Summer 1925

Их странная, новая дружба расцвела в старом саду, как один из тех упрямых полевых цветков, что пробиваются сквозь трещины в мраморе. Она существовала в промежутках, в щелях между их официальными жизнями, и от этого кажется еще более хрупкой и драгоценной. Репетиции «Ромео и Джульетты» стали для Чонгука не пыткой, а тайным ритуалом. Он приходил, когда мог, всегда «без тюремщика», как договорились, и садился на свой балкончик, скрытый плющом. Но теперь это было не просто наблюдение. Теперь их взгляды встречались, и в глазах Тэхена он читал не вызов, а молчаливое приглашение: «Смотри, это для тебя». И когда Тэхен произносил: «Ее сиянье факелы затмило бы, как солнечный луч светильник», он смотрел прямо на Чонгука, и слова обретали двойное дно, сокровенный смысл, понятный только им двоим. Однажды, после особенно жаркой репетиции, Тэхен, взъерошенный и вспотевший, подошел к балкону снизу. «Надоело тебе торчать там,как привидение?», — бросил он, запрокидывая голову. — «Знаешь, где тут у вас можно спрятаться так, чтобы никто, даже твой тень Дэвид, не нашел?» Чонгук улыбнулся. «Следуй за мной». Он провел его через лабиринт потайных ходов в восточном крыле, о которых знал только он и несколько самых старых слуг. Они поднялись по узкой винтовой лестнице, и Чонгук отворил тяжелую, поскрипывающую дверь. Чердак поместья был огромным, пыльным и полным забытых сокровищ. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь запыленные окна, освещали целые галереи картин в золоченых рамах, накрытых холстиной, горы старинных сундуков, антикварную мебель и даже рояль, на котором, кажется, никто не играл со времен прадеда. «Боги...» — выдохнул Тэхен, медленно поворачиваясь на месте. — «Это же целый музей!» «Склад ненужных вещей», — поправил его Чонгук, но с легкой грустью. — «Здесь хранится все, что вышло из моды или не вписалось в нынешний интерьер». Тэхен подошел к роялю и провел пальцами по клавишам, поднимая облачко пыли. «А играть на нем можно?» «Настройка, наверное, давно сбилась», — сказал Чонгук, но в его голосе прозвучала надежда. Следующие несколько часов стали магией. Тэхен, оказалось, имел слух и мог подбирать простые мелодии. Чонгук, сначала стесняясь, а потом все смелее, сел рядом и начал аккомпанировать ему. Звук был глухим, немного расстроенным, но для них он был музыкой сфер. Они нашли сундук со старыми костюмами восемнадцатого века и с хохотом примеряли их, разыгрывая друг перед другом немые сцены из несуществующих пьес. В этом пыльном царстве забвения они были просто двумя мальчишками, без имен и титулов. Их следующее приключение началось на рассвете. Чонгук вытянул Тэхена, все еще спавшего в сарае с труппой, легким стуком в оконную раму. «Что случилось?»— прошептал Тэхен, высовываясь, сонный и помятый. «Хочешь увидеть, как остров просыпается?» — улыбнулся ему Чонгук. Он провел его на конюшню, где его личный жеребец, вороной Адам, уже был оседлан. Для Тэхена, который в жизни не сидел на лошади, нашли самую смирную кобылу по имени Рози. Их прогулка по пустынным пляжам в розовых лучах восходящего солнца была полна смеха. Тэхен то и дело едва не падал, цепляясь за гриву, а Чонгук, наконец-то почувствовав себя в своей стихии, ловко управлял Адамом и подтрунивал над ним. «Смотрите-ка, «Принц» на своем троне», — кричал ему Тэхен, едва удерживаясь в седле. «А ты, «Ромео», видимо, привык передвигаться только на крыльях любви!» — парировал Чонгук. Они спешились и пустили лошадей попастись, а сами пошли по кромке воды, оставляя на мокром песке следы босых ног. Впервые за долгие годы Чонгук не думал о том, как он выглядит со стороны. Он просто чувствовал: холодную воду, теплый песок, плечо Тэхена, случайно касающееся его плеча. Однажды вечером Тэхен, с загадочным видом, схватил его за руку. «Твоя очередь,Принц. Покажешь мне свою библиотеку? Говорят, у вас там книги с золотыми обрезами». Библиотека Вандерлинов была огромным, пахнущим старым деревом и кожей залом. Тэхен ходил между стеллажами, заложив руки за спину, с почти благоговейным трепетом. «Здесь можно затеряться навсегда», — прошептал он. «Я так и делаю», — признался Чонгук. Он подошел к одному из шкафов и достал тонкий, скромно переплетенный томик. «Шекспир. Первое фолио. Не самое редкое, но... мое любимое». Тэхен взял книгу с такой осторожностью, будто это была священная реликвия. Он открыл ее на знакомой странице. «Быть или не быть...»— начал он читать, но не так, как на сцене – громко, страстно, а тихо, задумчиво, как будто размышляя вслух. И Чонгук слушал, прислонившись к стеллажу, и понимал, что слышит эти слова впервые. Они были о нем. О них обоих. Но самой большой неожиданностью стал день, когда Тэхен заявил: «Сегодня мы вырываемся из твоего заповедника. Я покажу тебе, как живут обычные люди». Он привел Чонгука на общественный пляж на материке. Там было шумно, тесно и беззаботно. Дети визжали, бегая за волнами, пахло жареным и солнцезащитным кремом. Чонгук, сначала скованный, в своих идеальных шортах и рубашке поло, через полчаса уже смеялся, пытаясь играть с Тэхеном в волейбол с местными подростками, и безнадежно проигрывал. Они ели мороженое, которое текло по пальцам, и соревновались, кто дальше запустит камень по воде. Впервые Чонгук не был «тем самым Вандерлином». Он был просто парнем, который приехал на пляж с другом. А вечером Тэхен завел его в узкий переулок и толкнул неприметную дверь. Оттуда хлынули звуки саксофона, смех и густой табачный дым. Это был подпольный джаз-клуб. «Здесь бывает твой отец?» — крикнул Тэхен ему на ухо, пробираясь сквозь толпу. «Боги, нет!» — засмеялся Чонгук, чувствуя, как его захватывает энергия этого места. Они нашли столик в углу. Музыка была живой, громкой и наидеальной. Она проникала прямо в кости. Чонгук смотрел, как Тэхен, отбивая ритм пальцами по столу, закрыл глаза и полностью отдался звуку. Он был здесь своим. Внезапно Тэхен встал и скрылся в толпе, вернувшись через минуту с маленьким горшочком, в котором цвел нежный белый цветок. «Держи», — он протянул его Чонгуку. — «Жасмин. Как тот, что в твоем саду. Чтобы ты не забывал, что есть жизнь за стенами твоего дворца, Принц». Чонгук взял цветок, и его пальцы на мгновение коснулись пальцев Тэхена. Что-то горячее и стремительное пронзило его, заставив сердце бешено забиться. Он отдернул руку, смущенный. «Спасибо...Жасмин», — выдохнул он, не зная, почему выбрал это слово. Тэхен улыбнулся, и в его глазах вспыхнули озорные искорки. «Жасмин? Мне нравится». С этого вечера у них появились свои имена. «Принц» и «Жасмин». И с этого же вечера в душе Чонгука поселилась тревога. Потому что, глядя на Тэхена, смеющегося в такт музыке, с цветами сирени, зацепившимся за его темные волосы, он понял, что ему нравится этот парень. Не как друг. А гораздо, гораздо больше. Эта мысль ужаснула его. Он был наследником Вандерлинов. Его ждала девушка из хорошей семьи, карьера, дети. Не... не это. Не этот хаос чувств к дерзкому, нищему актеру. Он начал отчаянно бороться с собой, пытаясь загнать эти зарождающиеся эмоции обратно в самые темные уголки своей души. Их странный симбиоз продолжился. Теперь Чонгук, чувствуя свою «вину», пытался отплатить Тэхену той единственной валютой, которой владел – знаниями. Он начал учить его светским манерам. «Нет, вилку держи так, — поправлял он его за импровизированным ужином в саду. — А когда пьешь, не смотри в бокал, смотри на собеседника». «А зачем?» — хмурился Тэхен. — «Чтобы видеть, как он скучает?» «Чтобы показывать, что ты им интересуешься. Это правило». «Глупые правила», — бурчал Тэхен, но слушался. В ответ Тэхен учил Чонгука жить. Учил его смеяться громко, не прикрывая рот рукой. Учил его есть уличную еду, не боясь испачкаться. Учил его говорить то, что думаешь, а не то, что от тебя ждут. И однажды, когда Чонгук в очередной раз замер, не решаясь прыгнуть с небольшого утеса в море, Тэхен просто взял его за руку и прыгнул вместе с ним. Ледышка страха внутри Чонгука растаяла в тот же миг, когда холодная вода сомкнулась над его головой, а потом он вынырнул, задыхаясь от смеха и чувствуя себя абсолютно, безоговорочно свободным. Он старался не пропускать ни одного выступления Тэхена. Сидя в первом ряду, он видел, как тот преображался, и ловил его взгляд, полный тайного смысла. После спектаклей они встречались в их местах – на чердаке, в библиотеке, у фонтана – и говорили обо всем на свете. Но Чонгук теперь держал дистанцию. Он больше не прикасался к Тэхену. Он боялся, что одно прикосновение разрушит хрупкую стену, которую он выстроил внутри себя. Однажды ночью, после особенно пронзительного «Гамлета», они сидели на чердаке. Тэхен был измотан, он лежал на диване, закинув руки за голову, глядя в потолок. «Знаешь,Принц, — тихо сказал он, — я, кажется, никогда не был так счастлив, как эти последние недели. И так же... напуган». «Напуган? Почему?» — спросил Чонгук, сидя в кресле напротив. «Потому что это закончится. Лето закончится. Наш сезон закончится. И мы уедем». Слова повисли в пыльном воздухе, тяжелые и неоспоримые. Чонгук почувствовал, как у него защемило сердце. «Не...не обязательно», — слабо попытался он возразить. Тэхен повернул голову и посмотрел на него. Его взгляд был печальным. «Обязательно,Принц. Ты это знаешь. Ты не можешь уехать со мной. А я не могу остаться здесь. Наша пьеса не имеет счастливого конца. Мы из разных миров». «Мир можно изменить», — прошептал Чонгук, но уже не веря в это. «Можно ли?» — Тэхен сел. Его лицо было серьезным. «Ты научил меня держать вилку. А научил ли я тебя чему-то по-настоящему важному?» Чонгук посмотрел на него – на этого дикого, прекрасного, свободного человека, который ворвался в его жизнь, как ураган, и подарил ему вкус настоящей жизни. И он понял, что проигрывает битву с самим собой. Что то, что он чувствует, сильнее всех его устоев, всех правил и всех страхов. «Ты научил меня дышать, Тэхен», — тихо сказал он. И это была чистая правда. Он встал, подошел к дивану и, наконец, сдаваясь, опустился перед ним на колени. Он не стал ничего говорить. Он просто взял руку Тэхена – ту самую руку, что держала меч Гамлета и дарила ему жасмин, – и прижал ее к своему лбу, закрыв глаза. Тэхен замер. Затем его пальцы сомкнулись на руке Чонгука. «Принц...»— его голос был всего лишь шепотом. Но Чонгук уже не слышал. Он чувствовал только биение своего сердца, которое наконец-то вырвалось на свободу и теперь стучало в такт музыке, что давно звучала только для них двоих. Он понимал, что это неправильно, опасно и безнадежно. Но в тот момент ему было все равно. Потому что впервые в жизни он был по-настоящему жив. И виной тому был он – его Тэхен.