Глава 1. Про вафельные казусы и соседей.
28 октября 2025 г., 15:55
Матиас
За проведённые в солдатском строю годы Матиас привык просыпаться самыми необычными способами, будь то нарочито громкое ворчание Ярла Брума, матерные частушки сослуживца или ведро холодной воды, которой его из мальчишеской вредности окатил Ларс. В восемнадцать лет, ощутив в полудрёме, как его лизнули по шее, он нисколько не удивился: уставший возиться с собственным хвостом Трассел и сам нередко так его будил. Зато то, что его выдернул из сна внезапный укус в руку — вообще отдельная песня. Даром, что не самая весёлая. — Ты не вкусный… — как-то огорчённо поделилась с ним Нина своим умозаключением, пока с излишним усердием латала его боевое увечье. Скорчившись, Матиас мстительно взглянул на неё исподлобья. Отлично! Мало того, что укушен собственной девушкой, так ещё и оскорблён ею. — Укушен, унижен, оценён на троечку, — фыркнул он, приподняв немилосердно щипавшуюся руку, дабы Нине было удобнее промокнуть следы зубов на его коже. — Ты ожидала почувствовать вкус жаренного стейка с кровью? — Хрустящего тонкого теста, карамели и ванили, — сетуя поправила его Нина, не то расстроенная реальным исходом, не то журившая его за то, что он не оправдал её вафельных ожиданий. — Я видела тебя во сне, только другого: круглого, божественно пахнущего и с архитектурной точностью вафельных ячеек. Соблазн был слишком велик. — Ты хочешь сказать, тебе приснилось, что я был… — Матиас на какое-то мгновение сжал бледно-розовые губы в тонкую линию, прежде чем те недоуменно извергли: — выпечкой? — Самоотверженной и доблестной выпечкой, я бы попросила! Легендарной мощью всех булочек, хрустящим символом мужества, — наигранно серьёзно запричитала Нина, бинтовавшая его бицепс замоченным в травяную мазь бинтом. — Ты был… прекрасным, ароматным… горячим. И ты звал меня. Всё повторял: «лизни меня, Нина. Укуси, попробуй мою карамель». Матиас страдальчески вздохнул. Что ж. То, что его жизнь будет полна сюрпризов, — в основном вафельно-сладких — он понял достаточно вовремя: когда блуждал сознанием в залитом чернотой мире, подстреленный и умирающий, но неожиданно для самого себя очнулся и услышал над головой сбивчивое «ты живой!» Нины. «Вот так вот, — безрадостно поразмыслил Матиас. — Живёшь, думаешь, что ты бравый солдат, закалённый жизнью и боями, а для кого-то ты просто вафля из книжек для взрослых». — Нина, моя дорогая, — на громком вздохе с театральной любезностью обратился он к ней, — ты ведь знаешь, что большинство людей просыпаются от запаха кофе, а не от того, что их кто-то ест? Улыбнувшись, Нина незатейливо пожала плечами. — Ну, кофе у нас нет, — как ни в чём не бывало подметила она. — Пришлось импровизировать. Мне. А тебе страдать из-за любви… и моих голодных фантазий. Завязав незамысловатый узел из марли, Нина ласково прошелестела тонкими, облачёнными в древнюю магию пальцами по его крепкому плечу. Тогда же, смягчившись, скинув маску присущей ей шутливости, она подалась ближе к Матиасу и с неким немым извинением за свою утреннюю шалость поцеловала в шею. — Прости, — наконец проронила Нина. — Я просто люблю тебя… даже если ты пахнешь не ванилью, а льняной рубашкой, которую стирали в каналах Кеттердама. — Я польщён, — сухо отрезал Матиас. Проведя рукой по больному предплечью, он подумал, что стоило бы сегодня купить доспехи и спать в них, но, во-первых, Нина наотрез откажется спать в обнимку с железякой, а, во-вторых, если подобное повторится, то она непременно сломает себе все зубы и не сможет есть вафли, что немедля приведёт бедную девицу к депрессии. — Польщён он… — хмыкнула Нина, деловито уперев руки в бока. — Надо было сказать: «я тебя тоже, Нина, и ради тебя я обязательно начну пользоваться духами, пахнущими лесными ягодами». Честно пытаясь оставаться невозмутимым и обиженным до конца, Матиас прыснул со смеху. Обернувшись, он аккуратно взял её лицо в сильные огрубевшие ладони и приблизился к Нине вплотную, чтобы пропустить сквозь пальцы каштановые волны густых волос, поцеловать в поначалу капризно кривившийся рот и сполна почувствовать, что искажённое на восемнадцать лет мироздание в кои-то веки принялось строиться правильно. Почувствовать, что началом этому служили именно они. — Я тебя тоже, Нина, — тихомолком сознался Матиас, как если бы открывал ей страшную тайну, — даже если у тебя привычка есть людей.* * *
Всё произошло настолько резко и неожиданно, что после «воскрешения» Матиас ощущал рубежи мироздания так, будто жил во сне и никак не мог проснуться, выйти в реалию, какой бы она ни была. Найти уютный — пусть и не самый роскошный — дом неподалёку от центра столицы оказалось заданием не сложным, но усложнила всё весть от пауков Отбросов, что Ярл Брум потребовал у Торгового совета выдать ордер на арест Матиаса Хельвара на случай, если тот окажется жив после выстрела. Ещё хуже — узнать в длинноволосом бугае бывшего дрюскеля керчийцам не составило бы труда, а силы Нины после принятия парема так и не восстановились в полной мере. По этой причине по соседству с ними проживал Игорь Потоцкий — беженец из уничтоженного Новокрибирска для жителей Кеттердама и приставленный самой Женей Сафиной гриш-портной для узкого, состоящего из шести людей круга лиц. Сосед из Игоря, к слову, получился весьма и весьма шумный, поэтому Матиас честно не знал, из-за чего хуже просыпаться: спонтанных укусов Нины или фальшивого пения купающегося соседа. Пение, конечно, долго себя ждать не заставило: — Я родился в шапке-ушанке! Со шпагой, в луже, при луне-е-е-е! Мой отец был пирожником пьяным, а мать контрабандкой в окне-е-е-е! Голос у Игоря был самым обыкновенным, почти бархатным, приятным на слух, но стоило ему запеть, как он становился скрипучим и страшным. Таким, что невольно хотелось заткнуть уши, если и не заехать кулаком по стене. Нина, у которой принялся дёргаться глаз, уныло пила чай, а Матиас просто надеялся, что их сосед никогда в жизни не познакомится с Элис Ван Эк. В любом случае, проклинать больше стоило строителей за нестерпимо-тонкие стены. — Ты опять выложил полотенца не по цветам. Половина белых в серой стопке, — погодя немного пожурила его Нина, будто не найдя темы для разговора поинтереснее. Его жизнь полна сюрпризов. Мог ли он два года назад, позволив злобной равкианской ведьме спасти его из одичавших холмов морей, представить, что всё обернётся именно так: с будничными спорами из-за полотенец, чаем и шумным соседом, поющим про шпагу и пирожника-отца? — А ты опять выложила ножи лезвием вверх. Так делают, когда ждут внезапного нападения. Или когда собираются разрезать во сне огромную вафлю. — Я извинилась, — напомнила насупившаяся Нина. — Моя тревога за спокойный сон без ножа в боку извинений не рассматривает, — деланно сухо парировал Матиас. — О, любовь, ты как пельмень с сюрпризом! — не в тон их настроению продолжал Игорь надрывать глотку под аккомпанемент льющейся воды. Матиас нахмурился. «И как он до этого докатился?» — недоуменно пронеслось. — Нам нужно сходить в лавку, — вдруг прервала тишь посерьёзневшая Нина, добавив ещё ложку мёда в и без того переслащенный чай. — Хлеб заканчивается, а ты вряд ли переживёшь ещё один обед с теми лепёшками, которые я пробовала испечь. Матиас кивнул, не переставая удивляться смене быта. Ещё недавно братья-дрюскели скандировали ему оды о том, как лживы и опасны гриши, особенно искусительницы-женщины, а теперь он сидел с одной из них на чужбине и… обсуждал покупку хлеба. Впрочем, Матиас и сам собирался наведаться в ближайшее ателье: из всей одежды в арсенале у него осталась тюремная роба из Хеллгейта, пара домашних одежд и пальто, заказанное ещё в месяцы противостояния Ван Эку. — Мы бы могли по пути сходить и к портному, — рассеянно предложил Матиас, разглядывая своё отражение в чае. Надо бы сбрить зачаток бороды: та приносила куда больше неудобств, чем гордости. — Ты говорила, он может починить пуговицу на твоей рубашке. — Да, но с ним разговор на полчаса, — в сердцах пожаловалась Нина, для полной наглядности устало взмахнув рукой. — Он постоянно вспоминает, как шил кому-то из военных. Потом спрашивает, не из тех ли я рядов. Я отвечаю, что нет, а он всё равно продолжает. — Никогда не знаешь, что внутри-и-и! — надрывался там Игорь. — Пойдём вместе. Скажем, что я твой телохранитель, — с усмешкой выдвинул Матиас гениальную идею. — Лучше скажи, что ты мой муж, — игриво поправила его Нина, нерасторопно потянувшись через стол, дабы взять Матиаса за сильную ручищу и стиснуть. — Это его больше отпугнёт. Он, вторя ей, обозначил краями рта улыбку. Умиротворённую, столь не похожий на ощеренный оскал, коим награждали его побратимы пойманных в силки гришей. Оскал, которым он сам некогда встречал их, беспомощно трепыхающихся в ловушке. Как, оказывается, всё просто в этом мире: достаточно одного человека, как все застарелые моральные ориентиры и каноны выворачивались наизнанку, неузнаваемо искажались, стирались, рисуя по выбеленно-чистому пространству новые грани. И всё в этот миг протекало как никогда лучше… пока не раздался голос переходящего в душевный лирический рефрен Игоря: — ТО ЛИ МЯСО, ТО ЛИ СНОВА ИЗМЕ-Е-Е-ЕНА! — тоскливо проскулил он на весь квартал. Судя по характерному мокрому «шмяк», заигравшийся Игорь ещё и швырнул в стену кусок хозяйственного мыла, обозначая этим печальный конец своих завываний. «Ему бы в театральный, а не в солдаты, — про себя негодующе фыркнул Матиас, потерев настрадавшееся от чужого пения ухо и порадовавшись, что Жене таки удалось отыскать Потоцкому отдельный дом, а не поселить его у них с Ниной. — И желательно не в певцы». — Мхм, — прохрипел он ворчливо, резко переменившись в настроении. — У нас случаем нет снотворного? — Только то, что я принимала после парема, но оно вырубит и лося, и медведя, — с явным сожалением ответила скривившаяся Нина. — Боюсь, если мы предложим такое Игорю, то не только останемся без портного, а ещё и окажемся на трибунале либо Керчии, либо Равки. С другой стороны… — заговорщически протянула она, прикусив нижнюю губу, как делала всегда, когда готовилась изложить абсурдный, но довольно-таки хитромудрый план. — Тело всегда можно спрятать. — Но тогда нам придётся прятаться, потому что ваш Триумвират точно хватится за исчезновение одного из Второй Армии. Возможно, даже сбежать из Керчии, — как ни в чём не бывало отметил Матиас. — Предлагаю Южные Колонии. — Слишком жарко, — сморщила Нина белый носик. — Лучше тогда в Новый Зем. — Тогда надо закопать Потоцкого. Или кинуть в море. — Да, а в Новом Земе начнём всё с чистого листа: будем сажать юрду и продавать в подпольные лаборатории. — В два раза дороже, чем остальные земенские фермеры: за конфиденциальность. Тогда же, словно споткнувшись об одну единую мысль, они разом, не сговариваясь, замолкли. Побледнев пуще прежнего, Матиас ретиво склонил ярко-лазоревые глаза, но навсегда запомнил оторопевший взгляд Нины. И этим безмолвием, общим и липко снующим по воздуху, они будто озвучивали общий вывод. «Надо бы поменьше общаться с демжином», — как можно бесстрастнее заключил Матиас в уме, потянувшись к чашке наверняка остывшего чая, о котором он успешно забывал то из-за распрей с Ниной, то из-за визгливого соседа. Вот только собственные заботы каким-то чудным образом затмили закалённую солдатскую бдительность, потому он даже не услышал, как отворилась входная дверь. — Здрасть, соседи! От представшей перед ним картины Матиас сначала феерично поперхнулся, а после ошалело прыснул тугой чайной струей на стол. Чего только ему не удавалось повидать за свои годы, но, право, зашедший к ним без спросу полуголый Игорь стоял на самой вершине этого безобразия! Причём из всех пожитков на нём одно только банное полотенце, которое грозилось вот-вот соскользнуть, упасть и явить Матиасу что-то, к чему он точно не был готов. А вот Нину, кажется, происходящее совершенно не смущало. — Утра, Игорь, — по-житейски поприветствовала она его и в тотчас же повернулась, неспешно рыская в кухонном шкафчике. — Я как раз вчера заходила в Малую Равку за твоим сотовым мёдом, но забыла уточнить, какой ты любишь больше. Тебе гречишный или цветочный? — Цветочный. Но на будущее, — с особой важностью акцентировал Игорь, для полной демонстрации оттопырив указательный палец, — я предпочитаю акациевый. — Угу-у-у, — протянула Нина, пока Матиас за её спиной активно всплескивал руками, показывая на одетого почти в чём мать родила гостя и ощутимо разрываясь между «Нина, он почти голый!» и «Нина, это у вас во Второй Армии в порядке вещей?!». — Ага, вот! — победоносно провозгласила она, с миловидной улыбкой протягивая мать-твою-полуобнажённому-Игорю контейнер с сотовым мёдом. — Может, тебе ещё чего-то купить из Малой Равки? Нормальных капустных листьев для голубцов, хотя бы. А то у керчийцев что овощи, что бумага — на вкус одинаково. — О, было бы неплохо сгущёнку здесь найти. А ещё селёдки. У керчийцев она тоже такая себе. «Я с этими гришами скоро с ума сойду», — чуть было не взвыл Матиас, прикрывший руками едва ли не багровеющее лицо. — О, кстати! — громко щёлкнул пальцами Игорь, как если бы вспомнил о чём-то чрезвычайно важном («Об одежде, к примеру», — хотелось буркнуть Матиасу). — Вас надо перекроить? — Да, было бы отлично, — кивнула Нина. Матиас же стремглав отвёл от лица ладони и пронзил нерадивого соседа таким взглядом, что Игорь, будто резко протрезвевший пьяный фигляр, прекратил так фамильярно лыбиться и оторопело отшагнул. — Оденься, — практически шипя извергнул он. — Быстро.* * *
Создание фальшивой личности заняло немало времени. Во-первых, Игорь кроил и перекраивал их почти три часа, — причём отдельно его и отдельно Нину, а не вместе — потому что одной уважаемой дрюсье не нравилось всё подряд («Ну ты что с моим красавчиком сделал, Потоцкий? — недовольно восклицала Нина в тот день. — Он же теперь выглядит как человек, которому даже зеркало скажет «не сегодня, парень»). Во-вторых, липовые документы тоже обошлись не без казусов. Пока Шпект любезно брал эти бразды на себя, Нина нависала над ним на манер голодного стервятника и следила, чтобы он не смел во второй раз записать их с Матиасом как брата и сестру. Всё бы ничего, вот только помимо семейного статуса имена им тоже придумывала Нина, поэтому теперь она была женой молодого керчийского работника, которого на всю людную улицу называли… — Максимилиаан Эверхарт ван Блумендаэл! Матиас тягостно вздохнул, поспевая за теснившейся в толчее зевак «жёнушкой». Нина, которую вместо придуманной ею «Мерилин» он называл исключительно добродушным «да, дорогая?», громко окликала его полным именем либо для того, чтобы и самой не забыть, либо тем самым как бы говоря остальным в толпе: «да нет, какой же это Матиас? Это Максик, муж мой любимый». Впрочем, этим самым остальным было глубоко фиолетово. — Мы так и не поговорили насчёт этого… — Матиас скривил уголок рта. — Вашего голого… — На нём было полотенце! — с деланной обидой возразила Нина, как будто он посмел забыть нечто очень и очень важное в своей тираде. — Которое уже начинало сползать. Кажется, я увидел что-то лишнее, — буркнул он, протирая глаза так, как если бы это помогло ему забыть увиденный кошмар. — Ц, — только и цокнула Нина, обратившись к нему шёпотом: — Такова суровая реалия, солдат. Некоторые условия войны просто не позволяли жить иначе. К сожалению, нам не выдавали люксовых номеров с отдельным санузлом или кабинками для переодеваний, так что не до стеснений становилось. — И это вы нас ещё варварами зовёте? — едва не вспыхнул Матиас. — Сейчас мне больше хочется прозвать тебя принцессой, варвар. — Ведьма. — Принцессочка моя златовласая. — Я говорил… — он стиснул зубы, когда по пути на него чуть было не упал пьяница. Заржав на манер довольной кобылы, долговязый и пьяный в стельку шуханец практически распластался на Матиасе, который тут же бесцеремонно отшвырнул его куда подальше. — Говорил, что женщинам в строю делать нечего. Война — это мужское дело. Нина издала фырканье. — Скажи мне это ещё раз, — явственно перешла она на угрозы, — и я тут же напишу Зое письмо с просьбой приплыть в Кеттердам и отбить тебе бока. Матиас поморщился. Зоя Назяленская приплыла к ним пару недель назад в компании Штурмхонда, Жени Сафины и готовившегося к переселению Игоря Потоцкого. Её полуторачасовой инструктаж и короткое послание Нине («ты не заноза, ты целый кол в заднице, Зеник») вскоре прервались, потому что при уже забытых обстоятельствах разгорелся спор и Матиасу вздумалось ляпнуть, что женщинам в солдатских рядах не место. В тот же миг, как лицо Зои исказилось в ярости, Штурмхонд кинулся с места и схватил трепыхающуюся, велящую отпустить и бранящуюся равкианской нецензурщиной шквальную. Всё в тот день обошлось малой кровью… и фингалом под глазом корсара, нечаянно оставленным локтем взбесившейся Назяленской. В любом случае, Матиас был в долгу перед бедолагой, даже если этот самый бедолага только белозубо и как-то чересчур знакомо улыбнулся ему и пафосно поправил рыжие волосы. — Ну всё, всё. Не кривись, принцесса моя, — мягко потрепала его по щеке засмеявшаяся Нина. — Лучше помоги мне найти нормальный картофель. Я тебе покажу, как равкианцы делают настоящее пюре. — Ты на фьерданское вроде как не жаловалась, — с прищуром хмыкнул Матиас. — Потому что мне твоей мешаниной рот случайно заклеило. Я мычала, пыталась тебе что-то сказать, а ты всё «я так рад, что тебе понравилось». Аж хотелось под столом ногой врезать! — Я думал, это довольный стон от изысканного вкуса. — Мати… ксмилиаан Эверхарт ван Блумендаэл, — вовремя попыталась поправить себя Нина, — в следующий раз я добавлю в твой суп щедрую ложку рыбьего жира с квашеными огурцами и посыплю это добро шоколадной крошкой. Посмотрим, как твой желудок выдержит такой гастрономический шок и… ой, посмотри! И, не говоря больше ни слова, она схватила его за руку и поволокла куда-то, да с такой лёгкостью, будто тащила на прогулку ленивого кота, который всё равно не очень-то сопротивлялся. Матиас, конечно, не сопротивлялся, но то и дело норовил споткнуться. — М… Н… А… Дорогая! — воскликнул он, хотя Нина его и не слушала. «Да как там её звали?» — всё никак не мог вспомнить Матиас. Однажды в чужом окружении он уже нечаянно прозвал её совершенно не тем именем, которое Шпект записал в их документах, чем поверг в недоумение собеседников. Нине тогда пришлось применить свою актёрскую игру и демонстративно изумиться, а после избить его сумкой — благо, не сильно, как истинная кисейная дамочка — и приправить всё это капризным «изменяешь мне с этой бабой, да?!». Остановилась она только у книжного магазина, и выглядела при этом как ребёнок, увидевший любимую сладость на витрине. Вот только то, что Нина увидела за стеклом, оказалось для неё лучше любых вафель и ирисок. — Посмотри, — задыхаясь от радости шепнула она, пока Матиас силился привести себя в порядок и умерить гудение в ногах. — Моя книга стала бестселлером. О писательских талантах Нины он ни разу не догадывался, даже не задумывался, но она ещё в первый месяц их совместной жизни выразила желание взяться за перо. По этой причине по сей день под табличкой «Бестселлер» уместился целый стеллаж с книгами некоей Нинель Зенкерс, ставшей знаменитой на весь Кеттердам и получившей кучу крюге за свои «100 причин, почему не надо звать девушек инвестициями». Матиас совсем не понял, что подразумевало это название. Вернее, не понимал он до того дня, как случайно увидел у витрины Каза, смотрящего на стеллаж таким взглядом, точно ждал, что книги сами ему объяснят, какого чёрта здесь происходило. Тогда всё резко стало ясно. — Подумать только… — мечтательно вздохнула Нина. — Всего одна книга, а я уже таких успехов достигла. Надо написать ещё что-то. К примеру, «Как поэтапно научить фьерданцев готовить пюре». — Или «Как отучить дрюсье кусаться во сне». Желательно без этапов, а в один шаг. — Там страниц две тысячи понадобится. У меня нет ни сил столько печатать, ни бумаги, — наигранно расстроилась Нина, проведя пальчиками по стеклу, точно пытаясь дотянуться до своего детища. — Хотя жаль. Я бы иллюстрацию сделала. Тебя… в образе вафельки. С длинными волосами и голубыми глазами. Только ты был бы не круглым, а в форме человека. С вафельными мышцами, которые если откусишь, то потечёт карамель. — Джеля ради, женщина, избавь меня от своих фантазий, — взмолился ужаснувшийся Матиас. Он оглянулся. Люди в толпе шествовали, не оборачиваясь на них, не интересуясь, кто эти люди, что за шумная пара столь непристойно-громко вела себя у книжного магазина. Непредсказуемый мир. Шумный. Неспокойный. Удивительный. — Знаешь, — на вздохе проронил Матиас, одарив её слабой улыбкой, — несмотря на все эти причуды с фальшивыми документами, соседями и вафлями, я рад тому, что всё обернулось именно так… даже если я теперь Максимилиаан Эверхарт ван какой-то-там… — Ван Блумендаэл… — …и пахну не вафлями, а старой рубашкой. Хихикнув, точно запевшая в заснеженной глуши краснопёрая пташка, Нина любовно прильнула к нему, и чуждые ей блондинистые волосы взметнулись, да так, что он почувствовал их запах — лесные орехи и капля дикого мёда. Дикого настолько, насколько дика и прекрасна его новая жизнь, одновременно фальшивая и впервые такая настоящая, какой Матиас её никогда ещё не знал. — Главное, что мы дома. В месте, которое можно назвать своим домом, — и, малость лукаво улыбнувшись, добавила: — И что у меня теперь есть эта чудесная книжка. Как напоминание, что даже в Кеттердаме можно создать что-то своё. — Тогда… — в тон ей не бесхитростно ответил Матиас, — может, сегодня попробуем твоё равкианское пюре? Обещаю не жаловаться, даже если ты утопишь картошку в карамели. — По рукам, — согласно вымолвила Нина, как вдруг заговорщически продолжила: — Но чур если твой желудок это переживёт, я напишу новую книгу. Назову её «Гастрономические подвиги Максимилиаана Эверхарта ван Блумендаэла — от карамели до квашеных огурцов». Или «Как растопить мужчине не только сердце, но ещё и желудок. В прямом смысле слова».
