Наша эпоха

Рассвет застал её в плену у чужого тела. Первый бледный луч, пробившийся сквозь щель в резных ставнях, упал на спутанную простыню, выхватывая из полумрака детали: изгиб мощного плеча рядом, тёмные ресницы, отбросившие тень на щёки, расслабленную линию рта, которую вчера она видела совсем иной. Скарамучча спал с глубокой, животной отдачей, выброшенный на берег сна после долгого плавания в бурных водах страсти и власти. Его дыхание было ровным и глухим, одна рука всё ещё лежала на её талии, будто даже во сне не желая отпускать свою добычу. Люмин лежала неподвижно, прислушиваясь к этому дыханию и к бешено стучавшему в тишине собственному сердцу. Тело её ныло приятной, глубокой усталостью, мышцы живота и бёдер отзывались сладкой болью на каждое воспоминание. Но в душе была ледяная, тошная пустота. Она медленно, с бесконечной осторожностью, миллиметр за миллиметром, стала высвобождаться из-под его руки. Пальцы парня на мгновение сжались, будто ощутив ускользание, но потом разжались, уступив. Он лишь глубже уткнулся в подушку, что-то невнятно пробормотав во сне. Она приподнялась на локте, окинув взглядом поле прошедшей битвы. Комната хранила следы ночи: скомканный шёлк, опрокинутая у ложа чашка, где засохли остатки сакэ, запах, густой и интимный, пропитавший воздух. И он — центр этого хаоса. Император, завоеватель, мужчина. Её император. На миг её охватил странный, непрошенный порыв — протянуть руку, коснуться непослушной пряди волос на его виске, стереть ту тень усталости, что не покинула его даже во сне. Но пальцы лишь сжались в кулак. Она выскользнула из постели, её босые ноги коснулись прохладного деревянного пола. Воздух показался ледяным на разгорячённой коже. Она собрала своё кимоно, валявшееся на полу, как сброшенная оболочка. Ткань была мятая, пахла им. Одевалась она быстро, с ловкостью, отточённой неделями жизни в строгих рамках, где каждая складка должна лежать идеально. Но сейчас её пальцы дрожали, путались в поясе. Люмин не смотрела на зеркало, не хотела видеть своё отражение — девушку с распущенными волосами, с глазами, в которых, она знала, читалась и потухшая страсть, и новый, холодный ужас. Последний раз она обернулась на пороге. Он спал, повернувшись на бок, его спина, испещрённая шрамами и тенями, поднималась и опускалась в ритме сна. На мгновение её пронзила острая, иррациональная жалость — к нему, к себе, к этой ловушке, в которую они оба угодили. Потом дева стиснула зубы, заставила себя отвернуться и бесшумно выскользнула в коридор, мягко притворив за собой тяжёлую дверь. Дворец просыпался. Где-то вдали, за стенами, слышался приглушённый лязг сменяемой стражи, далёкие шаги. Воздух пах утренней свежестью, воском и пылью. И сотнями глаз. Они были везде. Взгляд старой служанки, вытиравшей пыль с вазы в нише, — быстрый, оценивающий, скользнувший от её распущенных волос к не совсем ровно завязанному поясу. Взгляд двух молодых девушек, несших корзины с бельём, — любопытный, сплетнический, полный намёков. Люмин шла, выпрямив спину, глядя прямо перед собой, стараясь, чтобы её шаги были бесшумными и в то же время уверенными. Она чувствовала на своей коже жар этих взглядов, словно её раздевали заново. Каждый шёпот за спиной, каждый приглушённый смешок казался ей оглушительным. Она была ходячей новостью, свежим мясом для дворцовых сплетен: «Наложница из клана Аэтхер. Первая у императора. Вышла на рассвете». Её горло сжалось от унижения, но слёзы были непозволительной роскошью. Пока. Дверь в её собственные скромные покои захлопнулась за ней с тихим, окончательным щелчком. Здесь пахло её привычным миром: лёгкими духами, тушью для каллиграфии, древесиной, крепким чаем. Тишина была иной — не наполненной дыханием другого человека, а пустой, гулкой, своей. И эта «своя» тишина оказалась невыносимой. Ноги сами подкосились. Она не дошла до ложа, а рухнула на колени посреди комнаты, на прохладные циновки. Глухой стон вырвался из её груди, прежде чем она успела заткнуть себе рот ладонями. И тогда хлынули слёзы. Не тихие девичьи слезинки, а настоящие, горькие, захлёбывающиеся рыдания, от которых сводило живот и дрожали плечи. Она плакала в ладони, стараясь заглушить звук, боясь, что её услышат даже сквозь стены. Плакала о себе, о своей раздавленной невинности, о теле, которое уже никогда не будет принадлежать только ей. Плакала о нём — об Аято. О его спокойных глазах, о его руке, которой она никогда больше не коснётся с прежней простотой, о будущем, которое рассыпалось в прах. – «Вот оно. Начало конца». Мысль пронеслась, холодная и ясная, сквозь водоворот эмоций. Что скажет Аято, когда узнает? Узнает ли? А если узнает, что прочитает в его взгляде — жалость, разочарование, отвращение? И что её ждёт теперь? Бесконечная череда таких ночей? Стать приспособлением, живым сосудом для наследника, тенью у трона, вечно пахнущей чужим ароматом? Когда рыдания иссякли, оставив после себя пустоту и разбитость, она поднялась с колен. Лицо горело, глаза опухли. Она подошла к умывальнику, плеснула на лицо ледяной воды — не для свежести, а как наказание, чтобы привести себя в чувство. В отражении в медном тазу мелькнуло искажённое, мокрое лицо незнакомки. Потом она села за низкий столик, где обычно занималась каллиграфией. Рука сама потянулась к кисти, к туши. Писать. Надо было писать. Чтобы выплеснуть этот яд, эту боль, эту любовь, которой не было места в этих стенах. Она не писала письмо — она изливала душу на тонкую, впитывающую бумагу. «Аято». Первый иероглиф лёг на бумагу с такой силой, что тушь брызнула мелкими каплями. И понеслось. Она писала ему о любви, которую, как оказалось, не смогла растоптать даже ночь с императором. О том, как пахли его волосы после дождя в саду Камисато. О тихом звуке его голоса, когда он объяснял ей стратегию игры «го». Она писала о своей вине, грязной и липкой, о том, что предала не его, а саму идею их возможного будущего. Слова текли бессвязным, отчаянным потоком, пятная лист за листом. Это был крик в пустоту, молитва, обращённая к божеству, которое её не слышит. Закончив, она откинулась, дрожащими руками разглядывая написанное. Сжечь. Логично было сжечь. Это была смертельная улика. Но она не смогла. Эти кляксы и кривые строки были последней частицей её прежнего "Я". Люмин встала, нащупала на полу около ложа знакомую неровность. Поддела ногтем расшатанную половицу. В темноте под ней пахло пылью и старым деревом. Она аккуратно сложила исписанные листы, сунула их в тайник и вернула доску на место. Пусть лежит. Пусть гниёт там, как её сердце. И тут, словно вспышка, в памяти возник образ: смеющееся лицо подруги из родных краёв, тёплый летний вечер, шёпот у пруда с карпами. И маленький, зашитый в шёлк мешочек, вручённый когда-то со словами, которые тогда казались лишь фривольной шуткой: – «Возьми. На всякий случай. Чтобы не растоптать честь клана из-за слишком жгучего самурая». Тогда Люмин покраснела и с негодованием отвергла намёк. Но мешочек… мешочек она тайком всё же спрятала. Теперь она бросилась к своим вещам. Сундуки были аккуратно расставлены у стены. Она откинула крышку самого дальнего, того, где лежали не наряды, а памятные безделушки из дома. Её руки, ещё дрожащие, рылись в слоях шёлка и бумаги, пока пальцы не наткнулись на маленький, твёрдый узелок. Она вытащила его. Простой холщовый мешочек, перевязанный жгутом. Развязала. Внутри лежала смесь сушёных трав — неприметная, горьковато пахнущая. Полынь, пижма, ещё что-то, чего она не знала. Инструкции подруга нашептала тогда же, на ухо, и эти слова, казалось, выжглись в памяти. Действовать нужно было быстро. Она выскользнула из комнаты снова, теперь уже с пустым чайником в руках. На кухне, где уже хлопотали повара, готовя утреннюю трапезу для дворца, её встретили те же оценивающие взгляды. – «Чай.» – Буркнула она, не глядя никому в глаза, наливая в свой чайник кипятка из огромного котла. – «От... от усталости.» Пожилая кухарка что-то хмыкнула, многозначительно переглянувшись с помощницей. Люмин сделала вид, что не заметила, и почти побежала назад, чувствуя, как жар стыда снова поднимается к её щекам. В своей комнате, запершись, Люмин совершила ритуал. Достала маленькую фарфоровую чашку, насыпала щепотку трав, залила кипятком. Настояла, наблюдая, как вода темнеет, приобретая мутный, зловещий зелёно-коричневый оттенок. Запах стал густым, лекарственным, неприятным. Золотоволосая выпила отвар залпом, морщась от горечи, которая обожгла язык и словно прилипла к нёбу. Это был вкус страха, отчаяния и расчётливой предусмотрительности. Затем, с методичностью, рождённой от страха, девушка принялась готовиться. Хэцки, которые должны были прийти после отвара, были её единственным щитом. Но и их нужно было встретить во всеоружии, особенно здесь, где любая оплошность становилась поводом для пересудов. Она надела простое, но плотное хлопковое бельё, а поверх него — специальный, многослойный пояс из мягкой, абсорбирующей ткани, скроенный так, чтобы надёжно держать "конвертик". Это была не роскошь, а суровая необходимость. В сложенную в несколько раз мягкую льняную салфетку она вложила ещё одну, чистую, создав надёжную, сменяемую "прокладку". Всё это было тщательно и незаметно закреплено, скрыто под складками нижней одежды. Ни один намёк, ни один запах не должен был выдать её в течение долгого дня занятий и, не дай боги, возможной новой встречи. Это была не уловка соблазнения, а тактика выживания, гигиеническая и психологическая крепость. После этого девушка подошла к зеркалу. Теперь смотрела на себя долго и пристально. Следы слёз были тщательно смыты, лицо припудрено. Волосы убраны в сложную, безупречную причёску, скрывающую их ночную распущенность. Кимоно — скромное, строгое, служанки-наложницы, сидело безукоризненно. На лице — гладкая, непроницаемая маска учтивости и покорности. Ничто не выдавало в ней девушку, которая час назад рыдала на полу, а ночью стонала под императором. Люмин глубоко вдохнула, выпрямила спину. Боль, страх, любовь — всё было загнано в самый тёмный угол души и заперто на тяжёлый замок. На поверхности оставалась только совершенная кукла, творение клана Аэтхер и воли императора. Девушка вышла из комнаты и направилась в главный зал для утренних занятий. Её шаги были беззвучны, осанка — безупречна. Люмин была готова. Готова ждать. Готова терпеть. Готова к тому, что её спасением станет её же собственная, вызванная травами кровь.