Наша эпоха

Покои Райден Эи были единственным местом во всём дворце, где воздух не был пропитан для Скарамуччи ненавистным запахом ладана и притворства. Здесь пахло ей — легкими цветочными нотами и выдержанной бумаги, слабым ароматом сакуры, что стояла в высокой вазе. Здесь, за плотными ширмами, мир сужался до размеров комнаты, а он снова, хоть и ненадолго, мог перестать быть Императором. Он вошёл без стука, как всегда. Его мать сидела за низким столиком, на котором был разложен свиток с каким-то отчётом. Её пальцы, тонкие и бледные, лежали на бумаге неподвижно, но он знал — она не читала. Эи смотрела в одну точку, в никуда, и в её сиреневатых глазах стояла та самая, знакомая ему с детства, отстранённость. Защитная стена от мира, который причинил ей слишком много боли. Он молча опустился на циновку напротив, скрестив ноги. Его траурные белые одежды, символ положения, которое он ненавидел, казались здесь особенно чужими. – «Они привезли ещё одну», — Прошипел он, глядя на узор на татами. – «Из какого-то знатного рода. Смотрела на пол, как и все остальные. Как на убой ведут.» Райден Эи медленно перевела на него взгляд. В её взгляде не было осуждения, но и тепла он не находил. Лишь усталое понимание. – «Это необходимость, Скарамучча. Двору нужно видеть твою силу. Преемственность. Гарем — такой же символ власти, как и корона.» – «Символ?» — Он резко поднял голову, и в его глазах вспыхнули знакомые молнии. — «Это символ того, что я стал разменной монетой в их играх! Что мою личную жизнь, как и всё остальное, расписали по свиткам и регламентировали!» – «Твоя жизнь перестала быть только твоей в тот день, когда ты родился в этой семье». — Её голос был ровным, как поверхность озера. — «А теперь — и подавно.» Он замолчал, сжимая кулаки на коленях. Её спокойствие бесило его. Оно было словно отражением его собственной бури, и от этого буря внутри него лишь усиливалась. – «Я хотел бы… я хотел бы просто пойти с тобой в тот старый сад у горы. Как раньше. Где ты учила меня держать меч». — Вырвалось у него вдруг, и в его голосе прозвучала та самая, невыносимо острая нота тоски по утраченному. Не по отцу-Императору, а по отцу, который подбрасывал его на руках. И по матери, которая улыбалась, глядя на это. Взгляд Райден Эи дрогнул. На мгновение стальная броня регента дала трещину, и в щели мелькнула простая женщина, мать. – «Того сада больше нет. Его поглотили новые постройки». — Она произнесла это тихо. — «И ты больше не тот мальчик. А я… я не та женщина.» Он знал, что она права. И от этой правды становилось невыносимо горько. Она была его миром, его единственным спокойствием. Но даже этот мир изменился, стал холоднее, отдалённее. Она была рядом, но её мысли всегда были где-то там — в делах государства, в памяти об ушедшем муже, в лабиринтах долга. – «Матушка…» — Он назвал её так, как в детстве, без титулов. — «Как ты это выносишь? Эта пустота…» Он не уточнял, что имел в виду — пустоту трона, пустоту в её покоях или пустоту в собственной душе. Райден Эи наконец оторвала руки от свитка и сложила их на коленях. Её взгляд стал чуть мягче. – «Я ношу это, как ношу свои одежды. Как ношу своё имя. Это не вопрос вынесения, Скарамучча. Это — принятие. Ты не должен бороться с этим. Ты должен позволить этому стать частью себя. Как шрам становится частью кожи.» – «Я не хочу шрамов!» — Его голос снова сорвался, выдавая юношеский максимализм. – «Я хочу всё сжечь! Я хочу, чтобы они все почувствовали ту боль, что чувствую я!» – «И тогда ты станешь не Императором, а тираном, которого свергнут. Ты уже взрослый, сын, пора понять.» — Холодно парировала она. — «Боль — не оправдание. Гнев — не стратегия. Ты должен быть умнее своей боли.» Она посмотрела на него, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на материнскую тревогу. – «Эти девушки… они так же несвободны, как и ты. Они — пешки, принесённые в жертву своими кланами. В их глазах ты видишь не страх перед тобой, а страх за себя. Помни об этом.» Скарамучча отвернулся. Её слова были логичны, как всё, что она говорила. Но они не залечивали рану. Они лишь указывали на неё, как на пункт в списке дел. Он поднялся. Ему вдруг стало невыносимо душно в этих покоях. Её рациональность, её стоицизм — всё, что он так ценил в ней, сейчас вызывало в нём бунт. – «Мне пора.» — коротко бросил он. — «Ждут отчёты с границ.» Райден Эи кивнула, её взгляд снова стал отстранённым, устремлённым в невидимую точку за его спиной. – «Иди. И помни — твой народ смотрит на тебя.» Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим стуком. Райден Эи долго сидела неподвижно. Потом её рука медленно потянулась к изящной заколке в её волосах — простой, нефритовой, не императорской регалии. Подарок. От человека, которого больше не было. Её пальцы сжали холодное украшение. Она была его миром. Но её собственный мир рухнул, и теперь ей приходилось быть опорой для сына, чей мир рушился на её глазах. И единственным способом помочь ему было оставаться холодной, твёрдой и безжалостной. Даже если это отдаляло его ещё сильнее.

***

Инадзума замерла в преддверии великого перелома. Официальный траур подходил к концу, и его сменяла лихорадочная, отточенная веками подготовка к церемонии восшествия на престол — интронизации. Весь дворец и столица превратились в гигантский механизм, где каждый винтик, от самого низкого слуги до высшего чиновника, был обязан работать безупречно. Воздух гудел от напряжения. Белые траурные полотнища сменились на алые и золотые — цвета императорского дома и молнии. Аромат ладана перебивался запахом воска для полировки бесчисленных деревянных поверхностей, лака для доспехов и краски для свежих свитков с церемониальными текстами. Яэ Мико стала тенью, скользящей по коридорам. Её глаз, зоркий и насмешливый, подмечал малейшую оплошность. Она лично проверяла каждый этап, от чистоты ритуальных сосудов в Великом Святилище до точности расположения знамён в тронном зале. Её улыбка стала острее, а слова — ещё более обвёрнутыми в шёлк, скрывающий стальные приказы. В это время Осато, старшая служанка, превратила жизнь обитательниц гарема в бесконечную репетицию. Девушек, включая Люмин, тренировали часами: как двигаться в тяжёлых церемониальных одеждах, как низко кланяться, как держать ритуальную ветвь сакаки, как отступать, не поворачиваясь к трону спиной. Для Люмин это была пытка. Каждое движение было цепью, каждое правило — клеткой. Она училась, стиснув зубы, повторяя про себя наказы Аято, превращая своё тело в послушную марионетку, пока её душа металась внутри, как пойманная птица. Итэр бы точно это не оценил. Рабочие под присмотром церемониймейстеров перестилали ковровые дорожки, проверяли, чтобы каждая подушка для знати лежала строго на своём месте. Сам трон, вырезанный из цельного куска драконового дерева, был отполирован до ослепительного блеска. Для молодого императора подготовка была самой изощрённой пыткой. Его дни состояли из бесконечных примерок, репетиций и наставлений. На него примеряли многослойные одеяния Императора — тяжелые шелковые ткани алого и золотого цветов, с вышитыми молниями и драконами. Каждый слой имел свой символизм и свой вес, как физический, так и моральный. Корона, не просто головной убор, а архитектурное сооружение из золота и самоцветов, которое закрывало лицо и давило на виски, напоминая о бремени. Церемониймейстеры часами заставляли его отрабатывать каждое движение, каждое слово клятвы. Как поднять чашу с сакэ для подношения богам, как сделать ровно три шага к трону, как сесть, как положить руки на колени. Его природная порывистость, его гнев — всё это должно было быть выжжено, заменено на бесстрастную, отточенную куклу. И Скарамучча срывался. В его покоях летели в стену чаши с чаем, свитки с церемониалом. Он кричал на слуг, изгонял наставников. Но каждый раз являлась Райден Эи или Яэ Мико, и их спокойные, неумолимые взгляды заставляли его снова натягивать на себя маску. Он чувствовал, как его настоящую личность, его «я», хоронят под слоями шёлка, ритуалов и чужих ожиданий. Императрица-мать наблюдала за всем этим с ледяным спокойствием. Но для тех, кто умел смотреть, было видно напряжение. Она проводила долгие часы, проверяя свитки с генеалогией, списки даров от кланов, протоколы безопасности. Она знала, что эта церемония — не только возведение на трон её сына. Это была демонстрация силы всему миру, и особенно — внутренним врагам, посмевшим поднять руку на её мужа. Её долг — сделать так, чтобы ни одна тень не упала на этот день. В ночь перед церемонией во дворце царила неестественная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шагами ночной стражи. Все приготовления были завершены. Скарамучча стоял у окна в своих покоях, глядя на освещённую факелами столицу. На него уже не давили парадные одежды, но тяжесть завтрашнего дня была ощутимее любой короны. Он не видел праздника. Он видел начало своей пожизненной каторги. Люмин в своих покоях смотрела на сложенное на столе церемониальное кимоно наложницы. Оно было прекрасным и удушающим. Завтра она впервые увидит его. Не юношу, потерявшего отца, а Императора. И говорят, его взгляд способен обжечь. А в тронном зале, в полной темноте, на своём месте стоял трон. Пустой и безмолвный. Ожидающий своего нового хозяина. Готовый принять его — и навсегда изменить. Вся Инадзума затаила дыхание, готовясь встретить рассвет, который изменит историю.

***

Рассвет над Инадзумой в тот день был кроваво-алым, словно само небо приносило клятву верности новому повелителю. С первым лучом солнца гигантский барабан у ворот дворца издал первый, низкий удар, который покатился над спящей столицей, содрогая камни мостовых и сердца людей. Интронизация начиналась. Ворота дворца распахнулись, и наружу хлынула процессия невиданной пышности и строгости. Впереди шли воины в доспехах цвета ночи, с начищенными до ослепительного блеска нагрудными пластинами, несущие огромные знамёна с гербом Электро Архонта. За ними следовали жрецы и жрицы Великого Святилища Наруками в белоснежных одеяниях, распевая древние гимны. Их голоса сливались с монотонным боем барабанов, создавая гипнотический, почти пугающий саундтрек. В центре процессии, на позолоченных носилках-микоси, под балдахином из алого шёлка, восседал Скарамучча. Он был облачён в многослойные парчовые одеяния ослепительной белизны и золота. Широкие рукава, украшенные вышитыми молниями, ниспадали подобно крыльям мифической птицы. Его лицо, подведённое по ритуалу, было бесстрастной маской из слоновой кости. Тяжёлая императорская корона — «тамамуси но кадзари» — венчала его голову, её золотые крылья и подвески из нефрита и коралла не позволяли ему сделать резкое движение. Он сидел неподвижно, глядя в пустоту перед собой, но каждый мускул на его лице был напряжён до дрожи. Парень до белых костяшек сжимал руки в кулаки — так сильно не хотел находится здесь. Толпа по обеим сторонам дороги, выстроенная солдатами, замирала в низких поклонах, не смея поднять глаз. Воздух трепетал от величия и страха. Пока процессия медленно двигалась к главному святилищу, в тронном зале дворца уже собралась вся элита Инадзумы. Стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом шёлка, когда кто-то осмеливался переменить позу. В специально отведённом секторе для наложниц, в одном из задних рядов, стояла Люмин. На ней было церемониальное кимоно, дарованное дворцом, — многослойное, цвета рассветной зари, с вышитыми у подола волнами. Оно весило невероятно много, а украшения на голове добавляли бо́льшего веса. Она видела спины впереди стоящих девушек, видела затылки знатных чиновников, и этот лес застывших фигур вызывал у неё приступ клаустрофобии. Но она дышала глубоко и ровно, как учил Аято, и её взгляд был прикован к пустому трону в конце зала. Аято, как представитель своего клана должен быть здесь. Получится ли встретиться с ним? Рядом, на отдельном возвышении, восседала Райден Эи. Она была воплощением невозмутимой мощи в траурных одеждах, усыпанных серебряными молниями. Её взгляд, холодный и всевидящий, скользил по собравшимся, выискивая малейший признак непочтительности. Процессия достигла главного алтаря. Под пение жрецов Скарамучча совершил подношение богам — рисовое вино, рис и соль. Он повторял за верховным жрецом древние клятвы, его голос звучал глухо, но чётко, без единой дрожи. Каждое слово было выстрадано, вырвано из самой глубины его существа. Затем шествие двинулось обратно, во дворец, в тронный зал. Когда он появился на пороге, воздух в зале содрогнулся. Солнце, пробивавшееся через высокие окна, ударило в золото его одежд и короны, ослепив всех собравшихся. В наступившей тишине был слышен лишь мерный скрежет его цубутов по полированному полу. Он шёл к трону один. Длинный путь от двери до помоста казался вечностью. Сотни глаз провожали его. Он чувствовал на себе взгляд матери — тяжёлый, как свинец. Он чувствовал на себе робкие, полные любопытства взгляды наложниц. И он шёл, не глядя ни на кого, глотая ком ярости и унижения, ибо каждый шаг был для него не торжеством, а пыткой. Он поднялся на помост. На мгновение его взгляд упал на массивный трон. Не на символ власти, а на орудие его заточения. Он медленно, с той самой выверенной плавностью, которой его учили месяцами, развернулся и сел. В тот же миг все присутствующие, как один организм, пали ниц. Волна склонённых голов прокатилась по залу. Даже Райден Эи склонила голову, отдавая долг новому Императору. В наступившей абсолютной тишине зазвучал его голос. Он читал императорскую клятву — обещание править справедливо, защищать Инадзуму, чтить богов и предков. Слова были чужими, заученными, но когда он произнёс фразу: – «…И покараю мечом молнии всех, кто посмеет угрожать миру нашего народа». — В его голосе впервые прорвалась та самая, неподдельная, ледяная ярость. Это была не риторика, это было обещание. И все присутствующие поняли это. Когда клятва была произнесена, верховный церемониймейстер возгласил: – «Тэнно хэйка, бандзай! Да здравствует Его Величество Император!» Зал взорвался ответным криком, повторяющим эти слова. Грохот был оглушительным. Люмин, поднимаясь с колен, рискнула поднять взгляд. И встретилась с его глазами. Он обводил зал тем же бесстрастным, тяжёлым взглядом, но когда его взгляд скользнул по рядам наложниц, он на миг задержался на ней. Может быть, из-за её не до конца склонённой головы. Может, из-за того, что в её глазах не было страха, а лишь то же самое, что он чувствовал сам — пойманная в ловушку ярость. Это длилось лишь долю секунды. Но в его взгляде она прочла не всесильного владыку, а загнанного зверя. Красивого, опасного и бесконечно одинокого. Церемония подходила к концу. Начинался бесконечный приём даров и клятв верности от кланов. Скарамучча сидел на троне, ощущая его холод через слои шёлка. Барабанный бой стих, но в его ушах всё ещё стоял гул. Он был Императором. Его корона была неподъёмно тяжела. Его трон — самым одиноким местом во всей Инадзуме. И в его сердце, среди пепла траура и ярости, зрела одна-единственная мысль: теперь, когда ритуалы окончены, начинается настоящая война. И он был готов вести её — без жалости и без правил. Теперь настало время мстить.