Наша эпоха

Инадзумский дворец. Воздух в покоях вдовствующей императрицы был густым от аромата сакуры и ладана. Райден Эи сидела с необычайно прямой спиной, её пальцы сжимали рукав кимоно так, что костяшки побелели. Перед ней, опустив голову, стояла Яэ Мико, её обычная насмешливая улыбка сменилась маской деловой суровости. Сквозь полупрозрачные ширмы с изображением летящих журавлей пробивался тусклый свет угасающего дня. – «Он пал в бою с повстанцами на окраинах Цуруми». — Голос Яэ Мико был ровным, без единой трещинки, но каждое слово падало, как камень в воду тихого пруда. – «Гонец принёс весть час назад. Печать Императора подтверждает». Эи не издала ни звука. Она видела, как за окном лепесток сакуры, гонимый внезапным порывом ветра, сорвался с ветки и закружился в смертельном танце. Таким же был и он — могучий, цветущий, сломанный в одно мгновение. Её муж. Император. В этот момент дверь в покои с грохотом распахнулась. На пороге стоял Скарамучча. Его тёмно-синие волосы были растрепаны, в широких глазах, обычно сквозящих высокомерием, бушевала буря неверия и ярости. Он был без цубутов, в простом тренировочном кимоно, словно застали его за занятием с мечом. – «Мать! Эта ложь… Они лгут!» — Его голос, обычно такой резкий и уверенный, срывался. Он смотрел на Эи, ища опровержения, поддержки, чего угодно, только не молчаливого согласия. Яэ Мико повернулась к нему, её фиолетовые глаза смягчились на долю мгновения. – «Принц…» «Не называй меня так!» — Выкрикнул он, шагнув вперед. – «Отец… он не мог… Он был непобедим!» И тут заговорила Райден Эи. Её голос прозвучал тихо, но с такой неумолимой силой, что заставил Скарамуччу застыть на месте. – «Твой отец был смертен. Как и все мы. А ты…». – Она медленно подняла на него взгляд. В её сиреневатых глазах не было слёз, лишь холодная, отточенная сталь. – «Теперь ты — Император Инадзумы, Скарамучча». Он отшатнулся, словно от удара. – «Нет. Я не… Я не готов». – «Готов ты или нет, бремя трона теперь на тебе», — Продолжила она, поднимаясь. Её шелковое кимоно с вышитыми молниями зашуршало. – «Я буду твоим регентом, пока ты не постигнешь все тонкости управления. Но с этого дня твое слово — закон. Твоя воля — воля Инадзумы». Скарамучча смотрел на мать, и в его душе боролись отчаяние ребёнка, только что потерявшего отца, и ярость мужчины, на которого внезапно свалилась неподъёмная ноша. Он сжал кулаки, и его взгляд, ещё недавно полный боли, стал грубым, почти жестоким. – «Кто?» — Одно слово, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы. – «Повстанцы с Цуруми. Их предводитель пока не известен». — Ответила Яэ Мико. – «Найди их. Всех». — Приказал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки власти, чуждые, но уже прорастающие сквозь трещины в душе. – «Я лично возглавлю карательную экспедицию. Их головы украсят стены дворца». – «Скарамучча!» — Голос Эи вновь обрел силу. – «Ты — Император. Твоя жизнь принадлежит Инадзуме, а не жажде мести. Сначала — похороны. Потом — церемония восшествия на престол. И лишь затем… мы будем думать о войне». Он хотел возразить, но встретил её взгляд — непоколебимый, как утёс в бушующем море. В нём не было места для споров. Скарамучча резко развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Его молчание было красноречивее любых криков. Яэ Мико вздохнула, когда дверь закрылась. – «Он похож на него. Такой же пылающий». – «Он похож на самого себя». — поправила Эи, подходя к окну. Там, внизу, в саду, уже начинали зажигать фонари. Мир не остановился. Он продолжался, и он требовал нового императора. – «И эта пылкость либо сожжёт его, либо выкует в великого правителя. Наша задача — направить её». Она повернулась к Яэ Мико, и в её глазах вспыхнула та самая молния, что была вышита на её одеждах. – «Разошли гонцов по всем кланам. Объяви траур. И… подготовь список. Список девушек знатных родов, подходящих по возрасту и статусу, чтобы войти в гарем нового императора. Инадзуме нужна не только стабильность трона, но и наследники». Яэ Мико почтительно склонила голову, и тень улыбки тронула её губы. Игра престолов начиналась. И первой фигурой на этой доске становилась новая наложница.

***

Поместье Аэтхер. Люмин, забравшись на самую высокую ветку старой сливы в саду, смотрела, как её брат, Итэр, отрабатывает ката с деревянным мечом. Её золотистые волосы развевались на ветру, а просторные штаны хакама цеплялись за кору. Она наслаждалась своим времяпрепровождением здесь, пока от неё не требовали ничего сверхурочного. – «Люмин! Спускайся немедленно! Отец требует тебя в кабинете!» — Голос матери донёсся снизу, резкий и тревожный. Предчувствие чего-то неприятного сжало сердце Люмин. Она спустилась с ловкостью кошки и, поправив сбившееся кимоно, последовала за матерью. В кабинете пахло старой бумагой и сургучом. Отец сидел за лакированным столом, его лицо было непроницаемо. Рядом стоял Итэр, брови сведены в суровой складке. – «Император мертв». — Без предисловий начал отец. Люмин замерла. Новость была громоподобной. – «На престол восходит молодой принц. При дворе объявлен траур, а затем… начинается выбор девушек для его гарема». Люмин почувствовала, как пол уходит из-под ног. – «Мы, клан Аэтхер, должны продемонстрировать свою лояльность», — Отец посмотрел на неё прямо. – «Твоя красота, твой нрав… при должной обработке, ты можешь покорить сердце императора. Ты войдешь в его гарем, Люмин. Это твой долг перед кланом, перед страной». – «Нет!» — Вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. – «Я не собираюсь становится наложницей!» – «Ты будешь тем, кем велит тебе быть долг!» — Голос отца прогремел, как гром. – «Это величайшая честь! Ты однажды можешь стать главой государства!» Итэр шагнул вперед. – «Отец, позволь мне поговорить с ней. Не принуждайте её так». Но отец лишь махнул рукой. – «Решение принято. Готовься. Через неделю ты отправишься во дворец». Люмин стояла, опустив голову, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она чувствовала на себе взгляд брата — полный сочувствия и бессилия. Её свободе, её ветру, её небу пришёл конец. Впереди был лишь позолоченный затвор дворца и немилостивый взгляд нового императора, чьё сердце, как шептались слуги, было холодным, как сталь.

***

В это время во дворце, Скарамучча, облачённый в траурные белые одежды, стоял перед картой Инадзумы. Его глаза горели мрачным огнём. Ему было не до девичьих слёз и дворцовых интриг. Мир для него делился на тех, кто был верен его отцу, и тех, кто виновен в его смерти. И он поклялся себе, что очистит его огнём и мечом. Даже если это сожжёт его самого. Траур опустился на Инадзуму, как тяжёлое, шёлковое покрывало. Белый – цвет смерти и чистоты – затопил улицы, дома и сердца. По велению двора, повсюду были вывешены белые флаги, колонны дворца и храмов обернули в белые полотнища, а людям предписали сменить яркие кимоно на одежды скромных, приглушённых тонов. В столице притихли рынки. Улицы, обычно оглашаемые криками торговцев и смехом горожан, теперь были полны безмолвных, скорбных теней. Даже воздух, всегда пропитанный ароматами жаровен, моря и цветущих растений, теперь горчил запахом тлеющего сандала и ладана, доносившегося из каждого дома, каждого храма. В Великом Святилище Наруками день и ночь шли службы. Монахини в белых хакама били в барабаны, их размеренные, печальные удары отдавались эхом в горах, словно сердцебиение самой Инадзумы, замедляющееся от потери. По всей стране были отменены все праздники, увеселения и музыкальные представления. Даже самураи тренировались в гнетущей тишине, звон их мечей казался кощунственным. Рыбаки выходили в море под белыми парусами, их улов был скуден – сама стихия, казалось, разделяла скорбь нации. Для Райден Эи траур был не внешним ритуалом, а внутренней крепостью, в которую она заключила свою боль. Она не проронила ни слезинки на людях. Её величественная осанка не дрогнула ни на йоту. Она была Вдовствующей Императрицей, Регентом, живым символом несгибаемости трона в дни испытаний. Но по ночам, когда во дворце воцарялась гробовая тишина, она позволяла себе рассыпаться. В своих покоях, держа в руках старую, истончившуюся от времени заколку для волос – подарок мужа, она смотрела на луну. Её горе было не бурным, как у сына, а глубоким и бездонным, как океан. Это была тихая, всепоглощающая пустота. Она слышала его смех в шелесте листвы сакуры, чувствовала его присутствие в привычной прохладе с его стороны постели. И плакала, тихо, чтобы никто не слышал. Спала на своей половине постели, вспоминая, как император любил обнимать её во сне. Её любовь к нему была не страстью юности, а фундаментом, на котором держалась её жизнь и весь её мир. Теперь этот фундамент дал трещину. И вся её сила, вся её воля уходила на то, чтобы скрепить эти трещины сталью долга. Она должна была быть скалой для сына, якорем для страны. Её личное горе должно было уйти в тень, раствориться в бесконечных церемониях, государственных делах и необходимости держать бразды правления, пока Скарамучча не научится нести их сам. Её скорбь была молчаливой, одинокой и от того – ещё более разрушительной. Для Скарамуччи же траур наоборот был не смирением, а пыткой. Белый цвет, который он был обязан носить, резал ему глаза. Он ненавидел его. Он ненавидел эту всеобщую, покорную скорбь. Его горе было бурей, ураганом, рвущимся изнутри. Парень не мог смириться с потерей. Он стоял на церемонии прощания, глядя на пустой постамент, где должен был стоять гроб (тело императора так и не нашли, что было дополнительным ударом), и его пальцы с такой силой впивались в ладони, что на коже проступала кровь. Речи жрецов, монотонные песни жриц храма Наруками – всё это он воспринимал как пустой, лицемерный шум. Они не знали его отца! Они не знали, каким он был воином, правителем, отцом! Его сердце разрывалось между острой, детской болью утраты и всепоглощающей яростью. Яростью на повстанцев, отнявших у него отца. Яростью на мать, чьё холодное спокойствие он воспринимал как равнодушие. Яростью на весь мир, который осмелился продолжать существовать, когда его личный мир рухнул. Он чувствовал, как на него смотрят сотни глаз – придворные, генералы, жрецы. Они видели не Императора, а мальчика, потерявшего отца. И это унижение подливало масла в огонь его гнева. Он хотел сбросить с себя эти белые одежды, схватить свой меч и ринуться на остров Цуруми, чтобы утолить свою жажду мести кровью. Но он был скован. Цепями этикета, цепями долга, цепями взгляда матери, который, словно лёд, сковывал его порывы. Его горе превращалось в токсичную, горькую обиду на всех и вся. Он клялся, что когда официальный траур закончится, он сметёт всех, кто посмел угрожать его дому. Его правление начнется не с милосердия, а с огня. И в этом огне он надеялся сжечь и свою собственную боль. Вылить всё на врагов, которые посмели лишить мать и его самого семейного счастья. Траур объединил Инадзуму в скорби, но разделил правящую семью. Эи ушла в себя, в молчаливое отчаяние. Скарамучча – в яростное, разрушительное отрицание. И пока белые флаги трепетали на ветру, под спокойной поверхностью скорби зрели семена будущих бурь.

***

Воздух в саду поместья Камисато был напоен ароматом цветущей сливы и свежезаваренного чая. Здесь, за высокими стенами, царила иллюзия вечного мира. Аяка, младшая сестра главы клана, с изяществом оттачивала движение своим веером, а её брат, Аято, сидел под развесистой кроной дерева, с внешним спокойствием наблюдая за игрой карпов в пруду. Именно в эту идиллическую картину ворвалась Люмин. Она появилась не как обычно — не с лёгкой улыбкой и парой колкостей в адрес церемоний Аяки, а словно тень. Её золотистые волосы, обычно сиявшие на солнце, были сбиты, а в широких, ясных глазах бушевала смесь гнева и отчаяния. Она была без цубутов, в простом домашнем кимоно, наскоро наброшенном на плечи. – «Люмин?» — Аяка опустила веер, её прекрасные черты исказились беспокойством. Она никогда не видела подругу в таком состоянии. Аято поднял взгляд. Его васильковые глаза, всегда хранящие бездну спокойствия, сузились на долю секунды. Он молча указал на свободную циновку рядом с собой. Люмин не села. Она стояла, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь найти слова. – «Меня… меня отдают в гарем новому императору». — Выпалила она наконец, и голос её предательски дрогнул. В саду повисла гробовая тишина. Даже карпы перестали плескаться. Аяка ахнула, поднеся изящные пальцы к губам. Её глаза наполнились слезами — не только из-за печальной новости, но и от осознания того, что это значит для свободолюбивого духа Люмин. – «Это… это же большая честь для твоего клана».— Тихо, почти машинально, произнесла Аяка, повторив слова, которые, она знала, Люмин уже слышала. – «Честь?» — Люмин фыркнула, и в её глазах вспыхнул огонь. – «Это тюрьма, Аяка! Позолоченная клетка! Я буду одной из многих, пылинкой в его коллекции, обязанной ловить его взгляд и бороться за внимание с другими такими же несчастными!» – Она резко повернулась к Аято. – «Ты же понимаешь? Ты всегда всё понимаешь!» Аято медленно поставил свою чашку с чаем на низкий столик. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз заплясали опасные искры. Сердце пропустило несколько ударов и, будто, сжалось. Новость из уст Люмин звучала в его голове навязчивым шумом. – «Я понимаю». — Его голос был тихим и ровным, как поверхность пруда перед бурей. – «Это политический ход твоего отца. Попытка укрепить положение клана при новом, нестабильном дворе. Логично. Расчетливо. И абсолютно бесчеловечно по отношению к тебе». Его слова были бальзамом на её израненную душу. Кто-то наконец увидел не «честь», а её боль. – «Я не хочу этого, Аято! Я не хочу становиться игрушкой в руках какого-то озлобленного императора, о котором все шепчутся, что у него сердце изо льда!» – Голос Люмин снова сорвался, и она, наконец, опустилась на циновку, сгорбившись, как птенец со сломанным крылом. Аяка тут же подсела к ней, обняв за плечи. – «Может быть, он не такой? Молодой император… Говорят, он красив. И умён». – «Его ум направлен лишь на месть, Аяка». — Холодно заметил Аято. – «Скарамучча… он сейчас — клубок ярости. Дворец — не место для романтических иллюзий. Это поле боя, где в ход идут интриги, яды и кинжалы в спину». – Он посмотрел прямо на Люмин. – «Ты готова к такой войне?» – «Я готова сбежать!» — Выдохнула она, глядя на него с мольбой. – «Помогите мне. Укройте меня здесь… или помогите уплыть в Ли Юэ». Аято покачал головой, и в его взгляде мелькнула настоящая, острая боль. Он не хотел отдавать девушку, но выбор в такой ситуации вряд-ли был. Из Инадзумы в принципе нет возможности сбежать, так как страна находится на огромном расстоянии от остальных, да и закрыта от чужих, любопытных глаз. Архонт и правящая династия хорошо стараются для сохранения нации. – «Это невозможно, Люмин. Если ты сбежишь, твой клан будет опозорен. На них обрушится немилость трона. А клан Камисато… — Парень сделал небольшую паузу, — …Не в том положении, чтобы открыто противостоять воле Императора. Мы можем оказать тебе поддержку при дворе, но не можем сорвать указ». Люмин закрыла лицо руками. Она знала, что он прав. Это была ловушка, из которой не было выхода. Долг, честь семьи, благо клана — все эти цепи были крепче любых стен. – «Я не переживу этого». — Прошептала она сквозь пальцы. – «Переживешь». — Мягко, но твердо сказал Аято. Его голос прозвучал как приказ, но его рука аккуратно, почти неземным движением, опустилась на плечо золотоволосой. – «Ты сильнее, чем думаешь. Ты — Люмин. Тот самый вихрь, что мог обогнать ветер и вскарабкаться на любое дерево. Дворец — это просто другое дерево. Более высокое, более опасное, с ядовитыми змеями на ветвях. Но ты найдешь способ взобраться и на него». Он протянул ей свою чашку с недопитым чаем. – «Выпей. И запомни: здесь, в этом саду, у тебя всегда будет убежище. Пусть не физическое, но здесь тебя всегда будут помнить свободной». Люмин медленно взяла чашку. Её пальцы дрожали. Она сделала глоток горького, остывшего чая. Это был вкус прощания. Прощания с прежней жизнью, с ветром в волосах, с друзьями, с братом. Впереди был лишь холодный мрамор дворца и неизвестность. Аято наблюдал за ней, и его изначально спокойное лицо омрачилось. Он видел в ней не просто подругу сестры, а яркую, неукротимую звезду, которую собирались погасить. И в тишине своего сердца он дал себе слово: если уж ей суждено войти в змеиное логово, то у неё будет если не меч, то хотя бы щит. Пусть даже этот щит будет невидим для всех. Пусть даже сам Камисато вряд-ли увидит её. Пусть даже не скажет о чувствах, что тревожат сердце и голову. Судьба решила разделить их в самое неподходящее время. Но тень Аято всегда будет рядом с буйной госпожой Аэтхер.