История про варвара, ведьму и очень тонкие нервы

Нина

      Нина порхала по розовеющей мулине луга. Лиловая трава лоснилась по босым пяткам, кротко никла к молочно-белой коже, пока над головой на камелиевых небесах горделиво и медленно плыли в неведомую ей обитель пурпурно-жимолостные облака.       И летний ветер, сквозя неприметными витками по сказочно-восхитительному пространству, ласково обвевал длинные рукава её аметистового халата, пока она сама по-детски беззаботно неслась в безымянное никуда, будто ведомая неким прекрасным предчувствием. Вольная, лёгкая, бесцельно движущаяся вперёд — она впервые чувствовала себя подобно невесомому лепестку, что нёсся по полям цветочного дурмана в те края, где всегда тепло и солнечно.       — Нина… — внезапно содрогнул манящий голос тщедушную тишину.       Нина враз обернулась на зов… и затаила дыхание. Там, на бугре невысокого холма, вальяжно лежала на боку большая вафля. Согнув одну ногу, та пафосно закинула на неё ладонь и бесстрастно лицезрела льдисто-голубыми глазами бескрайнюю даль, словно ощущала в себе нечто большее, чем просто кондитерское изделие, а длинный подол пшенично-жёлтых волос пафосно трепал тёплый ветер.       Завороженно взирая на это великолепие, она шумно выдохнула.       «Святые, он прекрасен», — только и подумала Нина.       Вафля медленно моргнул, и ей почудилось, что пространство в этот миг хрустнуло. Его карамельная корка величественно подрагивала, точно у жилистого мужчины, играющего могучими мышцами на глазах розовеющей дамы. И тут, с чинностью пекарского артефакта из времён до-зерна и до-муки, он нерасторопно повернулся к Нине, разорвав невозмутимую ось её покоя. Сама геометрия на миг усомнилась в своих принципах, и все великие математики, где бы они ни были, тихо заплакали.       И вафля не смотрел, а возлагал на неё свой рыцарский взор.       Сокровенные смыслы шептали под каждой травинкой, потому что вафля обернулся к ней.       И он знал. И Нина знала.       И знание было с начинкой.       — Подойди ко мне, Нина… — томно позвал её великий вафельный кругляшок, осыпаясь по земле золотыми крошками тонкого теста и протягивая ей руку.       А Нина думала, что последует за ним куда угодно. Потому что он был мечтой, явившейся в плоти и крови слоёном величии и истинно-ванильном благословении в её дивный фантасмагорический мир.       Вблизи вафля ещё прекраснее: подрумяненный до священного зычного хруста, блестящий карамельным глянцем и разящий благоуханием таким, будто всё поле вспоминало в эту минуту о завтраке. Тонкие трещинки на плоском теле походили не на изъян, а на письмена великой выпечки, а ячейки на нём были настолько ровными и правильными, что казалось, что их чертил талантливый архитектор, страстно любивший покушать.       Внезапно вафля совершил диковинное движение, как если бы пытался откинуть голову и предъявить её взору несуществующую шею.       — Лизни меня, — горячо и пылко подтолкнул он Нину к действиям.       Как долго она ждала этих слов от вафельки.       — Только по ободку, — на трепетном выдохе пролепетала Нина, внутренне дрожа от такой монументальной гастрономической ответственности. — Я уважаю чужие границы… даже если они из теста.       Не то от волнения, не то от жара этого сакрального момента, но вафля тихомолком зазвенел хрустом.       Нина опустилась на колени рядом с вафлей, точно склонилась перед алтарём из глютена. С чинной степенностью она воззрилась на карамельный ободок, выбирая точку максимально эпифанического вкусового контакта, и медленно, с некоей преданностью этому румяному сладкому жнецу, провела языком по золотистой дуге.       Эта была лучшая вафля за всю её жизнь.       Он тяжело выдохнул, и звук тот заглушил стрекот ветра. Всё стихло, и даже перистые мазки облаков прекратили сновать по небесному панно, словно в них вспыхнул интерес от такой картины.       — Нина…       Она замерла. На периферии зрения Нина увидела заманчиво вытянутую вафельную руку.       Очарованная таинством происходящего, она протянула свою ладонь, и та немедля улеглась на плотную мышцу вафли. В том жесте крылось куда больше, чем в простом прикосновении — в нём целая вселенная, заключённая в клетках ломкой вафельной решётки. Тепло начинки струилось под пальцами вечными реками жизни, наполняющим её тело знакомым трепетом, и пусть мир вокруг казался абсурдным и непредсказуемым, сейчас он обрёл смысл и стал таким же ясным, как осевшая на языке сладость.       — Укуси меня, — разнёсся интимно-чувственный шёпот вафли. — Укуси меня, Нина. Попробуй мою карамель. Я такой вкусный, Нина.       «Ладно, Зеник, не тормози, — задорно подумала она, схватившись за его тёплую, будто только из печи, руку. — Время сладких подвигов!»       И, больше не думая, Нина впилась зубами в разбухшую мышцу вафли.       Вот только вместо довольного стона она услышала над собой громкий ор, причём орал бедный вафля вовсе не своим голосом, а другим. Таким же знакомым.       Уже через несколько секунд вся велеречивая иллюзия рассеялась, коротко вспыхнув дымом и исказившись новой палитрой цветов, выдернув её из сладкозвучных грёз в унылую реалию. Невозмутимое небо над головой превратилось в плоский купол крыши, розовеющая трава — в обыкновенный деревянный пол, а вафельная рука в её зубах совершенно неожиданно стала бицепсом лежавшего в одной постели с ней Матиаса.       Едва отойдя от сна, Нина сполна осознала весь абсурд произошедшего.       «А, ой».       На вкус Матиас, к слову, совсем не карамельный.