В тени семьи Хван

Феликс вздрогнул и распахнул глаза. Голова гудела, и первая мысль была о том, что звук где-то слишком близко. Это был его мобильник, зажатый под щекой. Громкий, настойчивый, отвратительный сигнал. Вчерашняя попытка проигнорировать реальность закончилась прямо здесь, на холодном полу у двери. Мышцы затекли, и он ощутил себя именно так, как выглядел – брошенной, использованной тряпичной куклой. С глухим стоном он заставил себя подняться. Эмоции, кипевшие прошлой ночью, действительно сошли на нет, оставив после себя лишь опустошение и вялую усталость. Парень побрёл в ванную, где долго стоял под горячими, почти обжигающими струями, смывая не только запах улицы и сна, но и остатки душевной сумятицы. Его "продуктивный" день начался и закончился в гостиной, на диване. Феликс не включал телевизор, не брал в руки телефон, даже не потянулся к приставке. Он просто лежал, уставившись в белоснежный потолок, который сегодня казался идеальной, безграничной пустотой, отражающей его собственное состояние. Мысли текли лениво, словно густой сироп. Он перебирал недавние события, анализировал каждую стычку с Хёнджином, каждый провокационный взгляд. Всё это казалось невероятно глупым, выматывающим и… совершенно бессмысленным. Когда сгустились сумерки, а потолок из идеальной пустоты превратился в серый холст, Феликс наконец пришёл к своему единственному, хотя и неудовлетворительному, выводу. Споры и ответная агрессия не приносят ничего, кроме разрушения. Это именно то, чего, вероятно, добивается Хёнджин – его эмоциональной реакции, его срыва. Он решил, что отныне будет максимально отстраненным. Возможно, омеге просто надоест играть в эти игры, если он перестанет получать "топливо" для своей агрессии. У Феликса не было сил на войну, но на каменное молчание они найдутся. В ином случае, если Хёнджин продолжит или, что хуже, усилит свои выходки, это может закончиться плохо, но, по крайней мере, Феликс не будет винить себя в том, что поддался на чужую манипуляцию. Он чувствовал себя слегка облегченным этим решением. Не примирение, не победа, а просто попытка максимально минимизировать ущерб. Завтра он встретит Хёнджина с абсолютно невозмутимым лицом, словно тот — не более чем часть интерьера. День в Университете начался с этой навязанной интимности. Хёнджин был на месте. Бледный, заметно напряжённый, но он не отсутствовал. Феликс следовал за ним, тенью, как и всегда — от парковки до аудитории, от столовой до библиотеки. Но агрессии не было. Ни одного едкого комментария, ни одного презрительного фырканья, ни попытки использовать свою власть для мелкого унижения. Хёнджин вёл себя так, словно Феликса, как личности, не существовало. Он просто существовал — тихо, замкнуто. Во время лекций он сидел, подперев голову рукой, его взгляд был стеклянным. Феликс, стоявший за его спиной или чуть сбоку, улавливал это болезненное отчуждение. Это был не обычный высокомерный Хёнджин, а его подавленная версия. Внезапное нападение, несомненно, оставило глубокий след. Инстинкт самосохранения, видимо, на время заглушил его обычную потребность в конфликте. Хёнджин был напуган. Внезапное нападение, несомненно, оставило глубокий след. Инстинкт самосохранения, видимо, на время заглушил его обычную потребность в конфликте. Феликс сохранял свою холодную, профессиональную маску. Он выполнял свою работу безупречно, реагируя на каждое движение в толпе, но не на движения самого Хёнджина. Это была тяжелая, изнурительная тишина, но она давала ему возможность восстановиться. Он знал, что обязан быть рядом, но теперь он мог быть невидим для Хёнджина. И это было его единственным, пусть и временным, выигрышем.

***

Хёнджин, казалось, и сам не помнил, когда в последний раз уделял такое внимание своему университетскому наряду. Первые пару месяцев учебы – да, он старался. Но затем рутина взяла свое, и он начал хватать с вешалки первое, что попадалось под руку. Однако сегодня утром проснулось внезапное, почти игривое желание — выглядеть безупречно. И Хёнджин не стал себе в этом отказывать. Подъем был ранним из-за всех этих сборов, но, на удивление, это принесло приятное чувство предвкушения. Он неспешно принял душ, тщательно уложил волосы с помощью бигуди — сегодня они должны были лежать идеально. Затем наступил самый ответственный момент: выбор самой любимой и стильной одежды. Время пролетело незаметно: Хёнджин успел повторить ключевые моменты своих рефератов и даже немного залипнуть в телефоне, пролистывая ленту. Все это время он невольно ждал. Он услышал знакомый звук подъехавшей машины и, схватив сумку, вышел из дома. Когда он открыл пассажирскую дверь, чтобы сесть, резкий контраст моментально бросился в глаза. Феликс, сидящий за рулем, выглядел, мягко говоря, трагически. Его лицо было бледным, как фарфор, а взгляд — тяжелым и хмурым, словно он не спал последние двое суток и был готов спорить с каждым светофором. Одежда на нем была помятой и скомканной, словно он достал ее из спортивной сумки, а волосы... о, его волосы! Они торчали абсолютно неистово во все стороны, словно он только что пережил ночное приключение в штормовом море. И при этом, сквозь всю эту растрепанность, он умудрялся выглядеть удивительно мило — факт, который Хёнджин даже сам себе не стал отрицать. Хёнджин, сияющий свежестью и опрятной укладкой, скользнул на сиденье и, пристегиваясь, окинул друга оценивающим, слегка насмешливым взглядом, не удержавшись от подкола: -Феликс, приветствую! Ты опоздал на пять минут, я уж думал, ты решил заново изобрести концепцию 'постельного' стиля и боролся с подушкой за титул самого растрепанного. Или ты проверял, насколько ветроустойчива твоя новая прическа? Я, конечно, понимаю, что у тебя сегодня лекция по раннему средневековью, но выглядишь ты так, будто лично пережил нашествие викингов. Феликс, который и без того сидел нахмурившись, как майская гроза, лишь угрюмо сжал челюсти и, не говоря ни слова, резко вывернул руль, чтобы выехать со двора. Его красноречивое молчание и тактичное игнорирование подкола лишь добавило остроты утренней поездке, пока машина стремительно неслась в сторону университета.

***

В тот первый день, когда Феликс впервые принял обет молчания, Хёнджин воспринял это как вызов и некую игру. Он был уверен, что его "великий" не выдержит и скоро сдастся под натиском его обычных, едких, но по-своему ласковых подколов. -О, гляньте, великий Феликс решил сыграть в немую рыбу. Тяжело быть таким красивым и таким... неинтересным собеседником, да? У тебя что, зубную нить спёрли, и ты обиделся на весь мир?—Феликс просто смерил его ледяным, но внимательным взглядом, не замедляя шага. Хёнджин специально повалил стопку своих книг прямо перед столом Феликса. -Ах, как неловко! Может, хоть тут проявишь свои благородные повадки, великий спаситель? Или даже для 'сына банкрота' такие мелочи теперь ниже его достоинства?" —Феликс же молча собрал книги, даже не взглянув на Хёнджина, и просто отодвинул их в сторону. -Слушай, если ты на диете 'молчание – золото', то ты, должно быть, скоро станешь самым богатым парнем в Сеуле. Или ты готовишься к роли мима? Могу подкинуть пару идей для пантомимы. Начать с 'Альфа, который потерял язык'?" Тишина была настолько густой, что Хёнджин слышал каждый звук поворота ключа. -Скоро будем дома — дежурной фразой отчеканил Ликс . Это заставляло Хёнджина чувствовать себя не просто раздражённым, а глубоко отвергнутым. Феликс фактически говорил: Твои эмоции, твои подколы, твои переживания — не имеют для меня значения. Имеет значение только расписание и быт. Если Феликс вёл себя как робот, который иногда говорит, то сердцебиение Хёнджина усиливалось не от "тишины", а от невозможности его пробить Для Омеги, каким был Хёнджин — гордый, яркий, привыкший к вниманию — постоянный, но молчаливый надзор Альфы-Феликса стал изощрённой пыткой. В их прежних перепалках Хёнджин чувствовал себя ценным: его словесные уколы заставляли Феликса реагировать, злиться, заботиться, что создавало ощущение связи и значимости. Но теперь Феликс, сохраняя холодное, функциональное присутствие и ограничиваясь только дежурными фразами, полностью игнорировал его как Омегу и личность: Уроки. Счет. Машина.— это всё, что он говорил. Любые попытки Хёнджина вызвать реакцию — дерзкие подколы, жалобы, демонстрация слабости или гнева — разбивались о стену отчуждения. -Ты не стоишь моих слов.Феликс показывал, что эмоциональные нужды Хёнджина, его переживания и даже его провокации не достойны времени и внимания Альфы. Это била по гордости Омеги, привыкшего к тому, что его желают и с ним спорят. -Я здесь только по долгу.Феликс функционально обеспечивал подопечного, но отказывался от феромонального или эмоционального контакта. Он был физически близко, его альфа-феромоны были нейтральны или едва ощутимы, но его отказ от общения кричал об отторжении. Чем дольше длилось это отчуждение ,тем сильнее билось сердце Хёнджина. Это было не просто раздражение. Это была тревога Омеги, который теряет точку опоры и внимания Альфы, к которому он так сильно привязался. Он пытался заглушить это чувство гордыней -Ох, ну подумаешь, альфа и альфа. Сколько у меня таких было? Да не считать сколько. И все были попрестижнее, чем сын банкрота... Но это была ложь. Ни один из тех «престижных» Альф не вызывал в нём такой бурной смеси гнева, тоски и иррационального притяжения. Хёнджин привязался к Феликсу не только из-за долга или опекунства, но и из-за их уникального, пусть и колючего, способа общения. Теперь, когда эта связь была оборвана двумя месяцами тишины, Хёнджин чувствовал себя пустым и отвергнутым.

***

Хёнджин был полон решимости. Два месяца молчания — это перебор, и сегодня, в этот осенний, туманный день, он должен был пробить эту стену, даже если этот Альфа был невероятно красив и, очевидно, упрям. Он начал издалека: с мягкости, которая была ему несвойственна. -Я тут тебе... пирожные принёс,— начал Джинни, протягивая маленький бумажный пакет. Феликс смерил его таким взглядом, от которого, казалось, замерзли даже пирожные: внимательным, сканирующим его, но абсолютно пустым в плане эмоций. Омеге захотелось провалиться сквозь землю. Пирожные остались в его руках, не принятые. Хёнджин попытался не унывать. Они прогуляли лекцию по Педиатрии,заглянули в уютную кофейню, выпили по чашке кофе. Они гуляли по парку, и Хёнджин кучу раз пытался завести нейтральный разговор — об учёбе, о погоде, о планах. Всё было тщетно. Он разговаривал со статуэткой. -Ну, скажи хоть что-нибудь уже!" — наконец, не выдержав, застонал Хёнджин, но Феликс проигнорировал даже этот почти умоляющий тон. После пар они, как обычно, решили прогуляться по более небрежным, тихим районам — странная, но привычная часть их рутины. И вот тут Феликс вновь перестал подавать какие-либо признаки жизни, уставившись в одну точку, но не на Хёнджина. Это начинало раздражать Омегу до предела. Внезапно Феликс резко схватил Хёнджина за плечи. Его глаза, которые секунду назад были пусты, теперь горели тревогой. Он произнёс короткую фразу: -Уходим! -Нет!" — тут же вспыхнул Хёндж -Да! -Я не пойду никуда, пока ты со мной нормально не поговоришь!— упрямство Омеги взяло верх над инстинктом самосохранения. - Блять, Хёнджин! Поговорим в машине. Пошли отсюда, пожалуйста! В этом "пожалуйста" была такая отчаянная нотка, что Хёнджин вздрогнул. Но он никак не мог уступить. Он знал, что стоит им сесть в машину, и Феликс снова включит режим робота и ни черта не объяснит. В этот момент Феликс заметил движение. Тени. Тихо, синхронно, неприметно, но целенаправленно приближались к ним. Они уже привлекли слишком много внимания своим спором. -Стой!" — коротко бросил Феликс, когда Хёнджин раздраженно дер Омега, не желая сдаваться, резко вырвался из захвата. Феликс не ожидал этого рывка, а особенно силы в этом рывке. Его корпус повернулся неудачно. Мышцы в пояснице хрустнули, как тугая струна, что лопнула. Боль резко пронзила его, мир перед глазами на секунду побелел. Он выдохнул сквозь зубы и согнулся. Но времени на восстановление не было. Нападавшие уже вышли в поле видимости. Первый ударил. Феликс принял его локтем в висок, коленом — другому, но спина горела так, будто по ней прошлись танком. Вся боль от неудачного поворота многократно усилилась. Ноги подкашивались, тошнота подступала к горлу. Каждое движение отдавалось тупой, давящей болью. Третий противник оказался хитрее. Пока Феликс отбивался от ударов, тот рванул сзади, целясь в точку под ребрами. Удар пришелся чуть ниже, прямо в спазмированную поясницу. Феликса словно выключили. Он не упал. Он сложился, как будто кто-то резко выбил опору из-под колен. Воздух вырвался из легких. Ноги перестали слушаться, и он рухнул на холодный асфальт, чувствуя, как боль растягивается огненным кольцом. -Ликс?!— испуганно вскрикнул Хёнджин. Не такого прорыва он ожидал. Враги уже отступали. Видимо, целью было напугать, но не навредить весомо. Последний перед уходом пнул Феликса. Мир поплыл. Феликс с трудом дышал, слушая приглушенные, отдаляющиеся шаги в темноте -Вставай! Господи, Ликс, вставай!— Голос Хёнджина не слушался хозяина, он дрожал от ужаса. Это случилось из-за него. Феликс попытался вдохнуть глубже и тут же зашипел от боли. Казалось, позвоночник стянули железной проволокой. Но он заставил себя подняться. Холодный пот, бледный, но упрямый -Вот теперь точно уходим,— сквозь сбитое дыхание прошипел он. -Ты еле стоишь!— Джинни тут же поддержал его под руку, чтобы тот не свалился. Феликс бы давно упал, если бы не крепкая поддержка Омеги. Он дотащил его до машины, завёл двигатель и, стиснув зубы, отправился к дому Хёнджина. В его долге было одно правило: отправить в безопасность подопечного, а уж после думать о себе. Он выполнял долг. Спина пульсировала так, будто на нее давили раскаленным камнем. Пальцы на руле дрожали. Но он довез Джинни домой. Это было самое главное.

***

Феликс сидел на высокой металлической кушетке в кабинете частного врача, выбранного по принципу максимальной анонимности. Спина горела. Весь корпус будто стянули тугим, жгучим канатом — малейшее движение, даже просто попытка выпрямить плечи, давала резкую, режущую вспышку боли. Холодный пакет с льдом, который ему приложили, таял с невероятной скоростью, но Феликс даже не хмурился, лишь нерегулярно меняя поверхностное дыхание. Дверь открылась, и доктор — мужчина лет сорока, с усталым, привыкшим ко всему взглядом — вошел, пробежавшись глазами по медицинским записям на планшете. — Поясницу зажало основательно, — констатировал он без предисловий. — Что делали? — Упал. Неудачно, — Феликс отвёл взгляд к окну. Он не мог врать этому человеку, но и правду говорить не собирался. Врач лишь слегка приподнял бровь, не став спорить: "Ну конечно, упал, как раз в районе, где обитают крепкие ребята с желанием подраться". Он подошел, аккуратно надавил рядом с поясницей. Феликс сжал зубы так, что заиграли желваки, а мышцы дёрнулись, несмотря на всю его волю. — Ага. То, что я и думал. Острая блокада мышц. И… — он выдохнул, проводя пальцами вдоль позвоночника, — … ушиб мягких тканей. Вам несказанно повезло, что обошлось без перелома позвонка или трещины. Но спазм сильнейший, движение вообще исключите. Врач взял рентген-снимки со стола, демонстрируя их Феликсу: — Диск не повреждён, это отлично. Но воспаление будет, отёк тоже. Неделя минимум в щадящем режиме. Вы должны быть похожи на статую. Вставать резко нельзя. Наклоняться нельзя. Поднимать ничего тяжелого — категорически нет. Феликс слабо, почти незаметно усмехнулся, глядя на рентген, где его позвоночник казался безупречным, но таким сейчас хрупким. — Попробую. Врач неодобрительно хмыкнул, возвращая планшет на место. — Вы не пробуете. Вы делаете, Ли. Иначе через сутки снова окажетесь тут, но уже не на ногах, а на носилках. Это не шутки, Альфа. Мышцы схватили вашу поясницу в тиски. Феликс сжал пальцы в кулак, пытаясь скрыть дрожь от нарастающей боли. — Боль отдаёт в ногу? — уточнил врач, глядя прямо ему в глаза. Феликс замолчал. Доля секунды колебания, которую он не смог скрыть, была достаточна. — Значит, отдаёт, — кивнул врач сам себе. — Тогда укол сейчас. Сильный противовоспалительный, который снимет спазм. И таблетки — нестероидные, строго по расписанию. Выглядит, как начало ишиаса, не хватало вам нерв защемить. И ещё… вы точно один сюда приехали? Феликс выдал короткое, обжигающе-холодное: — Да. Врач удивлённо поднял брови, окинув взглядом его бледное лицо. — В таком состоянии Альфы обычно ковыляют, держась за стены, и то с чужой помощью. Как вы доехали? Феликс отвёл глаза, его челюсть напряглась. Он не собирался рассказывать, что вёл машину, стиснув руль до побеления костяшек, и что каждый поворот отдавался режущим огнём в пояснице. — Справился, — тихо, не терпящим возражений тоном сказал он. Врач вздохнул, но спорить не стал. Он достал большой одноразовый шприц, приготовил препарат. — Ложитесь на бок. Нет, медленно. Мед-лен-но. Феликс послушно опустился. Лежать было чуть легче, но боль всё равно пульсировала. Укол обжёг кожу, а затем по спине, от поясницы до плеч, прошла тёплая, расслабляющая волна. Боль отступила — не ушла, но стала дальше, приглушенной, как эхо. — Так лучше, — сказал врач, выбрасывая шприц. — Но держаться так вы будете пару часов, максимум четыре. После этого препарат ослабнет, и боль вернётся с новой силой. Постельный режим, яснó? Феликс кивнул, но в его взгляде явно читалось: домой я, конечно, поеду, но завтра меня будут ждать дела. Врач усмехнулся, тяжело, как будто видел перед собой не Альфу, а загнанное животное. — Вы такие, — сказал он. — Герои до последнего, пока окончательно не сломает. Вам нужно сейчас домой и не двигаться. Позвонить кому-то надо. Попросить забрать вас. Феликс тихо покачал головой. — Не нужно. И добавил чуть тише, почти неразборчиво, словно говоря это не врачу, а самому себе: — Он и так думал, что со мной всё хорошо... Не хочу, чтобы он знал. Он должен думать, что... я всё контролирую. Я не могу подвергать его риску, даже если он видит, что я на дне. Врач пристально посмотрел на него. В этих словах было больше, чем просто забота о мнении. Было самопожертвование и страх. — Хорошо, — сказал врач, напечатав что-то в планшете. — Вот рецепт, вот памятка. И не вздумайте мне врать, что вам не нужно обезболивающее. Вы Альфа, но вы не из стали. Поезжайте. И не совершайте ошибок, которые вы только что ценой своей спины избежали. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Хёнджина. Слова, которые он бросил в трубку — "Мы не так договаривались!" — всё ещё отдавались в его голове, но теперь, без адресата, они звучали как упрёк самому себе. После того, что произошло с Феликсом, напряжение в нём достигло критической точки. Это событие, чьи подробности были скрыты за завесой личной боли, выбило почву у него из-под ног, лишив остатков самообладания. "Мы с тобой никак не договаривались" — последняя фраза, которую он услышал, была сродни пощёчине, циничному удару по его представлениям о честности и договорённостях. Эта фраза окончательно подтвердила, что он остался в одиночестве перед лицом последствий. Короткое "Чего" и резкое "Пока" со стороны собеседника, а затем и сброшенный вызов, оборвали любую возможность прояснить ситуацию или найти выход. Он почувствовал себя марионеткой, чей разговорный монолог был небрежно прерван, а нити управления возвращены в чьи-то невидимые, безжалостные руки. "Это еще не конец" — бросил он в пустоту, но это звучало больше как отчаянная попытка восстановить контроль, чем как реальная угроза. В этот момент тишину прорезал деликатный стук в дверь и мягкий, участливый голос: — Милый, у тебя всё нормально? — спросила домработница, чьё беспокойство было неподдельным. — Да, — ответил Хёнджин, но его голос был слишком резким, слишком отстранённым, чтобы быть убедительным. — Точно? На этот вопрос у Хёнджина не было ни сил, ни желания отвечать. Всё было и так понятно. Его скованная поза, едва слышные всхлипы, вся атмосфера комнаты кричали о том, что ничего не нормально. Он просто стоял, ссутулившись, ощущая физическую тяжесть своего провала. Парень зарылся пальцами в волосы, сцепив их на затылке, словно пытаясь удержать ускользающие мысли. "Вот и как ему это всё раскапывать?" Проблема была не только в Феликсе или в прерванном разговоре; проблема была в сплетении событий, которые теперь казались ему запутанным, грязным клубком. Каждый шаг вперёд порождал две новых проблемы. "Зачем он вообще в это ввязался?" — этот вопрос, полный горечи и самообвинения, был самым болезненным. Теперь он осознавал всю глубину той ямы, которую сам себе выкопал, следуя неясным обещаниям или, возможно, ведомый наивным желанием что-то изменить. Тяжёлый груз неразрешённого конфликта, чувство вины за Феликса и холодное осознание того, что его предали, давили на него, обещая долгую и мучительную борьбу. Новый день дался Хёнджину не просто тяжело — он дался ему как испытание на прочность. Бессонная ночь оставила после себя лишь тёмные круги под глазами и гулкую пустоту в голове. Он почти не спал, перебирая в уме обрывки вчерашних событий, и, если быть до конца честным, надеялся, что отец проявит хоть каплю благоразумия и скажет ему посидеть дома. Ведь Феликс не в состоянии выйти на работу, и это было очевидно. Но нет. Этот упрямый, несгибаемый парень всё равно явился. За время короткой, напряжённой поездки Хёнджин вглядывался в профиль Феликса, пытаясь найти хоть малейший признак страдания, хоть намёк на вчерашний кошмар. Он не заметил ничего — ни напряжения в челюсти, ни лёгкой дрожи в руках, ни даже замедленной реакции. "Видимо, на сильных обезболах", — только так Джинни мог объяснить эту пугающую невозмутимость. Иначе как объяснить это всё? — Всё нормально? — вопрос слетел с губ Хёнджина скорее как констатация его собственных сомнений, чем как искренний запрос. — Ну да, — отозвался Феликс. — Да? — А должно быть нет? На это у Джинни не нашлось ответа. Слова застряли в горле. Спор был бесполезен. Он лишь кивнул себе: "Придётся смотреть за Феликсом внимательнее". Рабочий день казался неестественно обычным. На протяжении нескольких часов всё было так, словно вчерашнего дня и не было. Словно это не Феликс вчера полз до своей машины с его помощью, вовсе нет. Джинни начал убеждать себя, что ему это приснилось, причудилось, что это была лихорадочная фантазия, но этого точно не было в Реальности. Именно в этот момент, когда Феликс потянулся за стопкой документов на верхнюю полку стеллажа, это произошло. Он поднял руку, его тело изогнулось в лёгком, естественном движении, но когда его пальцы коснулись бумаг, по его лицу волной прошла вспышка. Это была не гримаса, а мгновенный, почти невидимый сбой в системе — резкое сужение глаз, тонкая морщинка боли, прорезавшая лоб, и едва уловимое, болезненное втягивание воздуха. Его губы сжались в тонкую линию, и Хёнджин на долю секунды увидел того Феликса, который был неспособен скрывать свою травму. Но это длилось не дольше, чем мигание. Рука Феликса быстро схватила документы, и он резко опустил её, совершив движение, которое, по всем законам физики, должно было причинить ему боль. Но маска вернулась на место с пугающей скоростью и совершенством. Феликс повернулся, его взгляд был совершенно ровным и пустым. Он протянул стопку Хёнджину. — Вот. Здесь нужно проставить печати. Всё. Сбой был устранён. Словно вчерашнего дня не было, словно никакой боли не существует. Феликс снова вернул свою маску, тип, ничего и не было. Но Хёнджин видел. Он видел эту микроскопическую, истинную вспышку, и теперь он знал, что его подозрения — это не бред. После окончания пар Хёнджин наконец нашёл время, чтобы выплеснуть накопившееся напряжение. Они с Джисоном не встречались вот так, чтобы поговорить по душам, уже давно. Феликс, как всегда, был неподалёку — достаточно близко, чтобы контролировать обстановку, но достаточно далеко, чтобы не подслушать их разговор. Хёнджин сбивчиво рассказал старшему омеге обо всём: о вчерашней стычке с неизвестным, о ранении Феликса, о своей бессонной ночи и, главное, о сегодняшней поразительной невозмутимости телохранителя, несмотря на очевидную боль. — Он титановый, что ли? — вырвалось у Хёнджина, когда он закончил рассказ. В его голосе смешались тревога и какое-то болезненное восхищение. — Не знаю, — пожал плечами Джисон. — Ну, болит и болит. Тебе-то какое до него дело? Хёнджин опустил взгляд, избегая контакта, нервно теребя край скатерти. Он смотрел куда угодно, но только не на собеседника. — Ааа... — лукаво протянул Джисон, расплываясь в довольной, абсолютно не помогающей улыбке. — Ты влюбился. — Это было не вопрос, а категоричное утверждение. Хёнджин вздрогнул, как от удара током, и резко вскинул голову. — Чего... Нет! — М-м-м, а щёки-то как покраснели, — Джисон, не обращая внимания на его протест, ткнул пальцем в раскрасневшуюся скулу Хёнджина. — Заткнись! Джисон лишь засмеялся. Хёнджин ожидал поддержки, совета по поводу расследования или хотя бы сочувствия по поводу раненого друга, но никак не этот "диагноз". — Да ладно тебе, — смягчился Джисон, наклоняясь ближе. — Ну подумаешь, влюбился в своего телохранителя. Всё не так уж и плохо. Хёнджин цокнул, вновь уставившись на скатерть, которая, по его мнению, была сейчас куда интереснее, чем Джисон и его неуместные выводы. — Серьёзно, Джинни, соберись и извинись перед ним. Но только если ты окончательно во всём уверен. И извиняйся не только словами, но и действиями, милый. — Я... Я не знаю, — прошептал Хёнджин, чувствуя, как его уверенность тает. — Джинни, — Джисон соскреб младшего омегу в тёплые объятия, поглаживая по спине. — Всё наладится, милый, вот увидишь. А сейчас извини, мне пора. Парни попрощались и разошлись. Поддержку Хёнджин получил, но уверенности в себе это совершенно не прибавило. Наоборот, он начал паниковать. “Да Феликс его пошлёт после всего! После моего идиотского поведения, после того, как я нагрубил ему вчера..." Или, что самое страшное, согласится, но не из искренних чувств, а только бы Хёнджин не манипулировал какой-то хернёй, чтобы усложнить ему жизнь или как-то наказать. Это осознание заставило его желудок сжаться. Вот и что делать? Признаться в чувствах? Извиниться?