Наша эпоха

Весь день Скарамучча провёл в круговерти государственных дел, которая казалась ему единственно возможным наполнением жизни, теперь — лишь досадной преградой между утром и вечером, между расставанием и встречей. Советник по финансам ныл о пустом казначействе. Военный министр требовал денег на северные заставы. Двое чиновников из провинции приехали с жалобой друг на друга, и разбирательство заняло три часа. Кто-то кого-то обманул с поставками риса, кто-то кого-то подставил, оба были виноваты, и оба ушли недовольными — значит, решение было верным. К закату Скарамучча чувствовал себя выжатым, как лимон, из которого выцедили последнюю каплю. Перед глазами всё ещё мелькали свитки с докладами, цифры, имена, подписи. Голова гудела. Хотелось одного — тишины. И её.

***

Он вошёл в покои без стука — уже позволял себе эту вольность, и Люмин, кажется, не возражала. Даже наоборот. В прошлый раз, когда он постучал из вежливости, она открыла дверь с таким укоризненным видом, будто он нарушил негласный договор. — «Вы можете входить сразу». — Сказала она тогда. — «Это ведь и ваши покои тоже. Пока вы здесь». «Пока вы здесь». Он запомнил эти слова. В них не было требования, только разрешение. Только мягкое, тёплое «добро пожаловать» без лишних слов. Сегодня она сидела у низкого столика возле окна. Вечерний свет падал на её золотистые волосы, делая их похожими на расплавленный мёд. Тонкие пальцы держали чайник, разливая дымящийся напиток по двум чашкам — будто знала, что он придёт именно в эту минуту. Люмин подняла голову, и в её янтарных глазах отразился тёплый свет лампы. — «Вы пришли, Скарамучча». Она встала, поклонилась — легко, изящно, как учили, но без той холодной церемонности, с которой кланяются императору. Это был поклон женщины, встречающей близкого человека. А он замер на пороге. «Вы пришли, Скарамучча». Не «ваше величество». Не «государь». Просто — Скарамучча. Он сам просил её об этом той ночью, когда засыпал у неё. Просил тихо, почти неслышно, думая, что она уже спит. Но она услышала. Запомнила. И теперь называла его так, будто всю жизнь только это имя и было у него — без титулов, без дистанции, без холодной стены между «повелителем» и «подданной». Сердце пропустило удар. А потом забилось чаще, горячо, почти болезненно. Ему захотелось завыть от этого странного, щемящего счастья, разливающегося в груди. Завыть или засмеяться — он и сам не знал. Вместо этого он просто улыбнулся — широко, открыто, так, как не улыбался, кажется, никогда в жизни. — «Иди ко мне, пташка». Он протянул руки, и она подошла. Шагнула в его объятия, как входят в тёплую воду после долгого холода. Обвила руками его талию, прижалась щекой к груди, вбирая в себя всё — его усталость, тяжесть короны, давящей со всех сторон, напряжение долгого дня. Уткнулась носом в шею, щекоча дыханием. Скарамучча выдохнул — долго, шумно, будто сбрасывая груз с плеч. Наклонил голову, поцеловал её в висок, вдыхая запах волос — травы, дом, тепло. От неё всегда пахло домом. Тем самым, которого у него никогда не было. — «Как прошёл твой день?» — Спросил он, беря её за руку и увлекая к столику. Опустился на циновку, усадил её рядом — не напротив, как полагалось бы по этикету, а вплотную, обхватив рукой за талию. Не отпускал. Не хотел отпускать. — «Всё было хорошо». — Ответила она, послушно прижимаясь к его боку. — «Учёба, каллиграфия, прогулка в саду. Всё как обычно. Только скучала от…» Она не договорила, но всё внутри неё кричало о том, по ком именно скучала. Щёки тронул лёгкий румянец. Люмин отвела взгляд, уставилась в чайную чашку, будто там можно было прочитать иероглифы судьбы. Скарамучча усмехнулся. Снисходительно, тепло, с хитрым прищуром синих глаз, в которых плескалось что-то очень похожее на нежность. — «Скучала?» — Протянул он, чуть дразня. — «По кому же, интересно?» Она толкнула его локтем в бок — едва ощутимо, но он рассмеялся. Коротко, удивлённо — сам от себя. Он вообще не знал, что умеет так смеяться. Просто так, без причины. Оттого, что она рядом. Оттого, что пахнет домом. Оттого, что называет по имени. Рука на её талии прижала плотнее. — «Не дразнитесь». — Буркнула Люмин в чашку, но уголки губ предательски дрожали в улыбке. — «И не думал». Он отпил чай. Она за ним. И дальше всё потекло в их привычном, устоявшемся за эту неделю ритме. Она рассказывала о занятиях: как наставница по каллиграфии хвалила её за «живую линию», как другие наложницы перестали шептаться за спиной и перешли к открытым, но беспомощным взглядам, как одна из служанок умудрилась разбить любимую чашку и проплакала полдня, пока Люмин не утешила её. — «Ты утешала служанку?» — Удивился Скарамучча. — «А что такого? Она же человек. И чашка была дорога ей как память от матери. Я подарила ей другую, похожую. У меня их много.» Он смотрел на неё и думал: как это возможно — быть такой? Как можно, живя в золотой клетке, среди интриг и зависти, сохранить эту простоту? Эту способность жалеть, утешать, дарить. Она говорила что-то ещё — о цветах в саду, о птицах, о том, что сегодня видела странную тучу на западе, похожую на дракона. Он слушал и не слышал слов. Только голос. Только её присутствие. Только тепло, разливающееся по телу. А потом она замолчала на полуслове. — «Скарамучча…» Что-то в её голосе изменилось. Он напрягся внутренне, но вида не подал. Отставил чашку, повернулся к ней, готовый слушать. — «Я была утром у императрицы.» — «И о чём она с тобой говорила?» — Спросил он ровно, хотя внутри шевельнулось беспокойство. Мать не стала бы вызывать её просто так. Райден Эи ничего не делает просто так. — «О всяком». — Люмин теребила край рукава, не поднимая глаз. — «Например, о том, что я хорошо исполняю свой долг. И предложила отблагодарить меня за службу.» — «Интересно.» — Он упёр кулак в щёку, разглядывая её. — «И что же ты попросила, пташка?» Рука сама потянулась к её голове, поправила диадему — серебряный цветок на лбу сидел ровно, как врос. Она никогда её не снимала. Это согревало где-то глубоко внутри. Люмин подняла глаза. В них плескалась неуверенность, смешанная с надеждой. — «Я попросила отправить меня домой. На несколько дней. Очень хочу навестить свою семью.» Скарамучча замер. Рука, поправлявшая диадему, застыла в воздухе, потом медленно опустилась. Он смотрел на неё — в эти золотистые глаза, в которых сейчас читалось ожидание приговора. Смотрел долго. Очень долго. Несколько секунд, показавшихся вечностью. Домой. Семья. Туда, где его нет. Внутри что-то болезненно сжалось. Глупое, собственническое, тёмное — то, что шептало: «Не отпускай. Никуда не отпускай. Она твоя. Только твоя. Здесь её место. Рядом с тобой». Но он смотрел в её глаза и видел в них не просто надежду — тоску. Настоящую, глубокую тоску по дому. По матери, отцу, брату. По той жизни, которую она оставила, войдя в ворота этого дворца. И тёмное отступило. Он выдохнул — медленно, глубоко. Провёл ладонью по лицу, будто снимая маску. Усмехнулся собственным мыслям. — «Если ты действительно этого хочешь.» — Голос его звучал ровно, хотя внутри всё ещё ныло. — «То кто я буду, если не отпущу?» Люмин широко улыбнулась. Так широко, как он ещё не видел. И кинулась ему на шею, едва не сбив с ног, хотя они сидели. — «Я на пару дней.» — Затараторила она, обнимая его, прижимаясь так крепко, будто боялась, что он передумает. — «На пару дней, а потом снова к вам. Обещаю. Я быстро. Я буду писать. Если позволите. Каждый день. Я…» — «Люмин». — Он поймал её лицо в ладони, заставив замолчать. Смотрел в эти сияющие глаза, и внутри разливалось что-то тёплое, вопреки холодку от предстоящей разлуки. — «Я знаю. Я буду ждать». Он поцеловал её в лоб. Потом в кончик носа. Потом она сама потянулась к его губам, и ночь растворилась в их нежности. Они говорили шёпотом — о всякой ерунде, о пустяках. Смеялись без причины — просто потому, что могли смеяться вместе. Люмин рассказывала о детстве, о брате Итэре, о том, как они ловили светлячков в полях. Скарамучча слушал и представлял — маленькую девочку с золотыми волосами, бегущую за огоньками в темноте. — «А вы?» — Спросила она, положив голову ему на грудь. — «Вы ловили светлячков?» Он помолчал. Детство его было другим. Тренировки, уроки, долг. Никаких светлячков. — «Нет». — Ответил просто. — «Но я бы хотел». Она ничего не сказала. Только прижалась крепче. А потом сон сморил их обоих. Скарамучча уснул, обнимая её, вдыхая запах волос, чувствуя, как ровно бьётся её сердце под его ладонью. Люмин уснула в его руках, слушая его дыхание, ощущая тепло его тела. Оба пытались сказать себе, что не любят. Оба знали, что лгут.

***

Утро пришло слишком быстро. За окном ещё только серел рассвет, а во внутреннем дворе уже слышался приглушённый шум — готовили кортеж. Императорский выезд — дело небыстрое, даже если едет всего одна наложница. Люмин оделась сама, не желая будить служанок. Выбрала простое, удобное платье — не для дворца, для дороги. Волосы убрала в тугую косу, чтобы не путались в пути. И, конечно, надела диадему. Серебряный цветок на лбу сиял даже в утреннем полумраке. Скарамучча проснулся, когда она уже завязывала пояс дорожного плаща. — «Уже?» — Голос хриплый со сна, но в нём слышна тоска. Он сел на футоне, провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна. Люмин обернулась, улыбнулась — мягко, виновато. — «Пора. Кортеж ждать не будет». Он встал. Подошёл к ней. Сам поправил ворот её плаща, хотя она уже сделала это идеально. Просто хотелось прикоснуться. Просто хотелось запомнить это мгновение. — «Провожу». — Сказал он, и это не было вопросом. Вместе они вышли в сад, где уже стояла процессия. Четыре лошади, две повозки, охрана в парадной форме. Слуги суетились, проверяя поклажу. При виде императора все замерли, склонились в поклонах. По саду уже поползли шепотки. Придворные, вышедшие по своим делам, слуги, спешащие с поручениями — все останавливались, все смотрели. Император лично провожает наложницу. Немыслимо. Неслыханно. Скандально. Скарамучча не обращал внимания. Он подошёл к Люмин вплотную. Поднял руку, убрал за ухо выбившуюся прядь — тонкую, золотистую, непослушную. Задержал взгляд на диадеме. Улыбнулся своим мыслям. Никогда не снимает. Даже в дорогу. Даже сейчас. — «Береги себя там». — Сказал он тихо, беря её руки в свои. Ладони у неё были прохладными — утро выдалось свежим. Он сжал их, согревая. — «Я буду ждать тебя». Наклонился, поцеловал в лоб — долго, бережно, будто запечатывая обещание. — «Обязательно, господин». Люмин улыбнулась ему — светло, открыто, с той особенной теплотой, что появлялась в её глазах только когда они были вдвоём. Поклонилась — низко, уважительно, но без подобострастия. И шагнула к повозке. Скарамучча смотрел, как она садится, как служанка поправляет подушки, как дверца закрывается. Смотрел, как кортеж трогается, как колёса начинают мерно поскрипывать по гравию. Смотрел, пока повозка не скрылась за воротами внутреннего двора. Тишина стала оглушительной. — «Ваше величество». — Подошёл распорядитель. — «Утренний доклад через час. Советник Цзян уже ожидает в приёмной». Скарамучча кивнул, не оборачиваясь. — «Иду». Но ещё долго стоял, глядя на пустые ворота, и внутри у него было пусто и холодно, как в том колодце, в который он падал в детских кошмарах.

***

Дорога до поместья Аэтхер заняла полдня. Она смотрела в окно повозки на проплывающие мимо поля, рощи, маленькие деревеньки с соломенными крышами. Воздух за стёклами был другим — не спёртый дворцовый, а свежий, пахнущий землёй и травой. Она ловила его каждым вздохом, будто напиться не могла. Сердце билось часто-часто. От предвкушения. От радости. И ещё от чего-то, чему она боялась дать имя. Императорский кортеж не мог въехать в маленькую деревню — распугает всех кур и детей. Остановились на околице, у въезда. Охрана спешилась, двое взяли её вещи. Остальные остались ждать — так велел император: «Ни на шаг от повозки, пока госпожа не вернётся». Люмин шла по знакомой с детства тропинке, и сердце колотилось всё сильнее. Вон тот камень, на который они с Итэром любили залезать. Вон старая ива у пруда. Вон… Она вышла к дому и замерла. У калитки стояли все. Все, кого она любила. Отец — уставший, но с той же доброй улыбкой в уголках губ. Мать — бледнее обычного, но глаза мокрые от слёз. Итэр — брат, её Итэр — казалось, возмужал за время её отсутствия, но всё тот же, родной, с вечно взлохмаченными волосами. А рядом с ними… Люмин вздрогнула. Камисато Аято. Он стоял чуть поодаль, рядом с сестрой — Аякой, такой же светловолосой и изящной, как на картинах. В простой, но дорогой одежде, с той самой лёгкой, чуть загадочной улыбкой, которую она помнила так хорошо. Слишком хорошо. Сердце пропустило удар. Замерло. А потом рухнуло куда-то вниз, в холодную, тёмную пустоту. Он здесь. Он пришёл. Он встречает её. Внутри всё смешалось — радость от встречи с семьёй, удивление, смятение, и это острое, болезненное, виноватое чувство, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Вина. Совесть. Их отношения с Аято… Что это было? Нежность? Дружба? То, что могло бы стать чем-то большим, если бы она не уехала во дворец? Она не знала. И сейчас, глядя в его глаза — васильковые, синие, такие знакомые — понимала только одно: она не имеет права так на него смотреть. Не имеет права чувствовать это смятение. Потому что теперь есть Скарамучча. Его руки, обнимающие по ночам. Его дыхание на своей коже. Его имя, которое она шепчет, засыпая. Но почему тогда при взгляде на Аято всё внутри сжимается в тугой, болезненный узел? — «Аято…» — Прошептала она одними губами. Но он услышал. Поднял взгляд. Василёк встретился с золотом. И в этом взгляде было столько всего, что Люмин показалось — земля уходит из-под ног.