новым свидетельством его падения, того момента, как тот превратился «вот в это». Закрыв за собой тяжёлую дубовую дверь, он прислонился к ней спиной, пытаясь выровнять дыхание. Это не был тот его друг детства, с которым он когда-то столкнулся на лестнице университета, когда они оба были полны наивных, светлых мечтаний. Тот парень, смешливый и немного неуклюжий, был готов разделить с ним последнюю пачку лапши и мечтал о честной карьере в юриспруденции. Это был совершенно другой, жестокий, циничный мужчина, который теперь легко решал чужие судьбы, как фигуры на шахматной доске. Мужчина, который, пользуясь его старыми ошибками и слабостями, буквально принудил его работать с ним, предложив "защиту" от прошлого, которая на деле стала золотой клеткой.