Aeterna Nocte

Шепчу я в предрассветной ночи,

Зову твой лик явится мне на суд,

Но ты бежишь, понуро пряча очи,

Оставив лишь туман вокруг…

И с болью в опустевшей тишине

Я остаюсь, не в силах позабыть.

Твоя вина лежит тут и на мне,

Ведь продолжаю звать тебя, любить…

       Звук колоколов в очередной раз раздаётся в вечерней полутьме и разливается эхом по затхлым переулкам города. В колыхающемся свете фонарей проносится тёмная фигура, чей плащ развивается словно крылья подбитого ворона. Камушки, отлетевшие от поросшей мхом брусчатки, противно постукивают, как мерное хождение часов в его кармане, на которые тот глядит с упоением, будто если на секунду отвлечётся — всё перед глазами исчезнет, расплывётся как туман по утрам, который оседает мокрыми пятнами на штанинах.       — Я должен успеть, должен… — голос звучит надломано, будто на сухие ветки наступают со всей силы.       Капюшон спадает с головы, волосы рассыпаются по плечам золотисто-медными прядями, словно застывший янтарь в движении. Но Жираф не замечает ничего, всё его существо тянется к одному конкретному месту — к камерам заключённых, тянущихся запутанными коридорами под главным замком.       Он спотыкается о ступень, кожа на руке слезает, кровоточит, но он не чувствует боли, лишь шипит невпопад и поднимается одним рывком, словно его штормовым ветром сдувает. Жираф бежит, лёгкие сводит от спазма, дышит он через раз, отрывисто и будто внутри лианы проросли и обвили все органы разом и давят изнутри, грозясь разорвать.       Спуск в катакомбы замка оказывается не пустым, как он и рассчитывал, стражники буркают что-то недовольно в его сторону ровно до момента, пока Жираф не звенит кожаным мешочком на уровне их глаз и брови поднимает, как бы говоря: «Ну давайте уже, расторопнее соображайте».       У тех даже красноватые глаза загорелись, а ушлые ручонки потянулись, как к самому ценному сокровищу.       — Проходи, пацан, мы тебя не видели, — махает он рукой как-то вяло и отступает от прохода ведущего вниз.       Жираф задевает плечом второго грузного стражника, который отойти даже не успел. Тот не ожидал такой прыти и силы от исхудавшего веснушчатого парнишки, что распихал их к стенам как мешки с картошкой. Стражник так и остался стаять удивлённо, глядя на удаляющуюся спину и непроглядную темень у основания лестницы.       Он врывается в коридор, освещённый парой почти потухших факелов, под ногами хлюпает застоявшаяся вода, смешанная с соломой и какой-то отвратительно пахнущей грязью, о происхождении которой думать не хотелось совершенно.       Поэтому Жираф просто шёл вперёд, по смердящим коридорам и надеялся, что этот его последний рывок — это не крик в никуда, не падение в пропасть без возможности ухватиться хоть за что-то. В его потрёпанном сердце всё ещё живёт надежда, что Нео ждёт, что он считает секунды до их встречи, до прикосновений трясущимися руками, до поцелуев со вкусом крови и пива.       Наконец бесконечные ряды камер со спящими и полусонными заключёнными заканчиваются — он впивается взглядом в отдельно стоящую, которая была скрыта за резким поворотом. И тут же сердце падает куда-то на уровень ног — Нео сидит в тёмном углу, подперев коленями голову, его лицо — сплошной синяк с кровоподтёками, костяшки на руках сбиты, кожа слезла и уже запечаталась багровой кровью.       — Нео… — зовёт он полушёпотом с таким надрывом, будто его самого сейчас избили и за решётку кинули.       Тот голову поднимает нехотя, по лицу проходит нечитаемая гримаса, мышцы перекатываются под тканью и Жираф физически ощущает, что каждое движение ему даётся с титаническим трудом и смотрит удивлённо, почти неверующе, будто призрака наяву увидел.       — Ж-Жираф? Т-ты что ли? — подаёт он дрожащий голос и кривясь от боли подползает к решётке камеры.       — Кто ещё бы пришёл к тебе по ночи? — без привычной подколки отвечает Жираф, тут же руки тянет к чужим ранам и расстроенно выдыхает куда-то вбок.       — И то правда, — хриплый смех рокочет по каменным сводам и затихает в дали. — Кто бы ещё пришёл повидаться с предателем короны перед казнью.       Жираф смотрит на него пронизывающе, почти умоляюще, чтобы тот перестал шутить хотя бы сейчас, когда смерть дышит в затылок и чёрными чернилами выводит его имя на бумаге с особым усердием.       Пальцами касается относительно целых участков кожи, проводит почти невесомо, чтобы не причинять лишней боли. Целует побитые костяшки и утыкается лбом в холодные прутья камеры.       — Какой ты дурак, Нео, какой же дурак… — выдыхает он прерывисто и брови сводит к переносице, устало роняет руки на колени.       Нео взгляд понуро опускает, ладонь Жирафа ко лбу прислоняет, будто пытаясь прощение вымолить, не то у него самого, не то у всего мира сразу.       — Твой дурак, как всегда, вляпался по самые уши, но мы же и не из такого выбирались, правда? — тянет он с насколько это возможно озорной улыбкой.       Жираф глядит обречённо и кивает, хотя даже и дураку понятно, что никакая правда сейчас лучше не сделает. Она лишь разрушит магию сладкой лжи, благодаря которой это хрупкое равновесие между ними сейчас и поддерживается. Оба понимают, что это конец, что не будет больше никаких глупых обещаний на рассвете, не будет ссор и драк, не будет шёпота в тиши лесной поляны, когда Жираф нескончаемым потоком повторял: «люблю люблю люблю». Не будет ровном счётом ни-че-го. Будто все эти годы были зря.       Но вслух никто об этом не говорит. Потому что больно, потому что до дрожи в коленях страшно Жирафу осознавать весь ужас ситуации в полной мере. Да и в конце концов, избегание правды тоже своего рода решение, так ведь?       Ему отчего-то мерещатся кадры их прошлого, когда они мальцами бегали по знакомой улице и крали яблоки из лавки матери Нео, потом взбирались на крышу ближних домов и делили награбленное пополам, иногда споря кому достанется кусок побольше. Они в то время часто ссорились так, что другим их разнимать приходилось.       А когда постарше стали — то совсем рассорились, не общались долго, Жираф обижался и дулся как та самая рыба-капля, которую рыбаки им показывали, когда-то на городской пристани. Нео сначала тоже злился, негодовал, но немного погодя стал старательно искать пути примирения, которые, как и ожидалось, были Жирафом в начале отсечены и не приняты.       Но постепенно, словно весенний лёд, Жираф начал оттаивать, впуская того всё ближе. И в конце концов впустил Нео не просто близко, а прямиком в свою кровать и своё сердце.       Сначала они не придавали этому значения. Ну, подумаешь, пьяный поцелуй; ну тянется Жираф к его прикосновениям; ну сердце ёкает при встрече. Пустяки же.        Осознание нахлынуло позже — где-то между первой яичницей, которую Нео приготовил на двоих, и той ночью, когда они поняли, что больше не могут заснуть в одиночестве, без тёплого дыхания и сонного сопения рядом.       Последовали неловкие признания, робкие попытки быть вместе по-настоящему, без намёков и недоговорок. Получалось поначалу ужасно. Жираф упирался, Нео в ответ тоже вставал в позу — и вот уже громкие ссоры летели по коридору, словно они школьники, не показывающие друг другу языки разве что из последних сил. А мирились так же бурно и страстно, будто завтра должен был наступить не просто конец света, а полное исчезновение вселенной.       Но потом каждый для себя открыл простые истины, которые работали только в их странном тандеме. Они в один миг приняли друг друга со всеми заморочками и недостатками, которые прежде доводили до бешенства. Сами не заметили, как стали жить душа в душу, а окружающие только разводили руками, глядя на такую разительную перемену.       Всё рухнуло в одно мгновение, будто по щелчку. Нео стал пропадать на собраниях какого-то «Кружка изобретателей», как он его называл, обзавёлся новыми приятелями, о которых Жираф не знал ровно ничего. И этот водоворот событий закрутил их и принёс к той самой точке невозврата — попытке переворота, тюремной камере для Нео и безрадостному приговору: смертная казнь через повешение.       Жираф выплакал все глаза и изводил себя упрёками — будто он и впрямь мог уследить, остановить своего идиота, повернуть время вспять. Будто в его силах было уберечь Нео от запретной группировки, от всей той боли, что тому пришлось хлебнуть. Но правда ранила куда сильнее, впиваясь в самое нутро: Жираф был бессилен. И от этой мысли накатывала такая тоска, что она, точно шашень в древесине, точила и проедала последние остатки надежды.       Выхода не было — и в этом заключалось самое страшное, самое душераздирающее. Принять это — всё равно что своими руками вырвать из груди ещё бьющееся сердце и швырнуть его на растерзание голодным псам в подворотне.       Даже сейчас, стоя на коленях в грязном тюремном коридоре, он отказывался верить, что наступил конец. Что не будет больше утреней возни на кухне, свиданий у воды, где так породному пахло рыбой и смолой. Не будет в их доме знакомого коктейля из ароматов — пороха, табака и одеколона. Не будет их любви. Она умрёт с рассветом, и ничто больше в этом мире не сможет её воскресить. А его собственное сердце разлетится на осколки, которые уже никому не собрать — в этом он был убеждён с леденящей душу ясностью.       — Нео, я не понимаю… Почему всё должно закончиться именно так? — почти беззвучно выдыхает Жираф, уткнувшись лицом в его шею. Голос дрожит и рвётся. — Я не хочу, чтобы ты меня покидал…       Нео молча смотрит на него. И в этом одном взгляде — вся боль, всеобъемлющая любовь и тихое отчаяние, которое разбивало душу на осколки и хоронило под ними последнюю надежду.       — Я не знаю, Жираф… правда, — он замолкает, будто ища слова, которых нет. — Видимо, выше наших сил что-то изменить.       — Почему ты сунулся в это пекло? Зачем нужно было прыгать выше головы, дурак несчастный? Сидел бы себе спокойно, не рыпался!       Злится тот и сжимает в ладонях грязную рубаху, словно может ответ вытрясти или в глазах увидеть. Но рубаха безмолвна, а в глазах любимого — лишь отражение его собственного искажённого болью лица. И эта тишина между ними звенит громче любого обвинения, разрывая последние нити, что ещё держали его сердце.       Но ярость, горячая и слепая, оказалась хрупкой. Она не выдерживает тишины и этого пустого взгляда напротив. Внезапно спазм сдавил горло, а в глазах поплыло.       И тут он замечает. Словно замедленная съемка: одна капля, потом другая. Темные, круглые пятна проступают на коленях его брюк, и лишь по этому предательскому знаку Жираф понимает — он плачет. Ярость ушла, словно волна, оставив после себя лишь бездонную, холодную пустоту. И в этой пустоте — только горе. Острое, пронзительное, от которого не спрятаться. Фраза, горящая алой кровью в сознании: Всё кончено.       Он так и не успел ничего сказать. Просто сидел, впитывая в себя каждый его вздох, каждый шрам, каждую дрожь, каждый поцелуй — как будто мог унести это с собой. Как будто память о мгновении, продлённом до боли, могла стать щитом против неумолимого будущего, что уже поднималось по лестнице, тяжёлое и скрипучее, в ритме его собственного сердца. И когда за спиной раздался лязг замка и приглушённые голоса, мир не рухнул — он просто застыл. Стал плоским и беззвучным, как испорченная фонограмма. Единственным якорем оставались глаза Нео, смотрящие на него без тени страха, только с бесконечной, прощальной нежностью, которая обжигала сильнее любой ненависти.       Всё случилось слишком быстро. Словно кто-то листал книгу, срывая страницы, не давая прочесть последние строки.       Где-то там, на площади, прозвучал оглушительный, медный звук колокола. Единый, короткий удар, от которого содрогнулся каменный пол под его коленями. Потом — гробовая тишина, такая густая, что ей можно было подавиться.       И в этой тишине что-то внутри Жирафа надломилось. Окончательно и бесповоротно. Не крик, не рыдание — а тихий, нечеловеческий хруст, будто ломались хрупкие кости его души. Он не видел самого действия, но в его воображении вспыхнул и тут же погас образ — одинокий силуэт на фоне багрового зари, оборвавшийся в бездну.       Всё. Не стало ни боли, ни ярости, ни даже горя. Только пустота. Глухая, бескрайняя, как космос. Он всё ещё физически чувствовал холод камня под коленями, вкус соли на губах и тяжёлый, затхлый воздух, но это были чужие ощущения, словно его душа уже покинула это тело и наблюдала со стороны.       Он поднялся. Механически, как марионетка с оборванными нитями, отряхнул грязь с колен. Движения были точными, выверенными и совершенно бессмысленными. В груди не билось сердце — там зияла дыра, из которой насквозь продувало ледяным ветром небытия.       Он вышел с площади, прошел мимо стражников, не видя их. Улицы города встретили его серым, бесцветным светом. Краски мира померкли, звуки доносились как сквозь вату. Он шёл, не зная куда, и каждый его шаг отдавался в этой внутренней пустоте глухим эхом. Он был ходячим саркофагом, в котором было похоронено всё: их ссоры, их смех, их «люблю», их будущее.        Жираф умер там, в том коридоре, вместе с тем единственным звоном колокола. А этот, что брел теперь по мостовой, был лишь тенью, оболочкой, которую ветер рано или поздно унесёт в никуда. Всё кончилось. И это «всё» было таким огромным и тяжёлым, что его хватило бы, чтобы погрести под собой целый мир.       Он шёл, и город вокруг был как дешёвые декорации, нарисованные на гнилом холсте. Фонари мигали уныло, их свет не достигал его сознания, а звуки — стук колёс по булыжнику, отдалённые крики торговцев, смех из распахнутого окна таверны — отскакивали от невидимой стены, что выросла между ним и миром. Этот мир больше не имел к нему никакого отношения.       Ноги сами принесли его к их своему дому. Дверь поддалась с привычным скрипом. Воздух внутри был спёртым и мёртвым, пах пылью и одиночеством.       Он остановился на пороге. Взгляд упал на неубранную кружку на столе, на смятую на диване подушку, на оставленный на спинке стула жилет Нео. Каждая деталь была иглой, но он больше не чувствовал уколов. Он был к ним невосприимчив, как труп к порезу.       Он не зажёг свет. Поднялся по лестнице в спальню и рухнул на кровать, лицом в холодную, нетронутую половину. Он не плакал. Слёзы требовали чувств, а в нём была лишь выжженная равнина, где больше ничего не росло и не могло прорасти.       Снаружи занялся новый день. Лучи солнца бесстыдно ворвались в комнату, высветив пыль, танцующую в воздухе. Они касались его спины, но не могли согреть. Где-то запели птицы, заскрипели ворота, жизнь набирала обороты, жестокая в своём обыденном течении.       Жираф лежал неподвижно. Он не видел и не слышал. Он существовал. И в этом существовании не было ни надежды, ни отчаяния — только окончательность.       Он закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть, а чтобы окончательно отгородиться от этого чужого, яркого, бессмысленного мира. Внутри была тишина. Абсолютная. Та самая, что наступает ночью после последнего удара колокола.