Summer 1925

Солнечный свет, заливавший кабинет отца, был холодным и безжалостным. Он выхватывал из полумрака резные дубовые панели, позолоту на корешках бесчисленных томов и строгое, непроницаемое лицо мистера Вандерлина. Чонгук стоял перед массивным письменным столом, чувствуя себя семилетним мальчиком, пойманным на шалости. Только сейчас его «шалость» была тщательно продуманным стратегическим ходом. «Поддержка искусств», — произнес мистер Вандерлин, откладывая в сторону перьевую ручку. Его голос был ровным, лишенным эмоций, как сводка биржевых новостей. — «Интересная инициатива. Обоснуй». Чонгук сделал незаметный вдох, заставляя себя сохранять спокойствие. Образ Тэхена, его горящие глаза, сжигали его изнутри, придавая сил. «Это вопрос репутации, отец. Вандерлины — не просто скопище капитала, они — меценаты, хранители культурного наследия "Новой Англии". Так писали в прошлом году, когда мы спонсировали реставрацию оперы. Это работает на наш образ. А что может быть аутентичнее и... патриархальнее, чем шекспировская труппа, играющая в нашем собственном саду? Это создаст нужную атмосферу, особенно перед выборами». Он произнес это безупречно, с легкой улыбкой, играя на струнах, которые его отец уважал больше всего — прагматизме и публичном имидже. Внутри же все кричало о другом. О возможности снова увидеть того, кто за одну минуту перевернул его мир. Мистер Вандерлин внимательно посмотрел на сына. Его взгляд, острый и пронзительный, казалось, видел насквозь. «Труппа? Какая именно?» — спросил он. «Театр Диониса», — быстро ответил Чонгук, заранее подготовившись. — «Путешествующая группа. Я слышал, они последние, кто работает в аутентичной шекспировской манере. И, кажется, они на грани закрытия. Наша поддержка будет выглядеть жестом благородного спасителя». «Банкроты?» — отец поднял бровь. — «Рискованно. Они могут быть ненадежны». «Тем больше наша заслуга, если мы их поднимем», — парировал Чонгук. — «Мы предоставим им сад. Старый сад, он все равно простаивает. Никаких затрат, кроме разрешения использовать территорию. Это символический жест. Но СМИ его оценят». Наступила пауза, тяжелая и звонкая. Чонгук чувствовал, как капли пота выступают у него на спине под дорогой рубашкой. «Хорошо» — наконец сказал отец, возвращаясь к бумагам. — «Распорядись. Но чтобы никакого беспорядка. Никаких посягательств на главный дом. И твой человек, Дэвид, пусть присматривает. Это твой проект, Чонгук. Не подведи меня». Облегчение, острое и пьянящее, ударило в голову. Чонгук кивнул, стараясь не выдать своих чувств. «Спасибо, отец. Я все улажу». Старый сад поместья Вандерлин находился в некотором отдалении от главного дома. Он был прекрасен своим заброшенным, меланхоличным очарованием. Спиральные кусты самшита давно вышли из-под контроля, мраморные статуи покрылись мхом, а фонтан стоял безмолвный и сухой. Это было идеальное, почти театральное место для труппы, чья судьба висела на волоске. Когда Чонгук в сопровождении Дэвида, своего личного помощника и, по совместительству, присмотра отца, подошел к саду, его сердце забилось чаще. Труппа была уже там. Человек десять, не больше. Они разгружали свои скромные пожитки с потрепанного автомобиля: сундуки с костюмами, простейшие декорации, несколько складных стульев. И он был там. Тэхен стоял спиной к ним, помогая вытащить тяжелый сундук. Он был одет в простые потертые шорты и белоснежную полосатую рубашку. Казалось, сама его поза излучала недовольство. Руководитель труппы, немолодой уже мужчина с усталыми, но добрыми глазами, которого все звали Маэстро Ли, бросился навстречу Чонгуку. «Мистер Вандерлин!» — его голос дрожал от волнения. — «Мы не знаем, как благодарить вас! Это невероятная честь! Ваша щедрость...» «Это не щедрость, мистер Ли», — мягко прервал его Чонгук, чувствуя на себе тяжелый взгляд Дэвида. — «Это поддержка искусства. Надеюсь, акустика сада вам подойдет». В этот момент Тэхен обернулся. Его взгляд скользнул по безупречному костюму Чонгука, по его бесстрастному лицу, по фигуре Дэвида позади, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь, но на этот раз это был огонь презрения. «Поддержка искусства?» — Тэхен произнес это громко, заставив всех замолчать. Он отпустил сундук и выпрямился. — «Или способ богатого наследника развлечься, наблюдая, как нищие актеры пляшут у него в саду?» «Тэхен!» — испуганно прошипел Маэстро Ли. Воздух наэлектризовался. Чонгук почувствовал, как Дэвид сделал шаг вперед, но остановил его почти незаметным жестом. Он выдержал взгляд Тэхена. Вблизи он был еще более... интенсивным. Его черты были резче, а во взгляде читалась не просто злость, а горькая, обжигающая правда. «Это способ дать вам сцену», — тихо, но четко ответил Чонгук. — «А что вы сделаете с этой сценой — ваше дело». Их взгляды снова скрестились, как в тот вечер на пирсе. Та же молния, то же узнавание. Но теперь между ними стояла стена социального неравенства и взаимного непонимания. «О, мы сделаем с ней все, что сможем», — язвительно бросил Тэхен. — «Будем надеяться, наше убогое искусство не испортит ваш безупречный вкус». Он развернулся и грубо выхватил сундук, потащив его вглубь сада. Остальные актеры засуетились, стараясь не смотреть на Чонгука, их лица выражали смесь благодарности и страха. Маэстро Ли, бледный, снова залепетал извинения: «Простите его, мистер Вандерлин, он... он очень переживает за труппу. У нас был тяжелый сезон...» «Все в порядке», — сказал Чонгук, и его собственный голос прозвучал для него странно отстраненно. — «Приступайте к работе». Он ушел, чувствуя жгучую смесь триумфа и стыда. Он добился своего. Он был близко. Но цена этого приближения оказалась горькой, и ее вкус был на его языке. Следующие несколько дней стали для Чонгука изощренной пыткой. Он выполнял все свои обязанности: присутствовал на совещаниях, занимался с репетиторами, обедал с отцом, обсуждая перспективы инвестиций. Но его мысли были там, в старом саду. Он не подходил близко, зная, что Дэвид докладывает отцу о каждом его шаге. Вместо этого он нашел идеальную точку обзора — небольшой балкончик на втором этаве, скрытый зарослями плюща. Оттуда он мог видеть и слышать все, что происходит внизу, оставаясь невидимым. Он наблюдал за репетициями. Смотрел, как Тэхен проживает каждую роль, будь то Гамлет, ревнивый Отелло или насмешливый Меркуцио. Он был гениален. В его игре не было ни кажимости, ни наигрыша. Была только ничем не приукрашенная правда чувств. Он мог смеяться так, что у Чонгука учащалось сердце, и плакать так, что по коже бежали мурашки. Однажды вечером Чонгук услышал их разговор. Репетиция закончилась, актеры расходились, чтобы перекусить скромными бутербродами. Тэхен сидел на краю сухого фонтана, уставившись в землю. К нему подсела одна из актрис, Джин, девушка с добрым лицом и грустными глазами. «Ты очень груб с ним, Тэхен», — тихо сказала она. — «Он же нам помог». «Он не помог, Джин», — резко ответил Тэхен, не глядя на нее. — «Он купил себе развлечение. Как гладиаторов на арене. Мы здесь, чтобы украсить его скучную жизнь. Ты не видишь его? Он прячется за этими кустами и смотрит, как мы, обездоленные, корчимся от страсти, которой у него нет». Чонгук сжал руку на холодной каменной балюстраде. Слова Тэхена жгли, потому что были правдой. По крайней мере, отчасти. «А что в этом плохого?» — настаивала Джин. — «Пусть смотрит. У нас есть крыша над головой, у нас есть сцена. Маэстро говорит, что если мы хорошо выступим здесь, может, нам удастся найти спонсора и продлить сезон. Мы должны быть благодарны». «Я благодарен только сцене», — мрачно произнес Тэхен. — «И ненавижу чувствовать себя обязанным. Особенно таким, как он. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах... что? Любопытство? Жалость? Я для него — экзотическое животное». «Может, он просто одинок», — мягко предположила Джин. Тэхен фыркнул и откинул прядь волос со лба. «Одинок в своем дворце? Какая прелесть. У меня нет сил на сострадание к принцам в золотых клетках. У меня своя тюрьма — тюрьма безысходности». Он встал и ушел. Чонгук долго еще стоял на балконе, пока солнце не скрылось, и слова «одинок» и «тюрьма» не стали отдаваться в его ушах болезненным эхом. Наконец, Чонгук не выдержал. Он дождался, когда Дэвид отлучится по поручению отца, и вечером направился в старый сад. Большинство актеров уже разошлись. Среди заросших дорожек, в свете единственной гирлянды, протянутой между деревьями, он нашел его. Тэхен был один. Он не репетировал, а просто сидел на том же месте у фонтана, что-то быстро записывая в потрепанный блокнот. Увидев Чонгука, он резко захлопнул блокнот. «Пришел проверить свою собственность?» — спросил Тэхен без предисловий. Его голос был усталым, без прежней едкой злобы. «Я пришел поговорить», — сказал Чонгук, останавливаясь в нескольких шагах. «О чем? О погоде? Об искусстве? Извини, но я не умею вести светские беседы». Чонгук глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он не мог позволить этому шансу ускользнуть. «Я видел тебя на пирсе», — начал он. — «До того, как ты меня заметил». Тэхен насторожился, его глаза сузились. «И?» «Я никогда раньше не видел ничего подобного», — признался Чонгук, и его голос впервые зазвучал искренне, без притворства. — «Ты был... настоящим. Это было не искусство. Это была жизнь». Тэхен смотрел на него, изучающе. Казалось, стена между ними на мгновение дрогнула. «И что с того?» — все еще с вызовом спросил он, но уже тише. «С того, что я хотел услышать это снова», — сказал Чонгук. Он сделал шаг вперед. «И я не жалею о том, что сделал. Да, это было эгоистично. Да, я использовал свое положение. Но я не жалею. Потому что то, что ты делаешь... это не убогое искусство. Это единственное, что имеет значение». Он замолчал, с удивлением осознав, что сказал вслух то, что боялся признаться даже самому себе. Тэхен медленно поднялся. Он подошел ближе, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора. «Ты действительно так думаешь?» — его голос был всего лишь шепотом. «Да». Они стояли друг напротив друга, разделенные сантиметрами и целыми мирами. Воздух снова трещал от невысказанного напряжения. «Завтра мы репетируем «Ромео и Джульетту», — неожиданно сказал Тэхен. — «Сцена на балконе. Если тебе так интересно... приходи. Без твоего тюремщика». Это было не приглашение. Это был вызов. Испытание. Чонгук кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Тэхен развернулся и пошел прочь, растворившись в сумерках сада. Чонгук остался один, слушая, как его сердце бьется в такт цикадам, заполнявшим ночь своим стрекотом. Впервые за долгие годы его золотая клетка казалась не такой прочной. В ней появилась дверца. И ключом к ней был этот дерзкий, прекрасный, обреченный актер.