Summer 1925

Воздух в старом саду был густым и звучным, наполненным отзвуками только что отгремевших аплодисментов и сладковатым ароматом ночного жасмина. Первый спектакль «Театра Диониса» в поместье Вандерлин завершился полным триумфом. Пусть зрителей было не более пятидесяти – местная элита, приглашенная Чонгуком, – но их восторг был искренним и оглушительным. Чонгук, исполняя роль радушного хозяина, стоял у каменной арки и провожал гостей. Улыбка не сходила с его лица, но все его существо было напряжено, как струна. Он ловил каждое движение в глубине сада, ожидая появления одного-единственного человека. Труппа вышла на поклон. Маэстро Ли, сияя, кланялся, его усталое лицо помолодело на десять лет. Джин, игравшая Джульетту, вся светилась от счастья, ее глаза блестели от сдерживаемых слез. И вот, наконец, он. Тэхен. Он вышел последним, как и подобало Ромео. В своем потертом сценическом дублете, с разметанными от страсти волосами, он казался не актером, а самим призраком влюбленного юноши, застрявшим между мирами. Он не улыбался, лишь склонил голову, и его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по толпе, на мгновение зацепившись за Чонгука. В этот минyт аплодисменты для Чонгука стихли. Он снова видел только его. Только того, кто одной силой своего присутствия мог обесцветить весь окружающий мир. Затем занавес из людей сомкнулся. Гости, разгоряченные и довольные, начали расходиться, наперебой благодаря Чонгука за «невероятный вечер» и «потрясающую находку». Он кивал, улыбался, говорил правильные слова, но его мысли были там, куда скрылся Тэхен. Когда последний автомобиль скрылся за воротами, а Дэвид, получивший одобряющий кивок, удалился в дом для доклада отцу, Чонгук смог, наконец, вырваться. Он быстро прошел по опустевшему саду. Заросли сирени скрывали шумную группу актеров, собравшихся вокруг Маэстро Ли. Слышны были взволнованные возгласы, смех, звон бокалов с тем же дешевым вином, что они пили и в день приезда. Праздник был в разгаре. Но Тэхена среди них не было. Чонгук нашел его на привычном месте – у сухого мраморного фонтана. Тэхен сидел на краю, скинув дублет, оставаясь в простой белой рубашке, расстегнутой на груди. Он смотрел на звезды, отражавшиеся в лужицах дождевой воды на дне чаши, и его профиль в лунном свете был так же прекрасен и отрешен, как у античной статуи. «Это было... нечто», — тихо сказал Чонгук, подходя. Тэхен не повернулся. «Спасибо,меценат», — его голос был хриплым от напряжения и усталости. — «Твоя свита осталась довольна зрелищем? Мы не подвели твой безупречный вкус?» «Я не о твоей свите», — Чонгук сел рядом, не обращая внимания на пыльный мрамор. — «Я о том моменте, когда ты сказал: «Она учит факелы ярко гореть». Ты... ты заставил поверить, что Джульетта и вправду способна на это». Тэхен наконец посмотрел на него. В его глазах не было привычного огня презрения, лишь глубокая, копившаяся годами усталость. «Это всего лишь слова,принц. Красивые, отполированные временем. Люди плачут, потому что это безопасно. Потому что это случилось не с ними». «А с тобой?» — спросил Чонгук, смелее, чем чувствовал себя внутри. «С тобой это случается?» Тэхен резко встал и начал расхаживать перед фонтаном, его энергия, не нашедшая выхода на сцене, искала применения. «Со мной случается то,что я просыпаюсь в холодном поту от мысли, что это мог быть наш последний спектакль! Что через неделю нам не на что будет купить билет до следующего города! Ты говорил о «единственном, что имеет значение»? Вот что имеет значение! Не твои возвышенные речи об искусстве, а возможность накормить людей, которые доверили тебе свою жизнь!» Он указал рукой в сторону шумящей за сиренью труппы. Чонгук тоже поднялся, чувствуя, как знакомое чувство вины подступает к горлу. «Ты думаешь,я не понимаю? Я каждый день вижу цифры в отчетах отца. Я знаю цену всему. Но я не знаю ценности того, что ты делаешь. Той... свободы». Тэхен остановился и горько рассмеялся. «Свободы?Ты называешь эту кабалу свободой? Быть прикованным к гибнущему кораблю под названием «мечта»? Я не свободен. Я – пленник сцены. А ты... ты пленник своего состояния. И поверь мне, твоя тюрьма куда уютнее». «Уютнее?» — Чонгук шагнул к нему, и теперь их разделял лишь один вздох. — «Ты можешь уехать. Ты можешь кричать на весь мир о своей боли. Ты можешь любить так, что у тебя перехватывает дыхание, и никто не скажет, что это «неподобающе для наследника Вандерлина». Ты можешь быть собой! А я... я даже не могу достать свою гитару, не увидев разочарования в глазах отца. Моя жизнь – это бесконечный протокол, Тэхен! Политика, выгодные браки, пустые рукопожатия... И ни единого шанса просто почувствовать. Просто пожить». Он замолчал, тяжело дыша. Он выложил то, что годами прятал где-то глубоко внутри, и теперь ему было одновременно и страшно, и освобождающе. Тэхен смотрел на него, и гнев в его глазах понемногу таял, сменяясь сложным, незнакомым выражением. «И в чем же твое«быть или не быть?», принц?» — тихо спросил он. — «Снести плащи и стрелы или сразить море смут?» «Я не знаю», — честно ответил Чонгук. — «Мне всегда показывали только калькулированные риски. До того дня на пирсе». Он сделал еще один, последний шаг. Теперь он чувствовал исходящее от Тэхена тепло, слышал его неровное дыхание. «Ты был этим морем.Ты был этой бурей. И я... я хочу снова ощутить ее силу». Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Лунный свет лежал на ресницах Тэхена, на его скулах, на чуть приоткрытых губах. Чонгук смотрел на него, и все барьеры, все условности, вся тяжесть его положения – все это рассыпалось в прах перед простым, непреложным фактом: он никогда в жизни не хотел ничего так сильно, как прикоснуться к этому человеку. Не как к актеру, не как к объекту страсти, а как к другу. Как к тому, кто понимает. «Ты не понимаешь», — прошептал Тэхен, и его голос дрожал. — «Я... я не из твоего мира. У меня за душой ничего нет. Скоро не будет и этого». Он мотнул головой в сторону сцены. «А у меня есть только этот мир», — ответил Чонгук, тоже шепотом. — «И в нем нет ничего настоящего. До тебя». Он медленно, давая Тэхену время отпрянуть, поднял руку и коснулся его плеча. Мускулы под тонкой тканью рубашки были напряжены, как у загнанного зверя. Тэхен замер, его глаза широко раскрылись, но он не отстранился. Он лишь опустил взгляд, и Чонгук почувствовал, как дрожь пробежала по его телу. Это было не объятие, не поцелуй. Это было нечто иное. Более простое и сложное одновременно. Жажда контакта. Потребность в опоре. Чонгук не стал двигаться дальше. Он просто оставил руку на его плече, ощущая под пальцами живое, дышащее тепло. Это был якорь. Для них обоих. «Это безумие», — наконец выдохнул Тэхен, не поднимая глаз. «Да», — согласился Чонгук. — «Но это единственное, что имеет смысл». Он убрал руку, и они снова сидели на краю фонтана, но теперь расстояние между ними казалось меньше. Гораздо меньше. Они просидели так несколько часов. Говорили обо всем и ни о чем. Чонгук рассказывал о своей тайной страсти к музыке, о гитаре, спрятанной в потайном чулане, о том, как в детстве он разрисовывал поля учебников нотными знаками. Тэхен слушал, и в его глазах вспыхивало понимание. Он, в свою очередь, рассказывал о своем детстве за кулисами, о Маэстро Ли, научившем его не только актерскому мастерству, но и жизни, о страхе, который сковывал горло каждое утро – страхе перед бездной небытия, которая ждала их труппу за порогом. Они спорили об искусстве. Тэхен с жаром доказывал, что настоящая боль рождает настоящее искусство, а Чонгук тихо возражал, что красота не должна быть заложником страдания. Они говорили о свободе, и Чонгук с завистью ловил каждое слово Тэхена о жизни в дороге, о маленьких городах и случайных встречах, а Тэхен, в свою очередь, с невольным любопытством расспрашивал о балах, о политических интригах, о жизни, которая казалась ему такой же нереальной, как его скитания – Чонгуку. «Знаешь, что самое странное?» — сказал Тэхен, когда заря уже начала размывать контуры деревьев. — «Я всегда думал, что вы, богачи, все на одно лицо. Пустые. А ты... ты другой». «А я думал, что все артисты – лицемеры. А ты... ты самый настоящий человек, которого я когда-либо встречал». Они посмотрели друг на друга, и в этот раз их улыбки были лишены напряжения. Была лишь усталая, тихая радость. Радость от найденного понимания. Отрицая зарождающееся между ними нечто большее, они цеплялись за идею дружбы, как за спасительный плот. Это было проще. Безопаснее. «Завтра?» — тихо спросил Чонгук, когда встал, чтобы идти. — «Снова «Ромео и Джульетта»? Придешь на репетицию?» Тэхен кивнул, его глаза в предрассветных сумерках были темными и бездонными. «Приду.Без твоего тюремщика». Чонгук улыбнулся и побрел к дому. На пороге его, как и ожидалось, ждал Дэвид. «Мистер Вандерлин, ваш отец ожидает вас на завтрак в восемь. Он желает обсудить успех вечера и дальнейшие планы», — доложил он безразличным тохом. «Хорошо, Дэвид. Передай отцу, что я буду», — кивнул Чонгук, проходя мимо. Он поднялся в свою комнату, скинул пиджак и подошел к окну. Сад внизу медпенно просыпался, окутанный утренней дымкой. На его плече все еще горело воспоминание о прикосновении к Тэхену – не страстном, а дружеском, поддержанном. Вкус понимания был слаще любой страсти. Он посмотрел на свое отражение в стекле. Тот же наследник Вандерлин. Тот же мальчик в золотой клетке. Но что-то внутри сдвинулось. В клетке появился не просто выход. Появился кто-то, кто понимал, каково это – быть в заточении, пусть и в совершенно другой. Он прикоснулся пальцами к холодному стеклу, туда, где внизу лежал старый сад, и прошептал: «Дружище».