Диссидент

«Простите меня, падре, ибо я согрешил. Так много раз, и это только сегодня»

© Охотники за чужими / Торчвуд (Torchwood)

      Лес Невермора дышал холодом, ветер шептал что-то на забытом языке мертвых, но это не пугало компанию студентов, собиравшуюся на костюмированную вечеринку. В конце концов это был их последний Хэллоуин в стенах Невермора. Стоило бы оторваться как следует. Правда, не все питали по этому поводу восторженных чувств…       В коридорах Невермора царил предпраздничный хаос. Уэнсдей Аддамс, мрачная как сама смерть, пыталась игнорировать окружающее веселье, пробираясь к их с Энид комнате, дверь в которую уже была безнадёжно испорчена гирляндами и бутафорскими украшениями к Самайну. Аддамс остановилась перед дверью, чувствуя, как её мигрень обостряется от запаха сахара и блёсток. Комната с Энид иногда казалась ей личной камерой пыток с мягкими стенами. Вздохнув о бренности своего бытия, медиум толкнула дверь, стараясь не касаться разноцветных украшений оголёнными участками кожи.       Ей пришлось несколько раз моргнуть, в попытке сфокусировать взгляд и не ослепнуть от мельтешащей вокруг какофонии цвета, имя которой — Энид Синклер. Иногда Уэнсдей всё же задавалась вопросом: как же так вышло, что именно этот комок едкой радости и восторга стала той, кто забрал её сердце? Ответа она не находила, да и не так уж он ей и был нужен, если разобраться. Аддамс терпеливо выдохнула через нос, пряча скупую ухмылку и стараясь держать лицо. Ей стоило бы собраться просто потому, что восторженный блеск голубых глаз её девушки и эта её слегка кривая ехидная улыбка, явно обещали какой-то «сюрприз» в духе Синклер.       Энид, завернутая в огромное розовое боа и всё ещё одетая в домашнюю одежду, подпрыгивала перед зеркалом, сжимая два костюмерных чехла в руках.       — Уэнс! Ты не поверишь, что я нашла! Идеальные парные костюмы для нашей последней Хэллоуинской вечеринки в Неверморе! — на лице Синклер сияла улыбка, способная ослепить вампира, так что даже Уэнсдей инстинктивно прикрыла глаза рукой. Порой ей казалось, что она непременно когда-нибудь ослепнет из-за оборотня. Ей бы не хотелось подобного, ведь в таком случае она не сможет до конца жизни наблюдать это идеальное, в её понимании, существо собственными очами.       Уэнсдей медленно прошла на свою половину комнаты, игнорируя фиолетовые и розовые подушки, вместе с ворохом вещей и украшений, раскиданных по всему полу. Разделяющей черты между их половинами жилья давно не было, чем Синклер очень успешно пользовалась, превращая общее пространство в безнаказанно используемое личное.       — Ни за что, — категорически отрезала Уэнсдей, даже не взглянув на предложенный вариант.       — Ты даже не знаешь, что я хочу предложить! — возмутилась Энид, взмахнув руками.       — Зная тебя, могу предположить, что это нечто ужасающее своей банальностью и лишённое всякого вкуса. А судя по тому, как ты сияешь, — это явно что-то, что нарушает закон о защите от светового загрязнения планеты и моего ментального здоровья.       Энид протянула ей пакет. Уэнсдей открыла его с выражением такой брезгливости, будто ей подсунули полусгнивший мозговой червь. Внутри был безупречно сшитый чёрный костюм католического священника, с накрахмаленным белым воротником-застежкой. Рядом лежал идеально выглаженный, вызывающе короткий, костюм монашки. Уэнсдей успела лишь заметить мелькнувшую на краю сознания мысль: «Оно хотя бы не цветное», но тут же взяла себя в руки, поднимая негодующий взгляд на явно довольную собой волчицу.       — Монашка и священник? — её голос прозвучал как скрип ржавых петель. — Ты серьезно, Синклер? Это… отвратительно.       — Отвратительно? — Энид прищурилась, но в её глазах плясали озорные искорки. — Уэнсдей, ты же сама говорила, что любишь всё необычное и… провокационное. А представь, как это будет выглядеть! Ты в строгих чёрных одеждах с этим твоим фирменным взглядом убийцы, а я — в милом невинном одеянии и с этим… — она покрутила пальцем у виска, пытаясь вспомнить название головного убора, но, похоже, безрезультатно, — …светлым нимбом. Мы будем как ангел и… ну, не совсем демон, но что-то близкое к этому!       Уэнсдей прикрыла глаза, пытаясь представить себе эту картину. Образ Энид в костюме монашки, с её вечной жизнерадостностью и яркими волосами, действительно вызывал… определенные ассоциации. Ассоциации, которые она старательно подавляла. Но сейчас, под влиянием настойчивости Энид и, чего уж греха таить, её неоспоримой привлекательности, эти ассоциации начинали обретать пугающую четкость.       — Ужасно дешёвая аналогия с высшими сущностями, особенно учитывая наличие костюмов их рабов, — фыркнула Аддамс, стараясь отогнать наваждение прочь.       — В любом случае — ты должна надеть это, Уэнс! Это так… готично-догматично и весело! — яркая улыбка оборотня сверкнула слегка удлинившимися клыками. Она сдержанно ехидно подмигнула, добавив: — Или я надену это на тебя, когда ты будешь спать, предварительно связав.       — Энид, я категорически отказываюсь. Я не буду пародировать то, что уже является воплощением лицемерия. Кроме того, почему я должна быть священником? Предложение облачиться в одеяния служителя того самого религиозного культа, который столетиями сжигал таких, как мы, на кострах, можно считать оскорблением для всех изгоев. Да и твоё понимание «веселья» тревожит, даже по моим меркам.       — Но, Уэнс! — Энид надула губы, и эффект от этого действия, пусть и непредумышленно, выдался поразительным. Она не умоляла, и всё равно это выглядело так, как будто в её руках было оружие, способное очаровать и убедить каждого (Аддамс была первая в очереди, хотя, вероятно, даже не догадывалась, насколько сильно погрязла в этом). — К черту тогда ангелов и демонов. Посмотрим на это с другой стороны! Только представь: я — невинная душа, а ты — строгий, молчаливый… падре, которому я вполне могу исповедаться… в чём-нибудь.       Уэнсдей перевела взгляд на Энид. Её радужные, на кончиках, волосы, казалось, светились в полумраке комнаты. Идея о том, как Синклер будет выглядеть настолько горячо в этом костюме, внезапно перевесила все эстетические протесты Аддамс.       — Твоя интерпретация невинности всегда была… травматичной, — пробормотала Уэнсдей, забирая костюм священника. — Хорошо. Но только потому, что идея осквернения религиозных символов кажется мне… уместной. Однако! Если я увижу хоть один значок с единорогом, заколку или стикер, прикрепленный к твоей рясе — мир узнает, что такое настоящий экзорцизм.       Медиум, всё ещё брезгливо морща нос, отошла в гардеробную, чтобы переодеться, под радостный, плохо скрываемый возглас оборотня:       — Да!       Аддамс не нужно было поворачиваться, она, и так, отчетливо себе представила, как волчица победно вскидывает руки вверх.       Когда Уэнсдей закончила, то задержалась внутри, придирчиво поправляя вставку белого воротника. В это время у неё состоялся диалог с Вещью. Поразительно, но, кажется, он был воодушевлен происходящим больше, чем сама Уэнсдей, и его пять пальцев яростно жестикулировали.       — Ты смеешься надо мной. Я это чувствую.       (Вещь изобразил, как один палец надевает на другой мантию, а затем делает поклон, который выглядит скорее как судорога – классический жест «О, какой позор»).       — Твоё мнение бесполезно. Однако, должна признать, этот наряд имеет потенциал для… устрашения. К сожалению, лишь в комплекте со мной лично. Вряд ли кто-либо мог предположить, что такие вещи вообще могут быть сочетаемы хотя бы в одной из вселенных. Довольно любопытно будет увидеть лицо Барклай.       Вещь поднял большой палец, потом передумал и поднял два плотно сжатых пальца вверх, наподобие жестов священников (что в контексте подобного наряда Аддамс выглядело, как внезапный жест «Аминь»).       Уэнсдей раздражённо закатила глаза и вернулась в комнату, чтобы ещё раз оценить свой облик перед зеркалом.       Из зеркальной глубины на неё смотрел кто-то пугающе близкий к настоящему священнику: чёрная ряса, белоснежная полоска воротничка, длинная серебряная цепь, завершающаяся крестом, и… лицо, скованное холодным презрением. Полный комплект. Пожалуй, именно так мог бы выглядеть современный инквизитор, вернувшийся на грешную землю. Не самое плохое сравнение, но и не слишком удачное, учитывая их статус изгоев и — в особенности, — её собственную сущность, пропитанную ядом семейных тайн.       — Это шикарно! — воскликнула Энид, крутясь перед зеркалом и поправляя свой наряд монашки, который, если честно, едва ли подошёл бы для воскресной службы. Но, по мнению Уэнсдей, её девушка в данном костюме выглядела на удивление смертельно привлекательной. Вот уж никогда не думала Аддамс, что будет рассматривать монашеский наряд в таком ключе.       — Если бы мои предки увидели меня сейчас… — начала было Уэнсдей.       — Они бы только поддержали твою эпатажность, — весело добавила Энид, прижимаясь к ней. — Кроме того, у нас парный образ! В этом смысл!       Уэнсдей стоически выдержала взгляд, но в итоге издала характерный глухой вздох, что по меркам Аддамс означало: «Я сдаюсь. Просто отстань от меня».       — Мы идём только потому, что ты в этом… выглядишь слишком… — она закашлялась на секунду и отвела глаза. — Будоражащей. Этот костюм — акт глумления над историей, эстетическим вкусом и базовой моралью. Полагаю, в таком ключе я могу это одобрить, хотя мне и не нравится подобная гнусная инсинуация в мой адрес, — она вздохнула, проворчав под нос, в качестве оправдания скорее для самой себя, чем для Синклер, и добавила: — Да и не могу я позволить тебе разгуливать в подобном вдали от меня, среди пьяных подростков, у которых явно не хватает сознательности.       Энид Синклер, в костюме монашки, выглядела так, будто сошла с обложки запретного журнала, разве что не настолько откровенно. И тем не менее любому взгляду было за что зацепиться. Её платье было слегка короче, чем следовало, а ткань облегала фигуру так, что Уэнсдей Аддамс, одетая в строгий костюм католического священника, не могла отвести взгляд. Ей казалось, что белый воротник робы слишком узкий, чтобы дышать нормально при этом зрелище. Да, определённо, это всё проклятый воротник. Она косилась на Энид, чувствуя, как её привычная холодная уверенность начинает трещать по швам.       — Ты вообще уверена, что это хорошая идея? — спросила Уэнсдей, поправляя воротник своей рясы. В десятый раз за этот чёртов вечер. Её голос звучал низко, словно предупреждение. Но проклятущая Синклер, казалось, вовсе не обращала на это внимания.       — О, Уэнс, ну ты же сама сказала, что я выгляжу потрясающе, — игриво ответила Энид, крутясь перед ней. Её волосы были уложены в аккуратную причёску, но несколько прядей уже выбились из-под каноничного католического апостольника (хотя Уэнсдей уже успела мысленно поплеваться ядом по этому поводу и увериться в том, что классический барбет был бы лучшим выбором, раз они решили поглумиться над религией, переодевшись в ЭТО на Самайн), добавляя образу толику необходимого хаоса. Впрочем, ей шло… Что было странно. Ни в одной из вариаций вселенных Уэнсдей Аддамс не могла представить Энид Синклер монашкой… До этого момента. Теперь же она проклинала то время, когда согласилась на этот ужасный «косплей». Хотя и не могла отрицать того, что, напялив на себя рясу священника, стала выглядеть так, словно стала первым диссидентом среди Аддамсов. Что-то в этом было…       — Я не отказываюсь от своих слов. Просто мне не нравится, что на тебя будут пялиться все, кому ни попадя.       — Не думаю, что кто-то кроме тебя оценит это в том ключе… ну ты знаешь, — вздохнула слегка смущенная Энид и ехидно улыбнулась своей девушке. — К тому же у них есть чувство самосохранения.       — Если нет, то я с удовольствием проведу сеанс принудительной кастрации каждому, кто посмеет высказаться или кинуть на тебя сальный взгляд, — нахмурилась Аддамс, оттягивая цепочку с шеи и придирчиво оглядывая символический крест. Вряд ли вещь с надписью «сделано в Тайване» действительно была серебряной. Что ж, одним опасением для Энид, в этот вечер, стало меньше.       — Кроме Йоко. Ты же знаешь, что для неё это норма, да? — подмигнула Энид, доставая из столика под зеркалом помаду. Ярко-красную… Нет, она определённо испытывала терпение Уэнсдей. Тут даже сомневаться не стоило. Аддамс незаметно и тяжело выдохнула.       — Угх… Ладно, — медиум закатила глаза к потолку, отчётливо показывая своё недовольство. — Кроме Танаки, — зло скрипнув зубами, согласилась Уэнсдей. На деле ей совершенно не было необходимости как-либо притеснять вампира. Она прекрасно знала, что у них с Энид полностью сестринские отношения. Но привычка — штука сложная.       — К тому же ей нечего отрезать, — пожала плечами Энид, не отводя взгляда от зеркала и аккуратно обводя контур губ красной, как кровь, помадой.       — Можно укоротить ей язык. Тем более что в данной аналогии подобное членовредительство будет считаться за кастрацию, — Уэнсдей отвела взгляд, решив сосредоточиться на чем-нибудь другом. В её голове проскользнула мысль о том, что в робе священника было бы трудно спрятать нож. Но когда подобное вообще останавливало Аддамс? К тому же, учитывая наряд Энид и эту ночь, ей мог понадобиться не только нож… Благо, что ряса священника была достаточно объемной, чтобы скрыть определенные вещи.       — Уэнсдей, — Энид повернулась к своей девушке и внимательно, с укоризной на неё посмотрела.       Медиум раздражённо дёрнула подбородком.        — Уже девятнадцать лет меня зовут Уэнсдей, Энид, — она чуть сурово нахмурилась, открывая дверцу своей гардеробной. Стоило немного скорректировать «наряд». — Не стоит мне напоминать. К величайшему сожалению — я обещала не калечить твоих друзей.       — Наших друзей, ты хотела сказать, да, мой дьявол? — выгнула бровь Синклер, сощурившись и глядя на Аддамс с нажимом. Обычно это был взгляд «выбирай слова, Аддамс», но в сочетании с её нынешним видом и этой чертовой помадой…       Уэнсдей снова чуть оттянула пальцем воротник робы. Чёртова Синклер провоцировала её весь вечер. А учитывая, что это Самайн, то всё происходящее било по нервам ещё больше.       Ведь это была их третья годовщина.              

***

             Бьянка украсила лес в стиле дешёвой страшилки: пластиковые пауки свисали с деревьев, а тыквы с глупыми гримасами освещали поляну. В лесу под покровом тумана всё выглядело по-Неверморски: тыквы, фонари, паутина (кажется, она была настоящей), флажки с черепами и длинные столы, ломящиеся от зловещих угощений. Огни костра прыгали, отражаясь в глазах студентов, которые уже успели распить те или иные напитки и веселились от души.       Как хозяйка бала, Барклай сияла — её чёрное платье мерцало в неверном свете костров, дурацкая ведьмовская шляпа, как ни странно, идеально гармонировала с её обликом. Йоко Танака, приехавшая в Невермор специально ради этого события, мелькала то тут, то там, в багровых оттенках её вампирского костюма (как оригинально, Йоко. «С» — сарказм) и фаэтоновых очках с красными стеклами. Вампирша с загадочной улыбкой приветствовала всех широкой клыкастой ухмылкой, пытаясь нагнать то ли страха, то ли веселья, но чего именно, кажется, даже она не понимала. Близнецы Уотсон разделились — Кент помогал парням доставлять оставшийся реквизит, в то время как его сестра — Дивина, — пыталась одновременно помочь Бьянке и проследить за тем, чтобы её дурная девушка не подлила чего-то подозрительного в общий пунш. Йоко правда пыталась, но её попытки каждый раз заканчивались провалом. Причём не только из-за Дивины.       Руку вампира с зажатой в ней стеклянной бутылочкой с подозрительного вида этикеткой, написанной от руки, оттолкнуло что-то невидимое. Вампирша удивленно приподняла брови, так что их стало отчетливо видно над очками. Танака хмыкнула, видя, как из пустоты рядом со столом, на котором стоял общий пунш, материализовалась рыжая, худая, как жердь, и высокая для своего возраста девчонка. Её рыжие кудряшки ярко контрастировали с бледной кожей, тут и там испещрённой нарисованными швами, под стать мешковатому платью, грубо сшитому лоскутами на тот же манер. На её плечо тут же взобрался Вещь. Видимо, эти двое решили погулять в похожих амплуа.       — О… — усмехнулась клыкастой улыбкой Танака. — Ты, должно быть, та самая мелкая психопатка-сталкер, про которую рассказывала Энид?       — А ты, должно быть, та самая идиотка, которая пыталась закончить Невермор на протяжении двадцати лет, но в прошлом году всё-таки решила довести дело до конца? — пожала угловатыми плечами Агнес, не отводя от вампира немигающего взгляда и чуть наклонив голову вперёд. Она криво усмехнулась и протянула ладонь вампиру. — Агнес ДеМилль.       — Хах… — вампирша пожала руку подростку, внимательно ту разглядывая. — Я Йоко. Танака.       — Я знаю, — почти мило улыбнулась Агнес. Правда, от этой улыбочки по спине вампирши пробежались лёгкие мурашки. — А ещё я знаю, что в Неверморе всё ещё учится пара твоих «бывших», о которых не знает Дивина Уотсон. Знаешь такую?       — Ого, — уважительно присвистнула Танака, ухмыляясь чуть более широко и слегка нервозно. — Ладно, мини-Уэнсдей. Чего ты хочешь?       — Для начала, чтобы ты не подливала неизвестную субстанцию в общий пунш. Тут где-то рядом крутится Пагсли. Я не могу позволить Уэнсдей заниматься его проблемами в этот вечер.       — Какая милая забота, — с сарказмом хмыкнула вампирша, опираясь рукой о стол и убирая бутылёк во внутренний карман. — Думаешь, Аддамса свалит что-то вроде этого?       — А еще я хочу знать — где ты взяла эту дрянь? — уже почти безобидно улыбнулась Агнес и наконец моргнула. Йоко незаметно выдохнула с облегчением. Не зря Энид так психовала по её поводу. — После прошлогоднего происшествия эта штука была полностью уничтожена преподавателями, как и записи о том неудавшемся эксперименте.       — О, так ты в курсе? Ах, да, чего это я глупые вопросы задаю… — Танака растерянно почесала затылок. — Но ты ошибаешься, маленький гремлин. Это штука — усовершенствованный вариант. Теперь точно известно время действия, а побочные эффекты сведены к минимуму.       — Это… безопасно? — тут же спросила Агнес, вскидывая бровь. Этот жест просто до безумия походил на мимику Аддамс, так что происходящее казалось уже не слишком забавным.       — Абсолютно! Почти! Ну, девяносто на сто, ладно… — нервно хихикнула Йоко, доставая из-за пазухи бутылек с этикеткой, на которой было написано «Абсолютный хаос 2.0». — Ты просто не понимаешь, какого развлечения лишаешь всех.       — В прошлом году, когда это взорвалось, на несколько часов вся ваша компания в хаотичном порядке поменялась способностями, — Агнес мечтательно вздохнула, вспоминая то небольшое количество фото, которое смогла найти. Они были сделаны до того, как вмешалась Уимс. Её до сих пор раздражала мысль, что она упустила столь интригующее зрелище. Но был один нюанс, который больше всего её нервировал — Уэнсдей, случайно получившую способности сирены, почти сразу закрыли в изоляторе. Чёртова директриса решила, что худшего сплава способностей и мозга просто быть не может, а потому пресекла на корню любые попытки Аддамс покинуть закрытую часть кампуса, даже учитывая то, что вышло ей это боком. Тем не менее, многие тогда изрядно испугались и благодарили всех богов и дьяволов вместе за то, что медиум не попыталась за эти пару часов по полной программе воспользоваться временно обретенными способностями. Даже Барклай признавала, что Уэнсдей Аддамс, получившая силу сирен, пугала её больше, чем вообще всё, что ей удалось пережить в свои годы. — А что в этот раз? Видишь ли, я не против подобных вещей, но мне бы не хотелось, чтобы пострадал кто-то из тех, кто находится под протекцией Уэнсдей.       — Я же сказала, что это безопасно, — вздохнула Йоко. — Формулу усовершенствовали, так что теперь длительность действия не превышает и пары часов, а выбор замены способностей сменился с хаотичного до уровня «кто ближе стоял», — Танака задумчиво ухмыльнулась, потирая подбородок и как-то интригующе глядя на ДеМилль. — Слушай, а ведь у меня ещё остались мои личные фото Аддамс, с того дня. Я рисковала своей шкурой, скрывая их в облачном хранилище, между прочим, — заметив заинтересованный взгляд Агнес, Йоко подвинулась к ней чуть ближе и добавила тише: — А ещё у меня есть видео.       — Ладно, Дивине я ничего не скажу, — отмахнулась невидимка, даже не пытаясь скрыть заинтересованного взгляда.       — А если ты мне поможешь, то мы сможем устроить восхитительное представление.       — Нужно сделать так, чтобы Барклай в этот момент была рядом с Уэнсдей?       — Ну, повторение — как-то уже неинтересно, — надула губы Танака, показательно играя бутыльком в своей руке. — Может быть, горгона?       — Нет. Косы Уэнсдей идеальны. Если они превратятся в змей — это будет ужасно.       — Вампир?       — Пошло.       — Эй! Ты серьёзно?       — Это буквально, Танака. Тебе же из-за этого будет хуже.       — Аргумент. Оборотень?       — Полнолуния нет, обращения не будет. Да и Энид понравится.       — Бросим монетку?       — Как по мне, лучше собрать всех в кучу и подлить всем разом…       — Будет интереснее, потому что «рядом» будут все, — поддержала невидимку вампирша, с каким-то холодом по спине осознавая, что нашла, в некотором роде, родственную душу. Правда, она ещё не была уверена в том, хорошая это была идея или нет. В любом случае восторга в ней от новообретенного союзника в запланированном хаосе было не отнять. Танака радостно вздёрнула руки вверх. — Да здравствует Великий Корейский Рандом!       Йоко и Агнес переглянулись, расплываясь в очень похожих ухмылках.       В это время наряженная в костюм заводной куклы Дивина, пересчитывавшая бутылки с алкоголем, почувствовала, как по затылку пробежался холодок дурного предчувствия. Она нервно оглянулась по сторонам, пытаясь осознать, что это сейчас было, но в толпе народа определить источник проблемы ей так и не удалось.              ---------------------              К тому моменту, когда празднество уже захлестнуло лес перед Невермором буйством красок и развесёлых криков, когда хмель дурманил умы доброй половины студентов, Энид и Уэнсдей, словно тени, скользнули в этот разгар гуляний. Буквально за десять минут до полуночи.       На самом деле, сама Аддамс пыталась оттянуть этот момент как можно дольше. Были определённые вещи, которые она до сих пор не рассказала Энид, а потому, ввиду некоторой особенности её наследства, не горела желанием усугублять ситуацию. Так что к кострам и ломящимся от яств столам они прибыли с опозданием.       Уэнсдей незаметным движением поправила чуть помятый ворот сутаны, и в её темных глазах промелькнул отблеск потаённого злорадства, когда она взглянула на слегка смущённую и растрёпанную Энид. Ярко-алая помада на губах волчицы, так вызывающе контрастировавшая с монашеским одеянием, практически исчезла, оставив лишь призрачный след. Синклер на ходу поправляла волосы, убирая выбившиеся пряди обратно под головной убор монахини, но на губах её играла довольная и даже немного дерзкая ухмылка. Уэнсдей это в ней нравилось. То самое беспорядочно хаотичное слияние добра, ехидства, радости, издёвки и какой-то совершенно неконтролируемой, порой, ярости… И при этом Энид Синклер всегда оставалась собой. Что бы ни произошло. Медиум едва слышно хмыкнула под нос, отводя взгляд и одёргивая рукава сутаны. Она равнодушно отметила про себя непреложное достоинство чёрного облачения: в сумерках, в мерцающем свете костров и гирлянд, пятна оставались невидимыми, погребёнными в ночи, словно грехи под покровом исповеди. В этом что-то было. И, возможно, этот чёртов «косплей» был не такой уж плохой идеей.              -------------------              Бьянка Барклай, в чёрном платье и ведьмовской шляпе, с циничным видом наблюдала, как подвыпившие студенты путали шаги в танце, падали хохоча, отпускали многочисленные тупые шутки и вновь возвращались к столам за добавкой. В принципе ей было весело, но и одновременно грустно от того, что это был их последний Хэллоуин в стенах Невермора. А потому сирена предпочитала прятать свои эмоции за маской лёгкого раздражения и саркастичной ухмылкой. Кто бы что ни говорил и что бы ни происходило, а для Бьянки собственный имидж всегда был поважнее каких-либо происшествий. Впрочем, некоторые вещи даже сегодня вполне могли выбить её из колеи. Или здравого смысла. Почти.       — Ты это видишь? — ошарашено шепнул стоящий рядом Аякс, замерший с бокалом в руке и уставившийся в сторону тропинки к Невермору. Второй рукой он невольно дёрнулся к своей шапке, но всё же остановился, нервное касаясь ткани пальцами. — Пожалуйста, скажи, что мне кажется, просто потому что не может быть такого, что…       — Уэнсдей Аддамс в костюме священника… И Синклер монашка… — сирена нервно усмехнулась, ощутив, как по её спине пробежались неприятные мурашки. Она незаметно сглотнула, сжав пальцами рукав горгона, сама не поняв, чего в этот момент испугалась больше: того, какие по-настоящему убийственные вайбы излучала Аддамс, или того, как ей чертовски жутко шёл наряд католического священника. Где-то на заднем плане сознания сирены мелькнули образы инквизиторских пыточных и огней костров, на которых сжигали еретиков. Барклай нервно улыбнулась, заставив себя вспомнить, что жила в реальном современном мире, где подобное просто не могло произойти. Но, чёрт возьми, в этот самый момент, она готова была лично пойти в монастырь и благодарить всех богов за то, что Аддамс была изгоем, что автоматически определяло её на их сторону, а не к нормисам. — Знаешь… Честно говоря, не думала, что банальный костюм священника может делать кого-то настолько пугающим, — она покосилась на Аякса, рука которого всё ещё нерешительно касалась нижних краев его шапки. Сирена вздохнула, закатив глаза, и, потянувшись, ухватила парня за рукав, заставляя его опустить руку. Аякс вздрогнул и немного нервно улыбнулся.       — А, прости. Сам не пойму, что на меня нашло, — растерянно моргнул парень, озадаченно почесав нос, и посмотрел на девушку рядом с ним. Он неловко улыбнулся, действительно не понимая, что на него нашло.       — Это называется — экзистенциальный ужас, — понимающе похлопала его по плечу сирена. Она криво усмехнулась, наблюдая за тем, как студенты, встречающие на своем пути парочку из Синклер и Аддамс на секунду замирали, осознавая происходящее, а после в ужасе шарахались в стороны. — Думаю, что конкурс на самый жуткий костюм этого вечера можно считать завершенным.       — Ну не знаю, — пожал плечами горгон, указывая пальцем в сторону шумящей у дальнего столика толпы. — Думаю, тут есть пара костюмов, которые могут конкурировать.       — Ты же не имеешь в виду Кента в костюме розового кролика? — изогнула бровь Барклай, бросив взгляд в ту сторону, куда указал Петрополус.       — А это был кролик? — удивлённо приподнял брови Аякс. — Я думал, что это хомяк. Ну, знаешь, как символ смерти, к которому приучают детей, пока они маленькие…       Бьянка вновь удивлённо приподняла брови, широко усмехнувшись.       — Не ожидала услышать от тебя такое сравнение. Занятно, — она тихо хмыкнула, заметив, как в их сторону двигается взъерошенная и чем-то разозлённая Дивина. Сирена тяжело вздохнула. Судя по лицу подруги — ей предстояло снова решать какую-то проблему. И скорее всего, она будет связана с тем, что в Невермор на Хэллоуин пожаловала Танака. Честно говоря, год без Йоко был таким спокойным, даже несмотря на все происшествия и новые лица в их компании, что Барклай уже забыла, что это такое — беспокоиться за очередные «внезапные» происшествия. — Ладно, видимо, мне снова нужно решить проблемы, — она вздохнула, улыбнувшись парню. — Не мог бы ты проследить за тем, чтобы ни один пугающий священник никого сегодня не убил? Я имею в виду Юсона. Он где-то тут был…       — Бруно? Он точно пришёл? Я его сегодня ещё не видел, — озадаченно почесал затылок горгон. С бывшим неудавшимся парнем Энид, после их расставания, они всё ещё не нашли общий язык, но Аякс и не испытывал к нему негатива. Они вполне могли спокойно общаться, но и до дружбы дело не доходило.       — Ребят… Вообще-то я всё это время был здесь, — внезапно совсем рядом раздался голос, в котором сквозили слегка обиженные нотки. Бьянка и Аякс одновременно повернулись и увидели кудрявого оборотня с бокалом в руках в костюме Франкенштейна, что уныло ковырялся в тарелке с закусками. Судя по столу — сидел он тут не пять минут. Странно, что его вообще никто не заметил. Впрочем, как-то так вышло, что парень оказался всеми игнорируемым и незамечаемым. Причем совершенно не со зла. Просто… Ну он просто был слишком унылым.       — О, а мы как раз про тебя вспоминали. Что ж, хотя бы искать не пришлось. Берите закуски и уходите к дальним столикам, где веселится Кент, — не растерялась сирена, подталкивая в бок горгона и сигналя ему взглядом из серии: «Давай, пошевеливайся, я не хочу иметь дело с полицией». Аякс понятливо кивнул и забрал с собой обиженного оборотня, направившись к остальным парням.       Как раз в этот момент подошла и Дивина.       — Бьянка, у нас небольшая… Святые угодники! Это что, Аддамс?! — прервавшись на полуслове, почти взвизгнула сирена, инстинктивно отступив за старшую подругу и вцепившись ей в руку.       — Ага, — вздохнула Бьянка, с ехидством ухмыляясь испуганной подруге. — Забавно, что на её фоне никто не обращает внимания на Синклер. Вернее, боятся, — сирена почти зло хохотнула, понимая теперь, что картина обретает ещё более щепетильные оттенки, если обращать внимание не только на пугающую Уэнсдей, но и на вовсе не невинно выглядящую Энид.       Дивина нервно усмехнулась и медленно выдохнула, беря себя в руки.       — Действительно. Думаю, даже алкоголь не сможет перевесить чувства самосохранения.       — О, я бы не зарекалась на этот счет, — усмехнулась Барклай, поворачиваясь к подруге. — Так что у нас там за проблема?       — Ох… — раздражённо вздохнула Уотсон, потирая кончиками пальцев лоб, стараясь при этом не смазать грим. — Проблема под названием «моя дурная девушка», кажется, объединилась с проблемой «маленькая психопатка». Во всяком случае, я видела, как они шептались вдвоём, подозрительно при этом выглядя.       — Боже мой… — Бьянка устало вздохнула. — Ты их не поймала?       — Я попыталась, но Агнес исчезла, стоило мне подойти, а Танака провалилась в тени. Теперь я не знаю, где они и что планируют! — разочарованно и слегка нервно понизив голос, выпалила Дивина. Но Бьянка уже понимала, что бы они ни планировали, а всё уже было бесполезно. Просто потому, что даже чисто теоретически такую гремучую смесь, как Танака и ДеМилль, остановить было бы попросту невозможно. Сирена просто надеялась, что никто в итоге не пострадает.       — Боюсь, искать уже не имеет смысла… — вздохнула Бьянка, видя, как к ним приближаются Аддамс и Синклер. — Если те двое уже что-то планируют — нам этого не избежать. Скажи спасибо, что вот эти две жути с ними не в сговоре.       — Да уж… Если бы они объединились — было бы проще тут всё сжечь, — покачала головой Уотсон.       — Не подкидывай плохих идей, Див. А лучше — даже не думай о подобном, — уже тише сказала Бьянка подруге. Дивина понимающе кивнула, и они обе повернулись к Аддамс и Синклер, которые как раз к ним подошли. Обе сирены, как по команде, натянули на лица одинаковые широкие улыбки.       — Жаркого Хэллоуина! — продекламировала Бьянка, перекрывая шум и взмахивая рукой с бокалом в качестве приветствия. — Аддамс, ты что, решила освятить вечеринку? Или мне тебя сегодня называть святым отцом? О, и сестру Энид тоже! — сирена с саркастичной улыбкой на губах сложила ладони в молитвенном жесте. — Богохульство во плоти, одобряю!       — Я была бы не против, привнести сюда огонь инквизиции, но в нынешних реалиях предпочту отложить епитимью, — сухо отозвалась Уэнсдей. Её голос был ровным и безжизненным, как тоннель метро в три часа ночи.       Пока Уэнсдей выплевывала слова с плохо скрываемым раздражением, Энид, сияющая от радости, в своём костюме монашки, тут же бросилась обнимать Бьянку и Дивину по очереди.       — Би, это просто потрясающе! Ты превзошла саму себя! Див, твой костюм прекрасен!       — Боже, детка, где ты достала этот костюм? Мне кажется, у этой вечеринки рейтинг не был таким высоким, — с улыбкой обняла подругу в ответ Дивина, ехидно при этом подмигнув. Бьянка довольно хмыкнула, мимолетным движением поправив головной убор Энид.       — О да, если бы не след от помады на воротничке падре с боку, — тихо добавила сирена, наклонившись к подругам. Все трое сдавленно хихикнули. Уэнсдей на фоне закатила глаза к небу. — Вы поэтому задержались, а, сестра?       Аддамс, в своём строгом священническом облачении, стояла чуть в стороне, наблюдая за происходящим с привычным ей отстраненным интересом. Её взгляд скользнул по толпе, отмечая разнообразие костюмов. Тут она заметила Йоко, которая, как всегда, выглядела так… как Йоко. Впрочем, Уэнсдей поймала себя на мысли, что примерно так себе и представляла «костюм» вампирши. В какой-то степени она была с ней согласна, ведь сама много лет приходила на Хэллоуин в обычной одежде, говоря, что именно так и выглядят серийные убийцы — как обычные люди. Так что такого было в вампире, одетом в костюм вампира? Ну, разве что отсутствие фантазии у конкретного индивида.       — Йоко! — окликнула её Энид, подбегая к ней. — Ты выглядишь… как всегда, невероятно! — Синклер попыталась выказать свою заинтересованность, но саркастичное выражение лица выдало её с головой. Танака же в ответ лишь широко усмехнулась.       — Это я, детка! Я пугающа и неповторима сама по себе! А вы двое… — она окинула взглядом Уэнсдей и Энид, и её глаза хитро блеснули. — Ого. Священник и монашка. Это… неожиданно. И очень… интригующе. Могу скинуть пару ссылок на интересное видео в таком же стиле…       — Йоко!       — А, ну судя по вам обеим, с советами о ролевых играх я уже опоздала.       Уэнсдей лишь кивнула, не удостаивая Йоко более пристального внимания. Её взгляд был прикован к Энид, которая, казалось, светилась изнутри в своём наряде. Белый апостольник подчеркивал её яркие волосы, а простое укороченное платье монашки каким-то образом делало её ещё более привлекательной. Уэнсдей почувствовала лёгкое покалывание в груди, которое она старательно игнорировала.       — Ты выглядишь… — начала Уэнсдей, но тут её прервал голос Йоко, которая успела взобраться на стол.       — А вот и мой сюрприз! — Йоко достала из кармана небольшой флакон с мерцающей в нём жидкостью. — Помните, как в прошлом году мы случайно поменялись способностями? Это было так весело! Я решила воссоздать это! Встречайте — зелье «Абсолютный Хаос 2.0»!       Студенты, уже немного расслабившиеся под действием атмосферы и, возможно, чего-то более горячительного, с интересом уставились на флакон. Пара минут и перешептываний потребовалось толпе, чтобы вспомнить случай произошедший год назад. После этого ропот превратился в радостный гул, и многие одобрительно закивали да стали подходить ближе.       — Йоко, ты уверена? — спросила Бьянка, скрестив руки на груди, с подозрением уставившись на девушку её подруги. Сама она немного с ужасом вспоминала тот случай, когда ей достались способности оборотня. — В прошлый раз это было… непредсказуемо.       — Именно поэтому это и будет весело! — подмигнула Йоко. — Кто со мной? Ну же, ребят! Добавим больше хаоса в эту ночь! К тому же эффект продлится не дольше пары часов, и в этот раз без последствий. Всё абсолютно безопасно — могу поклясться правым клыком моей бабушки!       Несколько студентов, поддавшись общему настроению и подстрекаемые Йоко, подняли руки. Толпа становилась всё плотнее и ближе. Синклер подсознательно встала за спиной Аддамс, отодвигая от них излишне активных ребят. Бьянку и Дивину, с другой стороны от стола, так же всё ближе прижимали подходившие студенты. Ещё немного и почти все, кто был на вечеринке, образовали собой плотное кольцо вокруг стола со стоявшим на нем вампиром во главе.       Энид, всегда готовая к приключениям, тоже подняла руку, её глаза сияли.       — Я! Я хочу попробовать!       Уэнсдей посмотрела на Энид с лёгким недоумением. Её брови нахмурились. В какой-то момент она немного отключилась от происходящего, оказавшись во внезапных объятиях оборотня, которая оберегала её от толпы, но сейчас наконец снова вернулась к реальности.       — Синклер, ты уверена, что хочешь добровольно подвергнуть себя риску стать… кем угодно?       — Ну, Уэнсдей, это же Хэллоуин! — Энид взяла Уэнсдей за руку. — Это же так здорово! Представь, что мы можем получить какие-нибудь новые, интересные способности!       Йоко Танака тем временем уже разливала зелье по стаканам всем, кто желал, её глаза блестели от предвкушения и азарта.       — Попробуйте, это будет весело, — уверяла она, протягивая один из стаканов Уэнсдей.       Аддамс уставилась на него с недоверием, но Синклер, поддавшись всеобщему азарту, выхватила его из рук и сделала глоток. Уэнсдей, смерив её ледяным взглядом, уже было отвела руку, но в этот момент Энид потянулась за поцелуем, и горьковатая жидкость перекочевала из её губ в губы Уэнсдей. Это было неожиданно, так что Аддамс растерялась всего на секунду. Этого хватило, чтобы проклятущая Синклер заставила её сделать свой глоток.       Пока Уэнсдей экстренно прикидывала, что ей с этим делать, Энид уже хотела было и сама отпить напиток с зельем (ведь первую порцию она вот так вот «передала» Уэнсдей), но в этот момент её кто-то толкнул под локоть, и в итоге содержимое стакана вылилось под ноги.       — Ой! — удивленно наигранно округлила глаза из ниоткуда взявшаяся Агнес. — Энид, ну надо быть аккуратней!       — Прости, малышка, — ухмыльнулась Синклер, пожимая плечами. — Я тут отвлеклась для лёгкой исповеди. Жаль, видимо, мне зелья теперь не достанется.       — О, я смотрю, падре уже выстраивает в своей голове план мести по этому поводу, — расплылась в слегка криповой улыбке ДеМилль, наблюдая за вздувшимися желваками на скулах Аддамс. Она вздохнула и протянула оборотню свой картонный стаканчик. — Вот, можешь взять моё. Не думаю, что будет хорошо, если кто-то помимо меня начнет использовать невидимость в этот вечер. Тем более, думаю, вы двое точно этого не хотите, не так ли?       — На что это ты намекаешь? — нахмурилась на мгновение Синклер.       — Ох, я просто имела в виду, что в отличие от каких-нибудь ноунеймов, я не стану делать ни фотографий, ни видео, относительно того, что может попасть под возрастной рейтинг с участием вас двоих, — Агнес подалась чуть ближе, прошептав на ухо оборотню. — Во всяком случае, мне вы можете доверять.       — Агнес… — вздохнула с лёгкой ухмылкой Энид. — Я и так знаю, что ты не подсматриваешь за нами.       — О, — чуть удивленно наигранно приподняла брови рыжая девушка. — А зачем подсматривать? Слышно-то даже на первом этаже общежития. Травмирующего опыта наблюдения вашей постельной жизни в реальном времени мне иметь что-то не хочется, ты уж извини.       — Ах ты, маленькая… — почти огрызнулась Синклер, но ДеМилль уже исчезла. Раздраженно дёрнув носом, Энид отпила из стакана напиток, осушив его до дна. Нет уж, эту ночь она никому не позволит им испортить.       Вот только, похоже, что зелья у них с Уэнсдей оказались разные. И был это план Агнес или случайное совпадение — стало уже всё равно.       Энид почувствовала себя странно, поворачивая голову к подозрительно притихшей Уэнсдей.       Поначалу ничего не происходило, но затем Уэнсдей почувствовала, как её тело будто начало гореть изнутри. Она ощутила странную тяжесть в костях, а её ногти стали длиннее, острее. Луна, выглянувшая из-за туч, будто звала её, шептала что-то, чего она не могла понять. Хватило пары секунд, чтобы Аддамс осознала, чьи именно способности она переняла.       Энид же чувствовала себя иначе. Её кожа стала невероятно чувствительной, каждый порыв ветра вызывал мурашки. Она взглянула на Уэнсдей и увидела, как та смотрит на неё голодным взглядом, словно хищник, готовый наброситься на добычу.       Чёрные глаза Аддамс отсвечивали золотом.        Энид знала этот блеск… Слишком хорошо знала.       — Уэнс… — прошептала Энид, чувствуя, как её сердце бьётся быстрее. Каждое прикосновение ткани костюма стало похоже на ласку наждачной бумаги, а низкий голос Уэнсдей отозвался в её теле глухим гулом. Она вдруг осознала, что может слышать, как бьётся сердце каждой букашки в радиусе десяти метров, и это сводило её с ума.       Уэнсдей же, борясь с накатывающими волнами инстинктов, схватила Энид за руку. Её хватка была твёрдой, почти болезненной. Голос, когда она заговорила, был низким, хриплым и полным обещания и чего-то тёмного.       — Мы уходим. Сейчас же.       Уэнсдей почувствовала, как её кожа запылала. Она посмотрела на Энид, и вместо привычной холодности в тёмном, строгом взгляде, блондинка отчётливо видела, как в глубине её глаз вспыхнул огонь.       — Кажется, Танака права. Это действительно хаос.       Энид, обычно такая уверенная, вдруг смутилась. Она почувствовала, как её сердце бьется быстрее, а дыхание становится прерывистым.       — Уэнсдей, ты… ты смотришь на меня так, будто хочешь меня съесть.       — Может быть, так оно и есть, — ответила Уэнсдей, её голос был низким, почти шепотом, но в нём настолько сквозило уверенностью, что это заставило Энид почувствовать всеохватывающую дрожь, поселившуюся в её теле. — Не думай, что я оставлю тебя среди этих идиотов, — прошипела Уэнсдей, сжимая пальцы на талии Энид.       — Я… я тоже не хочу, — выдохнула та, невнятно.       Бьянка, наблюдая за ними с бокалом в руках, фыркнула.       — Шоу только началось, а они уже сбегают, — впрочем, она даже не собиралась им препятствовать. Если эта адская парочка пойдёт и развлечётся — целее будут все остальные. Уж Бьянка-то знала.       Но ни Уэнсдей, ни Энид её не услышали. Они были в своём мире. Энид шагнула ближе, её губы дрожали, а глаза светились смесью страха и предвкушения.       — Ты ведь не шутишь, да?       Уэнсдей улыбнулась — медленной, хищной улыбкой, и это говорило о гораздо большем, чем Энид могла услышать в словах.       — Когда я шучу, люди боятся. А сейчас… я совершенно серьёзна.       Агнес, наблюдая из тени, прикусила губу и кивнула Вещи, который тут же спрыгнул с её плеча. ДеМилль наклонила голову в бок, словно прислушиваясь к чему-то своему, и усмехнулась. План был осуществлён, так что дело оставалось за Аддамс. А с этим она и без других справится. Агнес фыркнула себе под нос и исчезла, не забыв незаметно украсть пустой стаканчик из рук Энид, чтобы не оставить улик. В конце концов в нем было не совсем то зелье, которое предлагала Йоко. Исчезнувшая девушка улыбнулась. Маленькая месть для Синклер, которая чересчур многое себе позволяла по отношению к Уэнсдей слишком долго. Пора было сбить с неё эту спесь. Это сделает сама Аддамс, а Агнес просто слегка помогла. Ничего такого.       Йоко же, довольная своей работой, не подозревая ни о чем, взяла ещё один пузырек, радостно вскинув его над своей головой.       — Итак, кто следующий? Держитесь крепче! Это будет незабываемая ночь!       Толпа в ответ радостно загудела. Тут и там начались хаотичные превращения из-за обмена, так что площадка для проведения вечеринки быстро начала погружаться в хаос. Костюмированная вечеринка Бьянки Барклай уже перешла грань разумного: студенты, одетые в наряды, которые казались пародией на самих себя, смеялись, танцевали и пили зелья, которые Йоко Танака так щедро раздавала. Хаос был неизбежен, но Уэнсдей Аддамс предпочла бы лезвие бритвы этому маскараду.       Она стояла в тени, её чёрный костюм священника подчёркивал бледность её кожи, а воротник сутаны казался петлёй, готовой затянуться. Энид, её «монашка», была совсем близко, но её присутствие ощущалось как магнит. Костюм, сшитый из тонкой ткани, облегал её фигуру, а не самый скромный покрой лишь подчёркивал то, что он должен был скрыть. Уэнсдей сжала кулаки, пытаясь подавить нарастающее чувство, но зелье, выпитое вслепую, уже начало своё воздействие.       Луна звала её, и её кровь ответила. Сила оборотня, чужая и дикая, пульсировала в её венах, а глаза, обычно такие холодные, теперь горели янтарным светом. Энид, до предела чувствительная из-за зелья Агнес, казалась ей добычей, и Уэнсдей больше не могла сопротивляться.       — Уэнс? — голос Энид дрожал, когда она приблизилась, её рука коснулась плеча Уэнсдей, и та вздрогнула, её дыхание стало прерывистым.       Нет, она была не в порядке. Она была на грани, и Энид, её Энид, была слишком близко. Уэнсдей шагнула вперёд, её руки схватили бёдра Энид, прижимая её к себе.       — Ты слишком… — её голос был низким, почти рычанием. — Слишком соблазнительна, чтобы быть святой.       Энид замерла, её щёки вспыхнули, а глаза расширились.       — Уэнс, что ты…       Но Уэнсдей уже склонилась к её шее, её шёпот обжёг кожу Синклер.       — Я не могу больше терпеть, — прошептала она, ухватив оборотня за руку и разворачиваясь в темноту леса. Её костюм священника, который она считала оскорблением своего, с годами выстроенного, имиджа, теперь казался лишь мелкой деталью. Лунный свет лился на неё, и она чувствовала, как когти непроизвольно выходят из-под кожи, а зубы заострены, как у хищника. Она облизнула губы, стараясь не смотреть на Энид, которая слегка дрожала, но давала вести себя следом. Этот наряд… он был слишком откровенным для монахини, и Уэнсдей не могла оторвать взгляда.       — Уэнс, ты в порядке? — голос Энид был сладким, как яд, и Уэнсдей почувствовала, как её инстинкты заставили сердце биться чаще. Она чуть дернула подбородком, чувствуя, как её дыхание становится тяжёлым. Энид подняла на неё глаза, и их взгляды встретились. Что-то в них вспыхнуло, и Энид невольно улыбнулась, чувствуя, как зелье начинает действовать. Её тело стало слишком чувствительным, каждый шорох, каждый взгляд заставлял её дрожать.       — Ты вызывающе… — Уэнсдей начала, но не закончила. Её руки сами потянулись к Энид, и она прижала её к дереву, ещё на полпути от цели, едва за спинами пропали огни костров. Аддамс чувствовала, как её дыхание смешивается с дыханием девушки. — Опасна, — прошептала она, и её голос был таким же низким.       Энид закусила губу, чувствуя, как её кожа горит от прикосновений Уэнсдей.       — Ты тоже, — ответила она, и её голос дрожал. Она знала, что должна остановиться, что это было не тем, что они планировали, но зелье, луна и день Самайна сделали своё дело. Уэнсдей наклонилась ближе, её губы почти касались уха Энид.       — Ты уверена, что хочешь этого? — прошептала она чуть более взволнованно, чем ей бы хотелось.       Уэнсдей услышала, как лес ответил на луну — вместо шёпота ветвей, она чувствовала давление, будто сама ночь взяла её за руку. Зелье Йоко сработало иначе, чем ожидалось; вместо глупого веселья оно вырвало из неё что-то старое, голодное и совсем нецивилизованное.       Энид почувствовала каждое движение Уэнсдей до того, как оно случилось — запах смолы на коре, влажную землю под ногами, биение чужого сердца. Агнес, как всегда, неумело оказалась рядом с ложной драматичностью, и Энид поняла: в её стакане явно было не то зелье, которое разливала Йоко, а вместо него ей явно подлили что-то, усиливающее чувствительность в разы. Теперь прикосновение, которое в обычную ночь было бы просто успокаивающим, сводило с ума: Энид сжала ладонь на рукаве Уэнсдей, чтобы удержать себя; и от того, как она вздрогнула, в глубине неё что‑то разожглось.       — Н-не здесь… Слишком много людей вокруг, — выдохнула Энид, прилагая титанические усилия, чтобы не поддаться этому дикому напору. Пугало ли её это? Нет. Её больше беспокоило то, что она каждой клеточкой тела ощущала звуки, чувствовала вкус запахов, синергия сводила её нервы с ума. А находящаяся рядом Аддамс в таком состоянии и виде вообще не делала ситуацию лучше. Совсем. Синклер понимала, что не выдержит, так что попыталась хотя бы сделать так, чтобы они ушли подальше.       — Хорошо, — рвано и хрипло выдохнула Уэнсдей, оставляя медленный поцелуй на шее блондинки да касаясь на прощание языком её кожи, вырвав тем самым сдавленный вздох Синклер. Её глаза сверкнули диким золотом в темноте.       — Уэнсдей… — Энид попробовала сделать шаг назад, но её ноги будто подкашивались от избытка синергии. Даже холодный воздух казался электрическим, и эти ощущения лишь становились сильнее.       — Давай договоримся, — прошептала Уэнсдей, касаясь языком нежной мочки уха Энид и крепко прижимая к себе девушку за талию, — этой ночью… я твой пастырь.       Энид затаила дыхание. Костюм монашки начинал сидеть всё хуже, пальцы дрожали, а сердце стучало громче церковного колокола. Она не могла сдержаться и уже сама потянула Уэнсдей за рясу трясущимися пальцами:       — Ты… ужасно грешен, падре… И это… мне нравится.       — Я всегда думала, что моя самая страшная способность — быть честной, — пожала плечами Уэнсдей, наконец позволив себе кривую улыбку. — Но сегодня я хотела бы стать чудовищем, даже если и не знала, что подобное желание может быть мне свойственно.       И словно в подтверждение, её взгляд снова стал темнее, и острые клыки ненадолго показались во влажном блеске. Под действием хаотичного зелья, силы оборотня и магии, бурлящей в крови Аддамс, она менялась до неузнаваемости. Энид чувствовала вибрацию мира — каждая травинка, каждое рваное дыхание Уэнсдей отзывались восклицательными знаками по её коже.       Она рассмеялась и шепнула так тихо, что если бы не обостренный слух Уэнсдей, то она бы ее не услышала:       — Грешные мысли на исповедь не сдают…       — К счастью, сегодня в лесу нет никого более святого, чем мы, — прошептала Уэнсдей, и её руки, дрожащие от внутренней борьбы и лунного безумия, с трудом отпустили талию Энид. Синклер медленно переплела пальцы их рук, стараясь дышать неглубоко и не отрывая взгляда от голодных глаз Аддамс.       Они сбежали в старую, полуразрушенную часовню на окраине леса. Воздух внутри был пыльным и холодным, но он не мог остудить жар, пылавший между ними. Выбор места был почти случайным. Почти, потому что строений в лесу было не так много, да и выбор невелик, что в общем было почти знаковым.       Уэнсдей прислонилась спиной к гнилой двери изнутри старого помещения, её грудь тяжело вздымалась. В лунном свете, падающем через разбитое окно, были видны заострившиеся черты её лица и дикий блеск в глазах.       — Я… слышу твой пульс, — прохрипела она. — Он стучит, как барабан агонии умалишённых. Я чувствую запах твоего возбуждения. Он сводит меня с ума.       Энид, прислонившись к каменному алтарю, дрожала, спустившись чуть ниже. Каждая частичка её тела была живой — оголённым нервом. Шёпот Уэнсдей обжигал её кожу так, словно бы она впервые ощущала его так ясно.       — Уэнс… мне кажется, я чувствую… магнитное поле Земли, — выдавила она, закусывая губу. — А твой голос… он повсюду.       Уэнсдей оттолкнулась от двери. Её движения были плавными и хищными. Она подошла вплотную, не касаясь, и Энид почувствовала, как по её спине пробежала дрожь. Стоя так близко, на расстоянии в ладонь, даже несмотря на разницу в росте, её силуэт на фоне слабого лунного света из окна немного пугал.       — Это зелье Йоко… оно пробудило во мне оборотня. А лунный свет… он диктует мне правила. И он требует заявить свои права.       Она провела пальцем по ребрам Энид, и та вздрогнула, как от удара током, издав сдавленный стон даже от такого лёгкого прикосновения.       — А зелье Агнес… — Энид зажмурилась, пытаясь взять под контроль собственные ощущения, — оно делает меня… я не знаю… слишком чувствительной.       Тень улыбки тронула губы Уэнсдей. В её глазах вспыхнула мрачная, всепоглощающая радость.       — Идеально, — прошептала она, наклоняясь так близко, что её губы почти касались уха Энид. — Тогда я буду особенно… методична. Каждый твой вздох, каждый стон будет для меня музыкой. Ты довела меня до этого состояния, ma sœurette. И теперь ты разделишь со мной всю его… мучительную прелесть.       Её рука скользнула под вызывающе короткий подол монашеской юбки, и Энид, сдавленно вскрикнув, в полной мере осознала, что их костюмы этой ночью оказались до абсурдного символичными. Да и еще и в таком месте. Забыв о приличиях, оборотень откинула голову назад, впуская в себя ночную прохладу, смешанную с пылью веков. Её судорожный громкий вздох, чистый и безудержный, разорвал тишину заброшенной часовни, эхом отразившись от каменных стен. Это был звук, от которого в жилах Уэнсдей закипела даже не кровь — расплавленный металл.       — Тише, ma sœurette,– её голос был низким, обволакивающим, как чёрный бархат. Пальцы, всё ещё скрытые под тканью, сжались на бархатистой коже бедра Энид, оставляя невидимые следы обладания. — Стены ветхи. Не стоит привлекать… паству.       Энид ничего не могла с собой поделать. Каждое прикосновение, каждый шероховатый шепот был и агонией, и экстазом. Зелье Агнес превратило её нервную систему в оголенный провод, а первобытная аура Уэнсдей, пропитанная луной, била по нему разрядом за разрядом.       — Я не… я не могу… — она задыхалась, цепляясь за края алтаря, когда пальцы Уэнсдей медленно и неумолимо поползли выше. Ткань её одеяния была пыткой, каждое трение — одновременно слишком много и бесконечно мало.       Уэнсдей наблюдала за её мукой с тем же сосредоточенным, почти научным интересом, с каким когда-то изучала конвульсии жуков, перед тем как насадить их на булавку. Теперь же в её взгляде плясали чёрные искры одержимости.       — Не можешь что? Контролировать реакцию своего тела на меня? — она наклонилась ближе, губами почти касаясь шеи Энид. Её дыхание было прохладным. — Не стоит и пытаться. Твоя плоть кричит правду куда громче, чем ты когда-либо осмелишься. Я чувствую это.       Она наконец убрала руку, и Энид чуть не рыкнула от разочарования, которое тут же сменилось новым витком стыда. Но Уэнсдей не отступала. Она медленно, с гипнотической грацией, опустилась на колени перед ней. Её тёмные глаза, сверкающие в полумраке, были прикованы к Энид с интенсивностью хищника.       — Ты вся дрожишь, — констатировала она, проводя тыльной стороной ладони по внутренней части бедра Энид. Та вздрогнула, будто от удара. — Как осиновый лист на ветру. Скажи, cara mia… Это от ужаса? — она наклонилась ближе, её губы в сантиметре от самой чувствительной кожи. — Или предвкушения?       — Уэнсдей, пожалуйста… — Энид не знала, о чем она умоляет — остановиться или продолжить. Мир сузился до этого алтаря, до лунного света, выхватывающего из тьмы её разгоряченную кожу, и до темной фигуры у её ног.       — «Пожалуйста» — хорошее слово, — прошептала Уэнсдей, и её дыхание обожгло Энид сквозь тонкую ткань трусиков. — Оно звучит как молитва. А раз ты в костюме монахини… — она медленно, невероятно медленно, провела кончиком языка по тому месту, где ткань пропиталась её возбуждением. — …Позволь мне стать твоим исповедником.       Энид не выдержала. Её бедра сами собой дернулись навстречу этому кощунственному прикосновению, а из губ вырвался сдавленный, надломленный стон, когда зубы Уэнсдей наконец стянули с неё последнюю преграду. Процесс был мучительно медленным, тянущимся, словно средние века для атеистов.       — Каждый твой звук… каждое трепет твоего тела… — её слова были едва слышны, но они впивались в Энид острее любого клинка. — …сегодня мне принадлежит всё. Как и ты сама.       И тогда она приникла к ней устами, и Энид почувствовала, как мир взрывается. Это не было лаской. Это было низвержением, ритуалом уничтожения. Обостренные до предела чувства вышли из-под контроля, затопив её волной ощущений такой силы, что ей показалось, будто её кожу сдирают заживо, обнажая каждую нервную нить. Она кричала, цепляясь за волосы Уэнсдей, не в силах решить — оттолкнуть её или прижать ближе. Лунный свет, проникающий сквозь разбитое окно, плясал в её затуманенном взоре, а тёмная фигура у её ног была единственной реальностью в этом хаосе.       Уэнсдей же, поглощённая новой силой, чувствовала, как инстинкты поют в её крови. Вкус Энид, её запах, её беззащитные всхлипывания — всё это было навязчивой мелодией, заглушающей всё остальное. Если бы кто-то мог узнать, о чём она сейчас думала и как мыслила, её бы тут же причислили к списку самых помешанных одержимых. И что самое важное: её это вовсе не волновало. Она нашла в этом падении свою собственную, извращенную благодать. И когда пальцы Энид впились в её плечи, оставляя царапины, Уэнсдей лишь глубже ушла в неё, принимая эту боль как должное, как часть их нового, хаотичного ритуала под пристальным взглядом холодной луны.       Её губы, влажные и тёплые, прильнули к плоти, сосредоточенно лаская, язык играл по влажной коже с хаотичным напором. Энид сжала губы, прикрыв глаза, и заелозила кончиками пальцев по волосам Уэнсдей, держала её голову, направляя, позволяя управлять ритмом. Воздух был пронзительно холоден, а их тела — горячие, податливые. Каждый вдох Энид становился длиннее, и у неё подрагивали колени от давления удовольствия.       Медиум отвечала на стоны оборотня языком, быстро и уверенно, затем сверху вниз, к центру, к тому месту, где они обе хотели большего. Энид раскрылась: не только её тело, но и голос — глубокий, дрожащий, но настоящий, когда она в истоме шептала Уэнсдей, чтобы та не останавливалась.       Уэнсдей вошла в Энид сначала мягко, как будто проверяя, подходит ли она, а затем сделала глубокий, уверенный толчок. Обе вздрогнули: это было то, чего они хотели — резкое, тёплое соединение, лишённое страха и сомнений. Они двигались в одном ритме: короткий, долгий, снова глубокий. Энид ухватилась за плечи Уэнсдей, вжимая ногти в её кожу, и в ответ Аддамс крепче обхватила её бедра, направляя, не позволяя ей сорваться с алтаря.       Казалось, мир сжимался до размера их тел. Дыхание становилось прерывистым, движения — всё быстрее, и вскоре стены наполнили нескрываемые сладострастные стоны. Энид выдохнула имя Уэнсдей так, будто это было заклинание. Аддамс ответила тем же, шепча и повторяя его, словно гарантируя реальность происходящего.       Ещё пара толчков, и мир разорвался на множество маленьких светящихся обрывков: холод луны, запах хвои леса за разбитыми стёклами и пыли, бешеный ритм сердца: и в каждом — друг друга. После — тёплая, несколько туманная пауза, дающая их организмам тот миг на передышку, которого им действительно не хватало сейчас. Энид опустилась на спину, ощущая через ткань холод камня, а Уэнсдей прижалась к ней, голос стал мягким, но в нём всё ещё было слышно напряжение:       — Ты в порядке? — спросила Уэнсдей, чуть сжато, словно выдавливая слова.       — Никогда не была лучше, — ответила Энид и улыбнулась, странно доверчиво. Она прижала нос к шее Уэнсдей, вдыхая её запах, как если бы это было лекарство.       Энид лежала на холодном камне, без сил, дыша прерывисто и глубоко. Казалось, каждый мускул в её теле пережил отдельное маленькое родео. Мир медленно возвращался в фокус: пыль, кружащая в лунном свете, шероховатость камня под спиной, тяжелая, влажная ткань костюма.       Уэнсдей поднялась с колен. Её губы и подбородок блестели в полумраке. В её движениях всё ещё чувствовалась та же хищная грация, но теперь к ней добавилось что-то новое — тёмное, глубокое удовлетворение. Она смотрела на Энид, лежащую перед ней в полном беспорядке и опустошенности, как коллекционер на свой самый ценный трофей.       — Ну что, ma sœurette? — её голос был хриплым, но в нём звенела сталь. — Получила ли твоя душа отпущение грехов?       Энид смогла только промычать в ответ, прикрывая глаза локтем. Её тело всё ещё вздрагивало от разрядов уходящего экстаза. Она чувствовала себя разбитой, опустошенной и… невероятно живой.       Уэнсдей наклонилась, опершись руками об алтарь по обе стороны от головы Энид, снова заключая её в свою тень. Лунный свет выхватывал острые скулы, тёмные глаза, в которых всё ещё плясали отблески дикой магии.       — Не думай, что это закончилось, — прошептала она, и в её голосе слышалось обещание, от которого по коже Энид снова побежали мурашки. — Луна ещё высоко. А зверь внутри меня… он только распробовал вкус.       Она провела большим пальцем по мокрой от слёз щеке Энид, а затем коснулся её распухших губ, чуть надавливая, тем самым заставляя оборотня приоткрыть рот. Её взгляд становился всё тяжелее с каждой секундой. Энид улавливала то, как глухо и с силой бьётся о грудную клетку обычно спокойное сердце Аддамс.       — И он очень хочет большего.       Энид вздрогнула от прикосновения, её губы сами разомкнулись в немом приглашении. Большой палец медиума попал во влажный плен, и мягкая плоть тут же сомкнулась вокруг, заключая его в мягкое тепло. Слегка замутнённые голубые глаза почти с вызовом встретились с тяжёлым, неподвижным взглядом вздрогнувшей от этого действа Аддамс.       — Играешь с огнем, Синклер, — сжато выдохнула Уэнсдей и слегка отстранилась, её взгляд скользнул по истерзанному одеянию монахини. — Этот костюм… слишком много ткани, — прозвучал холодный вердикт.       Уэнсдей высвободила руку и внимательно осмотрела свои пальцы. Её голова чуть качнулась в бок, а глаза сощурились. Острые когти, прежде скрытые в человеческой плоти, легко выскочили из фаланг с характерным звуком, и она довольно ухмыльнулась краешком губ. Немедля, рука её дёрнулась к лежавшей под ней девушке, когти разрезали чёрную ткань от горла до пояса. Энид ахнула, ощущая прикосновение ночного воздуха к обнаженной коже. Но прежде, чем она успела осознать происходящее, Уэнсдей перевернула её с пугающей легкостью, прижав к холодному камню алтаря.       — Подожди… — попыталась протестовать Энид, но её голос сорвался в стон, когда зубы Уэнсдей впились в чувствительную кожу у основания шеи. Не больно — но достаточно твёрдо, чтобы закрепить власть. Собственное нутро волка-оборотня податливо откликнулось на этот укус, да так, что на долю секунды сознание Энид остановилось, а её рот открылся, выпустив наружу весьма грязный стон пополам со скулежом.       — Ты говорила «пожалуйста», — напомнила Уэнсдей, её губы скользили по позвоночнику Энид. — Я еще не закончила с твоей исповедью.       Волчица зарычала в ответ — низкий, глубокий звук, рождённый новыми инстинктами. Её тело выгнулось, ногти впились в каменную плиту, когда Уэнсдей провела когтями по её обнаженной спине, оставляя тонкие розовые полосы. Боль с наслаждением смешивались в один опьяняющий коктейль, которым хотелось насладиться с полна. Ей хотелось быть воплощением ненасытности, испить его одной, алчно слизывая последние капли с горлышка бокала.       — Да… — прошептала Энид, уже не в силах сопротивляться ни зелью, ни луне, ни этой тёмной силе, что захватила её полностью. Платье монашки было безнадежно испорчено и свисало лоскутами на рукавах. Не многое из одежды на ней сейчас осталось, и то, как она ощущала себя сейчас, стоя в подобной позе перед Уэнсдей, в подобном виде… Это уничтожило в ней последние крупицы благоразумия. — Ещё…       Уэнсдей издала звук, похожий на рык удовлетворения. Её руки обхватили бёдра Энид, приподнимая её. Поза была унизительной, животной — и от этого невероятно возбуждающей.       — Смотри, — приказала Уэнсдей, заставляя Энид повернуть голову к разбитому окну, в котором были видны их плохо различимые отражения. — Смотри на то, что ты во мне пробудила.       Синклер застыла на месте. Она что-то почувствовала там, где не должно было ничего быть. Даже затуманенное похотью сознание оборотня на мгновение очнулось. Потому что она уже ровным счётом ничего не понимала. Её сочащееся, всё ещё горячее и требовательное естество на мгновение свело от страха, и она непроизвольно дернулась вперёд, стремясь увеличить расстояние между чем-то неизведанным и собственным так раскрытым естеством.       — Уэнсд-д-дэй?! Что это?!       — Тс-с-с… Тише, — прорычала Аддамс, и в голосе её слышалось голодное рычание. Сильная рука Уэнсдей придавила её к камню, а колено раздвинуло ноги шире. Пальцы второй руки Уэнсдей успокаивающе коснулись горячей, сочащейся промежности. — Ты готова, ma sœurette. Не бойся. Это только я.       С губ Энид сорвался всхлип вместе со скулежом. Её обостренные нервы взвыли, когда пальцы Уэнсдей резко вошли в неё по самые костяшки и на пару секунд остановились, заставляя тело волчицы расслабиться и принять её. Сознание оборотня вновь быстро заволакивало тягучее ощущение жажды, так что она непроизвольно двинула бедрами назад, словно бы говоря своей девушке продолжить. Вместо этого пальцы из неё вдруг исчезли, оставляя неприятную пустоту.       Вот только всего на мгновение.       И тогда Уэнсдей вдруг вошла в неё — не пальцами, не языком, а чем-то иным, магическим и физическим одновременно. Энид вскрикнула, чувствуя, как её заполняет темная, пульсирующая энергия. Это было похоже на удар молнии — болезненный, ослепительный, перестраивающий каждую клетку её тела.       Её собственные когти выросли, впиваясь в камень. Золотистая энергия волчицы вспыхнула в ее груди, смешиваясь с тёмной аурой Уэнсдей. В разбитом стекле окна Энид увидела их отражение — две фигуры, слившиеся в алхимии боли и наслаждения, залитые лунным светом. Не было сомнения в том, что именно она увидела. Она не понимала, что именно происходит, но ощущения обрушились на неё такой неистовой лавиной, что, честно говоря, ей было плевать. Она чувствовала тонкие токи их энергии, сплетающиеся воедино, и это чувство было прекрасным.       — Ты… ты делишься со мной силой? — смогла выдохнуть Энид, чувствуя, как магия Уэнсдей течёт по её венам.       — Нет, — голос Уэнсдей звучал как скрежет камней. — Я забираю твои излишки. И даю свою взамен…              В этот момент дверь часовни со скрипом отворилась, впуская полосу бледного света луны снаружи. На пороге замерла Бьянка, её костюм ведьмы выглядел нелепо в этой мрачной обстановке.       — Эй, есть тут кто-нибудь?       Уэнсдей медленно повернула голову, её глаза ярко сверкнули золотисто-жёлтым в темноте. На её губах играла та самая улыбка, что обычно предвещала чью-то неминуемую гибель, а клыки удлинились на глазах.       — Мы заняты, — произнесла она с ледяной вежливостью и плохо скрываемым угрожающим рыком на дне интонаций. — Приход закрыт.       Бьянка застыла на мгновение, её взгляд скользнул по обнаженной спине Энид, по тёмным отметинам на её коже, по неестественному сиянию, окружавшему обеих девушек во тьме.       — Чёрт возьми, — выдохнула она, быстро отступая и захлопывая дверь, подавив в себе желание перекреститься или омыть глаза святой водой.       Вдруг из тени перед старой церковью выскочил Вещь с плакатом «НЕ МЕШАЙТЕ», приклеенным к ладони. Он с грозным видом отогнал приближающихся студентов, яростно постукивая пальцами.       — Они что там делают? — спросила Йоко, опасливо косясь на нервно округлившую глаза сирену.       — Индуцированную литургию, — усмехнулась Бьянка.       — Чего? — тупо уставилась на подругу вампирша, не сразу разобрав, о чем была речь.       — Грешат, короче, — перевела для Йоко Дивина, подхватывая свою девушку под локоть. — Пойдёмте, ребят, я ещё хочу дожить до рассвета. Давайте лучше оцепим территорию, чтобы никто не пробрался к своей безвременной кончине.       — Согласна, — фыркнула Бьянка, поёжившись, и постаралась забыть мельком увиденное. — Див, можешь мне песней сирены память немного почистить?       — Я окажу тебе эту услугу бесплатно. Догадываюсь, что ты могла там увидеть.       — Лучше не догадывайся, — передёрнула плечами сирена, и они быстро убрались прочь.                     Энид сдавленно захихикала, прижимаясь лбом к холодному камню, всё в той же позе и ощущая внутри себя нечто, что являлось частью Уэнсдей. Испуг, сковавший её секунду назад, медленно отступал, заставляя заново осознавать их положение.       — Думаю, наша тайна раскрыта, — охнула она, слегка качнув бедрами. — Я сейчас не похожа ни на монахиню, ни на хорошую девушку, — призналась Энид, ещё немного теснее прижимаясь к Уэнсдей.       Аддамс же наклонилась к её уху, и плавным, хищным движением подалась слегка назад, а затем снова вперед, заставляя Энид громко ахнуть под собой.       — И слава тьме, потому что этот костюм — последнее, что могло спасти твою невинность сегодня, — едва слышно прошептала Уэнсдей, крепко обхватив запястья девушки и прижимая их к камню по обеим сторонам от её головы. — Пусть знают, — добавила она, медленно входя в ритм, но с ещё большей интенсивностью. — Пусть все знают, кому ты принадлежишь.       Где-то внутри бушевала борьба между рассудком и волчьими инстинктами; ни одно зелье не могло затмить главного для неё — необходимости быть рядом с Энид, слышать биение её сердца и ловить на губах нервные тихие смешки. Жар её кожи, блеск волнения в голосе, затуманенный специфическим зельем, всё это действовало как лучшая метаморфоза — и страшнее любого самоконтроля.       — Ты уже перестала чувствовать меня так остро? — спросила Уэнсдей, не отрывая взгляда от вздрагивающей под ней и сдерживающей стоны девушки.       — Нет… — выдохнула Энид, трепеща от накатывающего с каждым толчком всё большего возбуждения. — Мне кажется, я тебя никогда так не чувствовала… Будто… каждая твоя мысль проходит через меня… каждое прикосновение.       Уэнсдей ухмыльнулась и наконец позволила себе нагнуться ближе. Волк внутри сдался, выпустил свою дикость на свободу, но это была не ярость, а маниакальное обожание. Энид почувствовала, как темная энергия Уэнсдей пульсирует внутри неё, синхронизируясь с бешеным ритмом сердца. Это нельзя было назвать простым физическим соединением, скорее магическим симбиозом, сносящим всё на своём пути, посредством сплетения их ауры в одно неизменное целое. Золотистые искры её собственной силы танцевали с чёрным сиянием оборотня Уэнсдей, создавая причудливую игру света и тени на стенах часовни.       Эти странные блики мельтешили перед глазами, качались вместе с миром, с каждым толчком Уэнсдей в ней. Темп постепенно становился всё более жестким. Уэнсдей выходила дальше и впивалась глубже, при этом не увеличивая сам ритм. Это сводило Энид с ума. Каждое движение, казалось, заставляет воздух в её легких вскипать до температуры раскалённой магмы. Она хотела и не хотела большего одновременно. Она хотела, чтобы Уэнсдей была нежнее, но в то же время ей хотелось гораздо большего напора. Монашка? Это была самая большая саркастичная издёвка над самой собой. Энид знала, она всегда это знала, она была далеко не святой. И сейчас ей хотелось пасть глубже Ада лишь бы получить своё наслаждение.       — Я… я чувствую… — голос Энид сорвался, когда волна нового, ещё более интенсивного экстаза пополам с болью, выбившей на её глазах слёзы, накрыла её. Она чувствовала не только своё тело, но и тело Уэнсдей — напряжение в её мышцах, бешеный пульс, жар, разливающийся под кожей. Зелье обострило её чувства до сверхъестественного уровня, а магическая связь проецировала каждую эмоцию Уэнсдей прямо в её сознание напрямую.       Желание. Обладание. Тёмная, всепоглощающая радость от слияния.       — Да… — Уэнсдей прошептала это слово прямо в её разум, её губы прижались к влажной коже между лопатками Энид. — Чувствуй. Это то, чего я хотела всегда. Полный контроль. Абсолютная близость. То, что я отдавала в твои руки два Самайна подряд. Теперь твоя очередь получить отдачу.       Её руки скользнули по бокам Энид, когти мягко впились в кожу на её бедрах, резко прижимая её ещё ближе. Оборотень вскрикнула от неожиданности, но крик в её горле сменился глубоким стоном почти сразу. Аддамс медленно подалась назад и резко вошла снова. Движения Уэнсдей стали более настойчивыми, целенаправленными, будто она искала самый сокровенный уголок её тела, чтобы оставить там своё тёмное клеймо.       — Ты вся дрожишь, cara mia, — её физический голос был хриплым, но мысленный, отдающийся эхом в разуме оборотня, — чистым, как сталь, и таким же острым. — И это… восхитительно.       Уэнсдей же, полностью поддавшаяся своим инстинктам, которые лишь поощрялись восприимчивостью её партнера, полностью украла её голос, втянув в рот мочку уха Энид и прикусив её острыми клыками. Рыкнув в ухо оборотня, на что её партнёр ответила вздохом и резким рывком назад, насаживаясь только глубже, Уэнсдей почувствовала, как последние остатки самообладания лопнули. Она отпустила запястья оборотня, отстранилась назад и ухватилась руками за ее бёдра, с силой ударяя вперёд. В тумане желания и обоюдной похоти Синклер под ней застонала в голос и начала двигаться в такт, все резче отбивая ритм их тел друг о друга. Ветхие стены вокруг наполнились грязными стонами, сжатым рычанием, хлюпаньем и всхлипываниями. А ещё мольбами. Мольбами о том, что бы чёртова Аддамс не останавливалась.       — О господи, Уэнсдей! Я сейчас…!       Энид не могла больше держаться. Её собственные пальцы с выросшими когтями скребли по камню, пытаясь найти опору в этом водовороте ощущений. Она откинула голову назад, и из её горла вырвался долгий, прерывистый стон, когда новая, ещё более мощная волна экстаза прокатилась по ней, усиленная магической связью. Она чувствовала, как её собственная сила, сила волчицы, откликается на тёмный зов Уэнсдей, сливаясь с ней в едином, ослепительном всплеске.       В этот момент где-то в лесу раздался дикий, протяжный вой — то ли настоящий волк, то ли один из их однокурсников, всё ещё находящийся под действием зелья. Но для Уэнсдей это прозвучало как вызов.       Она резко выпрямилась, её тень на стене часовни исказилась, приняв на мгновение черты огромного зверя. Её собственная глотка издала низкое, угрожающее рычание, которое было куда более животным, чем что-либо, что Энид слышала от неё прежде.       — Они мешают, — мысль Уэнсдей ворвалась в сознание Энид, обжигая яростью и нетерпением. — Наш ритуал… наш момент…       Она снова наклонилась к Энид, её движения стали почти яростными, руки сжали бёдра до боли. Зубы впивались в плечо, оставляя новые метки, её руки держали Энид в такой железной хватке, что, казалось, на её коже навсегда останутся отпечатки пальцев.       — Никто не имеет права… никто… — её мысли спутались с животными инстинктами, вторя в темпе жестких толчков. По вискам Аддамс катились крупицы злого пота, а глаза потеряли человечность. — Ты… только моя. Моя.       Этот хаос, этот водоворот боли, наслаждения и такого непривычного ощущения первобытной магии заставил Энид осознать, что всё это уже далеко не последствия зелья или желание безумного секса с абсолютным подчинением. Нет. Теперь это было чем-то большим. Нечто, тёмное и неподвластное силам природы, что изменило их навсегда. И она, залитая лунным светом, пригвожденная к алтарю своей одержимой девушкой, не хотела быть нигде, кроме как здесь. Под ней, в этом моменте, снова и снова.       Энид почувствовала, как реальность снова поплыла у неё перед глазами. Магическая связь, установленная между ними, не ослабевала, а лишь усиливалась с каждой пульсацией, передавая ей дикую ярость Уэнсдей, её первобытное желание метить, присваивать, защищать. Это было оглушительно. Это было пьяняще.       — Уэнсдей… — её голос был хриплым шепотом, заглушаемый шлепками их тел друг о друга и её собственными стонами. — Я… я тоже тебя чувствую. Всю.       Это признание, казалось, на мгновение пробилось сквозь пелену инстинкта. Движения Уэнсдей стали чуть менее яростными, чуть более осознанными. Она снова прильнула к Энид, уже не кусая, а проводя языком по свежим отметинам на ее плечах, и Энид почувствовала не только физическое ощущение, но и волну горького удовлетворения, смешанного с чем-то почти… нежным, что пришло по их связи от Уэнсдей.       — Ты... Ты принимаешь это, — прозвучало в её сознании, и это была не констатация, а почти вопрос, полный тёмного изумления.       В ответ Энид послала ей собственный вихрь ощущений — не боль и подчинение, а ответную жару, желание, готовность принять эту тьму, эту дикость. Она выгнула спину, подставляя себя ещё больше, словно в немом приглашении.       Это стало последней каплей. Контроль Уэнсдей, и без того висящий на волоске, окончательно рухнул. Но на смену слепой ярости пришла не менее опасная, сфокусированная одержимость. Она перевернула Энид на спину, её глаза сверкнули в полумраке, изучая своё творение — разметанные светлые волосы, покрасневшее лицо, тяжелое дыхание, влажную кожу, сияние их переплетенных аур.       — Хорошо, — прошептала она, и это слово прозвучало как клятва. — Тогда прими всё.       Она снова вошла в неё, и на этот раз это было не вторжение, а слияние. Магия хлынула между ними мощным, неконтролируемым потоком. Энид закричала, её тело выгнулось, ногти впились в плечи Уэнсдей, оставляя глубокие царапины. Она чувствовала, как силы волчицы утихают в её сознании, уступая место чему-то чужеродному, тёмному, пульсирующему лунной энергией. Но в то же время она ощущала, как нечто от неё самой — её яркость, её неукротимость, её смех и радость — перетекает в Уэнсдей, смягчая её острые углы, наполняя теплом её ледяное нутро.       Минули минуты, прежде чем они обе смогли осознать хотя бы самих себя.       Они лежали, тяжело дыша, их конечности переплелись, ауры медленно угасали, оставляя после себя лишь тонкий магический след и полное физическое истощение. Энид первой нарушила тишину, её голос был слабым, но в нём звенела знакомая дерзость:       — Так… Это был твой способ сказать, что тебе понравился мой костюм?       Уэнсдей замерла на мгновение, а затем из её груди вырвался звук, который Энид слышала так редко — короткий, низкий, но безошибочно узнаваемый смех. Он был хриплым и неотразимым.       — Он был отвратителен, — парировала она, поднимаясь на локоть и смотря на Энид в полумраке. Её глаза больше не светились, но в них всё ещё читался блеск оборотня, на контрасте тёмный и словно бы перемежающийся в тенях. — Но процесс его… ликвидации… оказался на удивление приятным.       Энид ухмыльнулась, чувствуя, как по её телу разливается приятная усталость.       — Значит, на следующий Хэллоуин я наряжусь папой римским.       Взгляд Уэнсдей вспыхнул опасным огоньком.       — Не искушай судьбу, Синклер.       Они лежали в тишине, прислушиваясь к отдалённым звукам вечеринки, которая казалась теперь событием из другой жизни. Внезапно Уэнсдей нахмурилась, прикоснувшись пальцами к своему виску.       — Что-то не так? — встревожилась Энид, неохотно отстраняясь и вглядываясь в лицо своей девушки.       — Я… слышу сердцебиение Бьянки. И мысли Юджина о пчёлах. Очень навязчиво, — Уэнсдей посмотрела на Энид с редкой для неё долей недоумения. — Похоже, твои способности… ещё остались со мной. Частично.       Энид на мгновение задумалась, а затем широко улыбнулась.       — Отлично! Значит, теперь ты почувствуешь, какую адскую боль мне причиняют твои леденящие душу шутки, — она потянулась и потёрла нос о плечо Уэнсдей. — И, кстати… я теперь, кажется, обожаю запах мокрой земли и… и чувствую лунный свет на коже. Это так странно.       Они снова замолчали, осознавая масштаб произошедшего. Магия зелья начала рассеиваться, но что-то осталось. Связь. Обмен. Шрамы на коже и отпечатки на душах.       — Это… необратимо? — тихо спросила Энид.       Уэнсдей внимательно посмотрела на неё, её палец проследил путь одной из царапин на плече Энид. Она задумчиво прикрыла глаза и прислушалась к собственным ощущениям.       — Надеюсь, что да, — просто сказала она.       Снаружи, откуда-то издалека донёсся голос Йоко, вновь зазывавший студентов к веселью. Однако вечеринка понемногу затихала. Хаос подходил к концу. Как и ночь Самайна.       Уэнсдей тяжело вздохнула.       — Нам придется вернуться. К этому… карнавалу идиотизма.       — Эй, — Энид мягко взяла её за подбородок, заглядывая в любимые глаза. — Мы можем притвориться, что всё ещё под действием зелья. Или, я не знаю… сказать, что на нас напал рой диких пчел.       Уэнсдей встала, её фигура в разорванной сутане всё ещё выглядела устрашающе и величественно. Она протянула руку, чтобы помочь подняться Энид, по ходу прикидывая, что делать с одеждой.       — Нет, — сказала она с той самой улыбкой, что предвещала хаос. — Я думаю, мы просто посмотрим, как долго Бьянка сможет сохранять королевское достоинство при подобных «друзьях».       Энид с трудом поднялась, её тело протестовало против каждого движения. Она посмотрела на свой разорванный костюм и расхохоталась — коротко, истерично.       — Боже, Уэнс, мы выглядим так, будто нас прогнали через измельчитель для дерева… Ну, на тебе хотя бы часть одежды цела… А у меня осталось только это, — Энид подцепила пальцами слетевший в процессе их слияния с её головы чепец монашки.       Уэнсдей отвела взгляд в сторону, глухо кашлянув.       — Возьмёшь мою сутану. Она порвана в основном на рукавах. У меня под ней футболка, так что это лучше чем ничего, — Уэнсдей, снимая с себя порванную сутану, добавила с почти привычными интонациями: — Я предпочитаю думать, что мы прошли через особенно интенсивный акт эстетического переосмысления, — её пальцы провели по длинному разрыву на рукаве. — Хотя, должна признать, эта текстура… интригует.       Они выбрались из часовни спустя ещё одну «исповедь», но уже в ногах Аддамс (Энид официально признает, что ненавидит молнии на штанах костюма священника). Их шаги были неуверенными, и честно говоря, сил даже на банальную ходьбу почти не осталось. Лес, ещё недавно казавшийся угрожающим, теперь чувствовался… иначе. Энид щурилась, прислушиваясь.       — Странно, я… мне кажется, я чувствую запах лунного света. Он пахнет старым серебром и озоном, — она посмотрела на Уэнсдей. — А ты? Что ты чувствуешь?       Уэнсдей остановилась, её взгляд стал отрешённым.       — Я слышу, как растёт мох на северной стороне деревьев. И… — она поморщилась, — …как Кент плачет над разбитой тыквой. Очень драматично.       Они обменялись взглядами, и Энид снова рассмеялась, на этот раз более естественно.       — О, боги, это безумие.       — Вполне в духе Аддамсов, — сухо заметила Уэнсдей, но уголки её губ дрогнули.       — Кстати, об Аддамсах, — нерешительно начала Энид, кутаясь в изодранную на рукавах сутану. Ходить босиком по лесу после обращений ей было не привыкать, так что подобный собственный вид её совсем не смущал. — Что это было, Уэнсдей?       — Это… — Аддамс тяжело вздохнула и чуть нахмурилась. — В Самайн и Белтейн граница между нашим миром и потусторонним становится совсем тонкой. А для Аддамсов она и вовсе исчезает. В эти ночи в нашей крови бурлит древнее колдовство, которое подчиняется нашим желаниям… Два года подряд я отдавала бразды правления тебе в эти ночи, не рассчитывая, что смогу всё контролировать достойным образом, да и не зная, не спугнет ли это тебя… Но в этот раз всё вышло из-под контроля.       — Это… Это не опасно для тебя? — немного хмуро и слегка напряжённо спросила Энид, взвешивая свои воспоминания о прошлых годах.       — Почему ты интересуешься подобным? — криво усмехнулась Уэнсдей, обнимая свою девушку за талию. Она не смогла удержаться от поцелуя в висок оборотня. — Только ты можешь всё ещё позволить себе беспокоиться за одного из Аддамсов, оставляя в стороне собственную безопасность. Глупо… Но так тебе подходит.       — Я не святая, Уэнсдей, — довольно щурясь, усмехнулась блондинка, обнимая девушку в ответ. — Просто ты — моя стая. И я люблю тебя. Поэтому и беспокоюсь.       — Безбожники, — фыркнула со сдерживаемым смехом Уэнсдей, принимая поцелуй своей девушки и растворяясь в нём ещё на пару минут.       Когда они вышли на поляну, картина, представшая перед ними, была достойна кисти самого Иеронима Бошá. Бьянка, всё ещё в костюме ведьмы, сидела на бревне и с озабоченным видом пыталась сплести венок из ядовитого плюща, который почему-то рос из головы Аякса, уснувшего на опрокинутом на бок столе. Юджин угощал огненными леденцами группу явно чем-то напуганных младшеклассников, его лицо было бледным, а волосы, с одной стороны, словно что-то зализало огромным языком на бок. А Йоко… Йоко висела вниз головой на ветке дерева, беззвучно шевеля губами да хмуря широкие брови, и пыталась что-то записывать в крошечный блокнотик.       — О, вы живые! — Бьянка подняла на них взгляд, и её глаза расширились при виде их.       — Выглядишь как грешница после исповеди, — подмигнула Энид, взявшаяся из ниоткуда, Агнес и кивнула стоявшей рядом с ней Уэнсдей.       — Лучше быть грешницей при ней, чем святой одной, — уверенно ответила Энид и, не отпуская руки Уэнсдей, восторженно усмехнулась. — У меня есть пара вопросов, но мы потом с тобой посекретничаем.       — Не стоит. Подмена зелья — была моей просьбой. Просто Агнес немного… поторопилась.       — Прости, что? — светлые брови оборотня взвились вверх. — Это ты подговорила нашего маленького психа поменять мне зелье?       — Ну, ты же знала, что устроит Йоко и что нам всем подсунет, — пожала плечами Уэнсдей. — Я просто сравняла счёты.       Бьянка вздохнула, наблюдая за зарождавшейся перепалкой. Она доплела венок и водрузила его на голову спящему Аяксу:       — Надеюсь, хоть в следующем году без магии обойдёмся…       Вещь выразительно помахал зажатой в пальцах маленькой табличкой:       «НЕ ОБЕЩАЕМ».       Бьянка снова вздохнула, лениво окидывая взглядом окрестности.       Где-то недалеко нудил Юджин, упрашивающий кого-то из относительно трезвых давинчи спустить с дерева огромного раздутого монстра с длинным языком, в которого превратился Пагсли. Даже нетрезвому парню хватило мозгов с этим не согласиться. Впрочем, все отлично видели, во что это превратилось ещё пару часов назад. Да и Пагсли, кажется, свил себе гнездо в ветвях вяза и торжественно храпел на всю округу.       — Ой, прости, я тебя не заметил, — запнулся о кого-то Кент с опухшими глазами, в руках которого была красивая разрисованная тыква, треснувшая пополам. Из-под его ног показалась кудрявая голова и послышался обиженный и усталый вздох.       — Я всё время был здесь…       Сирен на мгновение остановился, озадаченно смерил взглядом унылого оборотня, пожал плечами и пошёл дальше, уже через секунду забыв об этом.       Энид и Уэнсдей, зацепившие вместе с собой Агнес в качестве предмета спора, продолжали выяснять вопросы первостепенной важности, и это уже даже начинало походить на очень плохую мыльную оперу. Пока не вмешалась Йоко.       Спор был бесцеремонно прерван Танакой, которая наконец перевернулась и спрыгнула с дерева.       — Так, леди, — она осмотрела их с ног до головы, задерживаясь на разорванной одежде и свежих царапинах. — Похоже, ваш Хэллоуин удался. А зелье… — она многозначительно посмотрела в глаза Уэнсдей, в которых то и дело слегка поблёскивал остаток волчьего золота — …сработало лучше, чем ожидалось.       Бьянка, всё ещё пытаясь прийти в себя после невольного созерцания, подошла ближе.       — Что именно между вами произошло? — к этому моменту Дивина всё-таки слегка подчистила ей память, однако неуёмного любопытства было всё равно хоть отбавляй.       Уэнсдей и Энид обменялись взглядом. Длинным, полным молчаливого понимания.       — Мы… пришли к взаимовыгодному соглашению, — сказала наконец Уэнсдей, смахивая с плеча засохший лист. — С некоторыми побочными эффектами.       — О да, — добавила Энид, подмигивая. — Очень… интенсивными побочными эффектами.       Они стояли вместе и со сдержанным пониманием наблюдали, как их друзья постепенно приходят в себя после ночи хаоса. И хотя зелье должно было скоро перестать действовать, обе знали: некоторые изменения останутся с ними навсегда.       И, возможно, это было не так уж и плохо.