Наша эпоха

Дверь за императором закрылась с едва слышным шорохом дерева о дерево. Люмин стояла неподвижно, чувствуя, как тяжёлый, горячий ком подкатывает к горлу. Серебряная диадема на лбу вдруг показалась не просто украшением — обручем, скрепляющим её мысли, не дающим им рассыпаться в истерику. Она ждала. Считала удары сердца. Сто, двести, триста. Тишина во дворце бывает разной — сегодня она была гулкой, как пустой колодец. Когда убедилась, что шаги не вернутся, Люмин медленно опустилась на колени перед той самой половицей. Провела пальцами по стыку — неровность была почти незаметна, но теперь, зная о ней, она чувствовала её кожей, как занозу. — «Глупая». — Прошептала она себе. — «Какая же ты глупая». Письмо всё ещё лежало за пазухой — тонкий лист рисовой бумаги, сложенный вчетверо. Сейчас, в тишине покоев, слова жгли грудь. Она вынула письмо. Развернула. Люмин смотрела на иероглифы, и перед глазами стояло другое — как он спал, уткнувшись лицом в её плечо, как его дыхание щекотало кожу, как рука, даже во сне, сжимала её талию, будто боялся, что она растворится утренним туманом. — «Прости, Аято». — Одними губами сказала она. Она поднесла край письма к масляной лампе. Огонь жадно лизнул бумагу, и через мгновение в руках остался только чёрный, хрупкий пепел. Люмин ссыпала его в пустую чайную чашку, растёрла пальцами в пыль и выдохнула в раскрытое окно. Ночной ветер унёс серые хлопья в темноту. Остались травы. Небольшой холщовый мешочек с сухими кореньями и листьями, пахнущими полынью и чем-то горьким, степным. Она зарыла его глубоко под футон, в самый угол, туда, где даже самая старательная служанка не станет искать при уборке. Спала она в ту ночь плохо. Ворочалась, прислушиваясь к каждому шороху. Чудились шаги, голоса, скрип половиц. Но дворец молчал.

***

Утро пришло вместе с первыми лучами, пробившимися сквозь рисовую бумагу сёдзи. Люмин ещё не успела открыть глаза, как услышала деликатный стук и голос старшей служанки Осато: — «Госпожа, по приказу его величества прибыли мастера. Велено осмотреть пол». Она села на футоне, накинула халат. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. — «Пусть заходят». Их было двое — пожилой мастер с узкими, внимательными глазами и молодой помощник с ящиком инструментов. Они двигались бесшумно, говорили мало. Поклонились, попросили позволения. Люмин отошла к окну, делая вид, что рассматривает сад, а сама краем глаза следила за каждым движением. Мастер нашёл половицу почти сразу. Провёл по ней ладонью, нажал, прислушался к звуку, потом что-то тихо сказал помощнику. Тот открыл ящик, и через четверть часа половица уже лежала ровно, плотно, без намёка на тайник. Мастер проверил соседние доски, постучал, покачал головой, но ничего больше не тронул. — «Всё в порядке, госпожа». — Поклонился он. — «Мы закончили». Она кивнула, чувствуя, как отпускает напряжение. Когда они ушли, Люмин подошла к тому месту, наступила ногой. Пол был твёрдым, надёжным, словно никакой тайны здесь никогда и не существовало. — «Спасибо». — Прошептала она, не зная, кого благодарит — мастера, судьбу или того, кто прислал их, зная, что половица "опасна".

***

Неделя пролетела, как один долгий, тягучий сон. Каждое утро Люмин вставала, умывалась ледяной водой, одевалась в шёлк, который теперь подавали самый тонкий, и первым делом брала в руки диадему. Она научилась надевать её сама — поправить ободок, чтобы не давил, расправить ажурные завитки так, чтобы они касались лба, но не кололи. Серебряный цветок ложился ровно между бровей. Она носила её везде. На уроках каллиграфии, где наставница-старуха только качала головой, но ничего не говорила — кто посмеет сделать замечание женщине, которую одарил сам император? На прогулках по внутреннему саду, где ветви сакур касались её волос, словно пытались сравнить, чьи лепестки нежнее. В общей обеденной комнате, где другие наложницы провожали её взглядами, полными такой ядовитой зависти, что, казалось, воздух вокруг плавился. — «Вы только посмотрите». — Шипела за её спиной Цинь, старшая среди наложниц, та, кто больше всех надеялась попасть к императору. — «Ходит, цацку нацепила. Думает, теперь она здесь главная». — «Тише ты». — Одёргивала её подруга. — «Услышит — пожалуется». — «Кому? Императору?» — Цинь кривила губы. — «Великий государь каждую ночь у неё, говорят, даже засыпает там. Слыханное ли дело?» Люмин слышала эти шепотки. Они жалили, но она научилась пропускать их мимо, как дождь — по шёлку зонта. Потому что вечерами всё становилось неважно.

***

Скарамучча приходил, когда солнце уже садилось и тени удлинялись настолько, что теряли резкость. Сначала Люмин думала, что это будет редкостью — милость, выпадающая раз в несколько дней. Но он приходил каждый вечер. Иногда раньше, иногда позже, но каждый. В первый вечер после той ночи она боялась, что всё изменится. Что он будет холоден, или, наоборот, требователен, или станет говорить о той половице. Но Скарамучча вошёл, устало опустился на циновку у столика и закрыл глаза. — «Говори что-нибудь». — Попросил он. — «Всё равно что. Только не о войне и не о зерне». И Люмин говорила. О том, как сегодня ветер сбил цветы с вишни, как служанка уронила поднос с чашками, как одна из наложниц, младшая, плакала в саду, потому что скучает по дому. Пустяки. Чепуха. Но когда она говорила, его лицо разглаживалось, складка между бровей исчезала, дыхание становилось ровнее. На третью ночь он уснул, сидя прямо за столиком, уронив голову на сложенные руки. Люмин смотрела на него, не решаясь пошевелиться. При свете лампы он казался моложе — не грозный император, не безжалостный воин, а просто измученный юноша, которому не дают покоя ни днём, ни ночью. Она осторожно коснулась его плеча. — «Ложитесь, император. Здесь неудобно». Скарамучча открыл глаза — мутные от сна, непонимающие. А потом, не говоря ни слова, переполз на футон, лёг, обхватил её руками за талию и прижался лицом к животу, как ребёнок к матери. — «Не уходи». — Пробормотал он, уже проваливаясь в сон. — «Не уйду». — Ответила она и погладила его по голове, путаясь пальцами в тёмных, влажных после бани волосах. В ту ночь она долго не спала, слушая его дыхание и чувствуя, как внутри разрастается что-то тёплое, щемящее, опасное. То, что Люмин не имела права чувствовать.

***

На пятый день Скарамучча пришёл с маленькой коробочкой из сандалового дерева. Поставил перед ней на столик и сел напротив, наблюдая. — «Открой». Внутри оказалась шпилька для волос — тонкая, серебряная, с таким же маленьким цветком на конце, как на диадеме. Только лепестки были инкрустированы крошечными каплями лунного камня. — «Я подумал». — Сказал он, глядя куда-то в сторону. — «Что диадему ты носишь днём. А на ночь снимаешь. А эту… можно оставлять в волосах». У неё перехватило дыхание. — «Ты… вы сделали это сами?» — «Теперь уже нетрудно». — Скарамучча пожал плечами, но в уголках губ дрожала едва заметная улыбка. — «Пальцы запомнили, как гнуть серебро». Она вдела шпильку в волосы, и он смотрел на неё так долго и пристально, что Люмин покраснела до корней волос. — «Иди сюда». — Позвал он тихо. Люмин подошла. Юноша взял её за руку, притянул ближе и уткнулся лицом в сгиб её локтя, вдыхая запах. — «От тебя пахнет домом». — Сказал он глухо. — «Я не знаю, чем именно. Может, теми травами, что сушат на окнах в деревнях. Или просто… теплом». — «Ваше величество…» — «Не надо». — Перебил он. — «Здесь, с тобой, я не хочу быть величеством. Можно просто… Скарамучча». Она молчала, боясь спугнуть. А он поднял голову и посмотрел ей в глаза — без маски, без брони, без всего, что полагалось императору. — «Ты ведь не исчезнешь?» — Спросил он вдруг. — «Как тогда, утром?» — «Я была здесь». — Мягко ответила наложница. — «Просто вы спали, а я… я не знала, можно ли оставаться». — «Можно». — Выдохнул Скарамучча. — «Всегда можно».

***

Восьмой день принёс перемены, которые заметили даже стены. На утреннем совете Скарамучча выслушал доклад советника Цзяна о стычках на северной границе до конца. Не перебил, не обругал, не швырнул свиток. Когда военный министр начал заикаться от страха, ожидая привычной вспышки гнева, император лишь спросил: — «Что предлагаешь?» Цзян опешил настолько, что потерял дар речи на несколько ударов сердца. Пришлось повторять вопрос. А потом, когда советник, запинаясь, изложил план усиления дозоров и отправки маневренного отряда, Скарамучча кивнул: — «Дельно. Исполняй. Согласуй расходы с казначейством». Советники переглядывались. Кто-то шепнул: «Не иначе, заболел». Но Верховный советник, старый лис, только прищурился и ничего не сказал. Он знал: император не болен. Он просто… счастлив.

***

Яэ Мико заметила это первой. Она вообще замечала всё, что происходило во дворце, быстрее, чем это успевало случиться. — «Госпожа».— Обратилась она, подходя к Райден Эи, наблюдавшей за садом с высокой галереи. — «Взгляните туда». Императрица-мать повернула голову. Внизу, по дорожке, усыпанной белым гравием, медленно шли двое. Сын — в тёмном, нецеремониальном ханьфу, с взъерошенными волосами, какие позволял себе только в личных покоях. И девушка в золотистом шёлке, с серебряной диадемой на лбу. Скарамучча только что сорвал с низкой ветки поздний, чудом уцелевший цветок и теперь вплетал его в волосы Люмин. Осторожно, будто работал с хрупчайшим фарфором. А она стояла, чуть склонив голову, и улыбалась чему-то своему. — «Вы только посмотрите, как светится император». — Промурлыкала Мико, обмахиваясь веером. — «Кажется, наш механизм работает исправно». Райден медленно перевела взгляд на сына. Его глаза — обычно холодные, колючие, как зимний лёд — сейчас были мягкими, тёплыми, полными такого нескрываемого обожания, что у матери на мгновение сжалось сердце. — «Весьма». — Отозвалась она ровно. — «Не слишком ли опасно такое внимание к одной?» — «Пока это не приносит неудобств, госпожа». — Мико игриво сузила глаза. — «Но если ты волнуешься…» — «Нет, Мико». — Райден оборвала её жестом. — «Оставь». Она шагнула в глубь галереи, но передумала, остановилась. — «Потом нужно будет вызвать девушку на аудиенцию». — Добавила она уже спокойнее.

***

Аудиенция состоялась ровно через неделю. Люмин ждала этого вызова каждый день, каждый час. И всё равно, когда служанка императрицы появилась на пороге её покоев с вежливой, непроницаемой улыбкой, сердце ухнуло вниз, провалилось куда-то в живот и забилось там мелкой дрожью. — «Госпожа Люмин, её высочество императрица-мать желает видеть вас. Соблаговолите следовать за мной». Она соблаговолила. Оделась в лучшее из того, что имела — простое, но из хорошего шёлка кимоно, надела диадему,без неё она теперь чувствовала себя почти голой, вдела в волосы серебряную шпильку. На мгновение задержалась взглядом на том месте под футоном, где были когда-то травы, и перекрестила пальцы — привычка, от которой никак не могла избавиться. — «Всё будет хорошо». — Прошептала наложница. — «Всё будет хорошо». Покои императрицы-матери поражали не роскошью, а безупречным вкусом. Ничего лишнего. Каждая вещь на своём месте. Воздух пах сандалом и сухими розами. Райден Эи стояла у высокого окна, выходящего в сад камней, и не обернулась на звук шагов. — «Подойди». Люмин подошла, остановилась в нескольких шагах, опустилась в глубокий поклон, как того требовал этикет. — «Встань. Дай посмотреть на тебя». Она выпрямилась. Императрица медленно повернулась. Взгляд у неё был тяжёлым, пронзающим, будто читал не только мысли, но и каждый удар сердца, каждую тайную мысль. Люмин выдержала его, не опуская глаз, — только ресницы дрогнули. — «Надеюсь, ты понимаешь, какую ношу взяла на себя». — Произнесла Райден наконец. — «Ты завладела всем вниманием моего сына. Купаешься в его любви». — «Я исполняю свой долг, ваше высочество». — Ответила Люмин, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Императрица отошла от окна, медленно обогнула девушку по кругу. Люмин чувствовала этот взгляд спиной, затылком, каждым позвонком. Но стояла ровно, не позволяя себе дрожать. — «Делаешь это выше всяких похвал».— Раздался за спиной всё тот же ровный, монотонный голос. — «Мой сын очень изменился. Я вижу это». Пауза. Шорох ткани. Райден снова оказалась перед ней. — «Чего ты хочешь в знак моей милости?» Люмин на мгновение растерялась. Милость императрицы? Она могла попросить всё что угодно — золото, титул, отдельные покои, повышение содержания. Но в голове всплыло другое. — «Госпожа». — Люмин собралась с духом. — «У меня есть всё, что сердцу нужно. Но… могу ли я попросить вас отправить меня навестить родных?» Она подняла глаза и встретилась с изучающим, чуть прищуренным взглядом императрицы. — «От слуг, которые спускаются в город, я узнала, что моя матушка приболела. Хочу навестить её». — Она сделала паузу, понимая, как рискованно звучит её просьба. — «Вы заправляете всем внутренним двором, поэтому я решилась просить об этом у вас, а не у императора». Райден молчала долго. Так долго, что Люмин начала отсчитывать удары сердца, боясь, что они слишком громкие. — «Умно». — Произнесла императрица наконец. — «Что не идёшь к сыну, а приходишь ко мне. Ценю». Она снова обошла Люмин, остановилась за спиной. — «Пусть будет так. Четыре дня вне стен тебе должно хватить, чтобы побыть с семьёй. Благое дело – навещать близких». Люмин почувствовала, как отпускает напряжение, но не подала виду. — «Поедешь завтра же». — Добавила Райден, возвращаясь к окну. — «В императорском кортеже. Чтобы никакая беда не приключилась». — «Благодарю вас, ваше высочество». — «Ступай». Поклон. Шаги назад. Дверь. И только в коридоре, подальше от этих стен, Люмин позволила себе выдохнуть. Прислонилась спиной к холодной колонне и закрыла глаза. Четыре дня. Дома. У мамы с папой. С братом. С Камисато Аято и Аякой. Она свободно улыбнулась, впервые за эту долгую, напряжённую неделю. А потом вспомнила о Скарамучче. О том, как он засыпает у неё на груди. О том, как сжимает во сне её талию. О том, что сегодня вечером ему придётся сказать, что завтра она уедет. Улыбка погасла. В груди шевельнулось что-то тяжёлое, похожее на вину. — «Всего на четыре дня.» — Прошептала она себе. — «Он справится». Но внутри кто-то тоненький, честный, добавил: «А ты справишься без него?» Ответа не было.