Очищенные кровью

Сухое, едва слышное шипение возвестило о том, что влага в керамической чаше иссякла. Последняя капля обратилась в пар, оставив на пористом дне лишь белесый налет накипи. Эва подалась вперед, опираясь локтями о столешницу, и приблизила лицо к источнику тепла. Кожа мгновенно ощутила жар, исходящий от раскаленной металлической спицы штатива. Она резко выдохнула. Пламя на фитиле метнулось в сторону, отчаянно цепляясь за жизнь, но тут же сдалось, выпустив в стылый воздух кабинета тонкую, дрожащую ленту сизого дыма. Запах воска смешался с густым, маслянистым духом распаренного розмарина. Горькая, пряная нота — единственная роскошь, которую Эва позволила себе сегодня. Оконная рама, рассохшаяся от времени, пропускала холод. Солнечный диск уже сполз за середину стекла, и свет, падающий на подоконник, приобрел тот грязновато-рыжий оттенок, который всегда предшествует ранним осенним сумеркам. Тени в углах комнаты начали наливаться плотной, чернильной тяжестью, медленно подбираясь к столу. Металлическое перо замерло над бумагой. С его кончика сорвалась и шлепнулась на лист черная капля, расплываясь уродливой кляксой, но Эва даже не чертыхнулась. Она смотрела на выведенные собственной рукой слова, и буквы казались ей чужими, лишенными смысла символами. «Признаки глубокого душевного истощения». Какая казенная, бездушная формулировка для описания ада, который человек носит внутри себя. Эва усмехнулась, но смешок вышел беззвучным. Вся ее работа сводилась к этому — каталогизировать чужую боль, раскладывать по полочкам кошмары, превращая их в аккуратные строчки отчетов, которые потом лягут под сукно в архиве. Бесполезно. Но необходимо. Ее взгляд скользнул по исписанным листам, лежавшим рядом. Записи, сделанные быстрым, убористым почерком. Каждое имя — отдельная вселенная. И как объяснить Закклаю, что вытащить всю черноту из души за одну беседу невозможно. Слишком много всего, что делает человека человеком, что влияет на его мечты, страхи и решения. Душу невозможно разложить на составляющие, как какой-то механизм и заменить «уставшую» деталь. Это именно то, в чем она вечно расходилась в мнениях с главнокомандующим. Девять. Всего девять выживших из трех сотен, что ушли за ворота в той проклятой экспедиции. За неделю через этот неудобный стул, стоящий напротив стола, прошло пятеро. И каждый из них оставил после себя в этой комнате свой собственный, тяжелый след. Эва прикрыла глаза, и темнота под веками тут же наполнилась образами. Она помнила, как они сидели. Как дышали. Как их пальцы комкали ткань формы или вцеплялись в деревянные подлокотники так, что белели суставы. Нужно закончить с этим сегодня. Заставив себя открыть глаза, Эва протянула руку к стопке. Подушечки пальцев скользнули по шероховатой, дешевой бумаге верхнего досье. Она подцепила край листа из открытой папки ногтем и потянула его на себя. Взгляд уперся в имя, выведенное в верхней графе размашистыми, острыми буквами. «Конни Спрингер».

__________

Деревянное сиденье оказалось жестким. Конни ерзал, смещая вес с одного бедра на другое, но тело продолжало ныть, не находя покоя. Ладони на коленях то сжимались, то разжимались, комкая грубую ткань форменных брюк. Взгляд метался по кабинету, цепляясь за корешки книг, край стола, собственные сапоги — за что угодно, лишь бы не пересекаться с глазами напротив. Кажется, он побаивался Эву после того случая в столовой на прошлой неделе. К слову, она больше не пыталась вывести ребят на эмоции или что-то из них вытянуть вне стен этого кабинета. — Конни. Имя, произнесенное вслух, прозвучало сухо. Без вопросительной интонации, без приглашения. Просто факт его присутствия. Голос Эвы лишен той мягкой, тягучей ноты, которой женщины обычно пытаются успокоить напуганных. Она не предлагала сочувствия. Она требовала полного, безраздельного внимания. Плечи парня дернулись вверх, к ушам, инстинктивно защищая шею. — Если я попрошу тебя описать последнее событие, после которого ты перестал спать нормально… что это будет? Во рту мгновенно пересохло. Язык стал шершавым, неповоротливым, прилип к небу. Спрингер сглотнул, и этот звук — влажный щелчок в горле — показался оглушительным в ватной тишине. Кадык на тонкой шее совершил судорожный скачок. — Когда… — голос надломился, и он откашлялся, пытаясь вернуть контроль над связками. — Когда я вернулся домой. В Рагако. И мама… она… вы знаете. Фраза оборвалась, так и не оформившись в мысль. Воздух закончился. Конни снова уткнулся взглядом в столешницу, втянул голову глубже, ссутулился, словно пытался физически сжаться, стать меньше. Ему казалось, если он сократит объем своего тела в пространстве, разговор станет короче. Металлическое перо заскрежетало по бумаге. Эва сделала короткую запись, не глядя на него. «Раздражитель: визуальный контакт с объектом привязанности в измененном состоянии. Реакция: оцепенение». — Знаю, — подтвердила она, откладывая инструмент. Чернильная точка в конце предложения влажно блеснула в свете лампы. — Но мне не нужен твой рапорт, Конни. Мне не нужно сухое описание того, что зафиксировали твои глаза. Я хочу знать, что в этот момент происходило с твоим телом. Скрипнуло кресло. Тень от ее фигуры удлинилась, накрыв его дрожащие руки. — Закрой глаза. Спрингер вскинул голову, глядя исподлобья. В карих радужках плескалась мутная взвесь страха и детского непонимания. — Зачем? — Просто сделай это. Вернись туда. Прямо сейчас. Ты стоишь посреди своей деревни. Видишь крыши, видишь… ее. Что происходит с тобой? Здесь, — Лоренс коснулась кончиками пальцев своей груди, затем солнечного сплетения. — Не в голове. Веки парня дрогнули. Они опускались медленно, рывками, сопротивляясь, словно он боялся потерять визуальный контроль над относительно безопасной реальностью кабинета. Темнота наступила. И вместе с ней пришел холод. Дыхание тут же сбилось, стало поверхностным, частым, словно грудную клетку стянули стальным обручем. — Холодно, — прошептал он. Руки сами собой оторвались от коленей и скрестились на груди, ладони обхватили локти. — Внутри все… леденеет. Будто я проглотил кусок льда, огромный, с острыми краями, и он не тает. Просто лежит в желудке. Тянет вниз. К земле. Лицо Конни исказила болезненная гримаса, кожа на лбу собралась гармошкой, а губы задрожали. — А потом? — голос Эвы прозвучал тихим, вкрадчивым шорохом, идущим откуда-то извне. — Жар, — воздух с присвистом вырвался сквозь стиснутые зубы. — Резкий. Ударяет в плечи, в кисти. Кожу печет, как от кипятка. Хочется… схватить что-нибудь. Неважно что. Сломать. Ударить. Длинные пальцы впились в собственные предплечья, сминая ткань, вдавливаясь в мышцы до боли. — Просто бить. До хруста. Пока не отпустит. Эва чуть прищурилась, наблюдая за тем, как мелкая дрожь перерастает в крупную вибрацию всего тела. Скрытая ярость. Ненаправленная, слепая энергия, которая ищет выход, но блокируется рассудком и страхом. — Ты злишься, Конни. На кого? Глаза распахнулись. В них стояла влажная пелена, но за ней горел злой, отчаянный огонь. — Не знаю! — воскликнул он, сорвавшимся голосом. — На всех! На себя! На этих тварей! На то, что я стоял там, как истукан, смотрел на нее и ничего, ничего не мог сделать! Я должен был… должен был хоть что-то изменить! — Что именно? Спасти их? Лоренс медленно откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди, приняв закрытую, оценивающую позу. — Логично. Ты ведь старший, верно? Надежда семьи. Мать, отец, младшие брат с сестрой — все смотрели на тебя. Привык тащить этот воз? Глубокая вертикальная морщина прорезала лоб Конни. Сбитый с толку резкой сменой вектора, он моргнул, не успевая за ее мыслью, за тем, как ловко она подменяла понятия, выворачивая его чувство вины наизнанку. — Ну… да. Я старший, — пробормотал он растерянно, и агрессия начала спадать, уступая место привычной тяжести. — Хоть все и твердили, что из такого коротышки солдат никудышный получится… но я обещал, что смогу. Что буду защищать их. Я должен был… — Должен был, — жестко перебила его Эва. — А в сухом остатке что? Развалины вместо дома. Пустая деревня. И титан с лицом твоей матери, который не может даже двинуться с места из-за собственной уродливой тяжести. Отвратительный финал для героя, не находишь? Конни задохнулся, воздух застрял в горле с хриплым звуком. Рот приоткрылся, но не издал ни звука. Лицо, до этого бледное, пошло пунцовыми пятнами стыда, расползающимися от шеи к ушам. Эва наблюдала, не моргая. Стыд, помноженный на бессилие. Классика. Нужно надавить на чувство долга, на его роль «опоры». Если сломать опору, посыплется вся конструкция. — Расскажи про дом, — тон изменился мгновенно, став будничным, почти скучающим, словно она спрашивала о погоде. Спрингер моргнул, сбитый с толку. Глаза, влажные от подступивших слез, растерянно метнулись по ее лицу. — Что? — Твой дом. До того, как все случилось. Чем там пахло? Вопрос был настолько неуместным, настолько далеким от крови и боли, что Конни замер. Напряжение в плечах, державшее его в тисках последние минуты, чуть ослабло. Он нахмурился, и его взгляд расфокусировался, уходя в прошлое — в другое, безопасное прошлое, где не было ни титанов, ни боли. — Хлебом… — неуверенно произнес он. — Мама пекла лепешки по утрам. Запах на весь дом стоял, густой такой, теплый. И… сухим деревом. Смолой. И сеном. У нас сарай был старый, крыша протекала, но мы с Санни и Мартином там вечно прятались от отца, когда нашкодим. Там пахло пылью и сухой травой. Уголки его губ дрогнули, поползли вверх, складываясь в робкую, болезненную, но искреннюю улыбку. Тени под глазами на мгновение стали не такими глубокими. Эва чуть прикрыла веки, фиксируя реакцию. Якорь. Семья и простые радости — основа его личности. Ох, извини за все это, парень… Скрипнув стулом, она подалась вперед, почти вторгаясь в его личное пространство. Ее голос стал тише, интимнее, но от этой доверительности веяло могильным холодом. — Ты ведь не просто так в Разведкорпус пошел, верно? Не из-за пустых разговоров Эрена о свободе и внешнем мире. Ты не из тех, кто грезит морем. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Ты хотел доказать что-то, — продолжила Эва. — Кому? Семье? Что ты не просто деревенский дурачок, который умеет только сено таскать? Хотел, чтобы отец тобой гордился? Хотел вернуться в ту деревню героем, в плаще с крыльями, чтобы все рты раскрыли? Быть хорошим сыном? Спрингер сглотнул. Его взгляд заметался по столу, по ее рукам, не находя, за что зацепиться. — Все считают тебя простоватым, Конни. Милым, немного глупым парнем, который вечно лезет на рожон и шутит невпопад, — Эва говорила ровно, почти лениво, вращая перо в пальцах. — И ты сам, кажется, в это веришь. Удобная позиция, правда? С дурака спрос невелик. Всегда можно спрятаться за спину Эрена или Микасы, отшутиться, сделать вид, что не понял. Перо со стуком легло на столешницу. — Но ты ведь не дурак. Дураки не выживают там, где выжил ты. Они не попадают в десятку лучших кадетов. И, судя по всему, ты не прятался за спины родни. Ты был полезен. Так что перестань притворяться. Это утомляет. Скрежет ножек стула о каменный пол резанул по ушам, отдаваясь противной вибрацией в зубах. Конни дернулся вверх, колени ударились о край столешницы, заставив чернильницу подпрыгнуть. Стул, потеряв опору, с сухим стуком опрокинулся назад, но Спрингер даже не обернулся. Он навис над столом, опираясь на него побелевшими пальцами. — Я не притворяюсь, — звук вырвался вместе с рваным, тяжелым выдохом. В нем не осталось места страху, только едкая, почти детская обида, застрявшая где-то в гортани. — Я такой и есть! Я не стратег, как Армин! Я не гений, как командор Эрвин! Я просто… я просто хотел, чтобы моя семья жила в хорошем доме! Чтобы они гордились, что их сын — солдат, который защищает стены! Чтобы они… Слова оборвались. Дыхание стало прерывистым, коротким. Конни стоял, чуть подавшись вперед, будто наткнувшись на невидимую преграду. Глаза лихорадочно блестели, но он не моргал, глядя куда-то сквозь Эву. Воздух закончился. Рот открылся в немом спазме, втягивая кислород с сиплым свистом, словно легкие слиплись и забыли, как работать. Пальцы сжались в кулаки так, что ногти прорвали кожу ладоней, но боль лишь отрезвляла, не давая скатиться в истерику. — А вместо этого я привел их к смерти! — он почти зарычал, и его лицо исказилось, став уродливым от боли. — Я оставил их там! Я должен был быть с ними, защищать их, а я… я спасал свою шкуру! Я видел, как этот титан… моя мама… она смотрела на меня! Прямо на меня! А я ничего не сделал! Тело прошила крупная, неритмичная дрожь. Он отпрянул от стола и выдавил из себя слова: — Потому что я бесполезный. Слабый. Тупой кусок мяса! Удар пришелся вслепую, смазано, но с вложенной в него животной яростью. Кулак с влажным хрустом встретился с шершавой кладкой стены. Кожа на костяшках лопнула мгновенно, брызнув горячими каплями. Мелкая крошка штукатурки посыпалась вниз, оседая белесой пылью на рукаве и смешиваясь с проступившей кровью. Конни не отдернул руку. Он замер, прижавшись лбом к стене, чувствуя, как пульсирует разбитая кисть. Эва не шелохнулась. Лишь чуть склонила голову, с холодным, почти медицинским интересом наблюдая за тем, как пыль оседает на темную ткань, и медленно, с легким шорохом, перевернула страницу блокнота. Есть. Прорыв. Как-то быстро… Слишком быстро. Импульсивный, значит. Я ведь толком еще ничего не сказала, а реакция… хм… Все ясно. Гнев, не находящий цели вовне, обращается внутрь. Он злится на собственную беспомощность. Костяшки разбиты, но боль физическая сейчас легче боли душевной. Черт… мне его почти жаль… Теперь можно копнуть глубже. — Бесполезный? — тихо переспросила Эва. — Такой же бесполезный, как тогда, на крыше? Когда Армин горел заживо, а вы просто стояли внизу и смотрели? Конни дернулся всем телом, словно его ожгло крапивой. Резко повернулся к ней, рижимая окровавленную ладонь к груди; на ткани рубашки мгновенно расплылись рваные багровые полосы. Лицо блестело от испарины, черты лица исказились от усталости и того, что копилось в нем все это время. — Я… я не видел этого! Мы были далеко. Мы сражались с Бронированным… — слова вылетали рваными кусками, мешаясь с тяжелым, хриплым дыханием, от которого в легких кололо. — Но даже если бы видел… Что мы могли сделать?! Он сам так решил! — Верно. Он решил умереть. Но потом был выбор, — Эва не повышала голоса, но ее спокойствие на фоне его лихорадочного состояния ощущалось почти физическим давлением. — Командор или Армин. Логика или друг. Шприц был один. Скажи мне, Конни, что ты почувствовал, когда капитан вколол сыворотку Армину? Ты был рад? Даже зная, что это был «неправильный» выбор для человечества? Зрачки Спрингера расширились, затопляя радужку темной пеленой вины и… чего-то постыдного и грязного. Рука, испачканная в крови и побелке, оторвалась от груди и накрыла лицо, пытаясь отгородиться от этого взгляда, который, казалось, выжигал все тайники его памяти. — Я… — он судорожно вздохнул. Ладонь медленно сползла вниз, оставляя на щеке грязный след, и безвольно повисла вдоль тела. — Я был рад. Черт возьми, я готов был кричать от счастья, что он дышит! Он мой друг! Мы вместе с первого дня в учебке… Но потом… Взгляд затравленно уставился в окно. Он молчал, словно вспоминая тот день снова и снова, взвешивая все то, что чувствовал и то, о чем боялся думать. — Все вокруг говорили, что командор был важнее. Что без него нам конец. Что капитан совершил ошибку, поддался чувствам. Я слушал их и не знал, что думать! Я… я запутался! Капитан всегда прав, он сильнейший, но… Флок говорил такие вещи, и они звучали правильно. Что мы предали командора. И я… я почувствовал себя предателем. Потому что я радовался, что мой друг жив, и мне было стыдно за эту радость. Понимаешь? Подавшись вперед, Конни навалился на стол всем весом, глядя на Эву с отчаянной, щенячьей надеждой. Он искал не прощения. Он искал разрешения чувствовать то, что чувствовал. Смотрит так, будто я могу отпустить ему грехи. Не по адресу… — Понимаю, — она лишь коротко наклонила голову, не сводя глаз с его переносицы. Лицо ее оставалось застывшей маской, лишенной тепла. — Ты почувствовал облегчение. Животное, эгоистичное облегчение. А потом пришла вина. Вина за то, что ты поставил жизнь друга выше спасения мира. И ты испугался. Не отводя взгляда от его медленно бледнеющего лица, Лоренс шумно вздохнула. — И ты решил, что проще снова стать «глупым Конни». Тем самым парнем, который не лезет в сложные вопросы. Проще согласиться с большинством, что капитан ошибся, чем признать, что ты сам хотел того же. Проще спрятаться за маской идиота, чем разбираться в том дерьме, что творится у тебя в голове. Напряжение, до этого державшее тело своими путами, исчезло, и плечи Спрингера тяжело опустились, словно собственный вес вдруг стал для него непомерной ношей. Ярость выгорела без остатка, уступив место тяжелой, давящей усталости, от которой хотелось просто сесть на пол и закрыть глаза. Эва не стала тратить время на сочувствие, лишь кивнула на опрокинутую мебель: — Подними стул. Несколько раз моргнув, прогоняя оцепенение, Конни наклонился. Движения казались механическими, лишенными плавности, когда пальцы сомкнулись на деревянной спинке. Ножки стукнули о паркет, возвращая предмет на место. — А теперь усвой одну вещь, — тон Эвы стал жестче. — Твоя семья гордилась бы тобой не за то, что ты сдох бы вместе с ними в развалинах. Они бы гордились тем, что ты выжил. Что ты нашел в себе силы встать и продолжить сражаться. За них. За память о них. Дерево ящика отозвалось коротким скрежетом. Лоренс нащупала в полумраке чистый платок — плотный, прохладный хлопок. Поднявшись, она обошла стол и остановилась напротив парня. Пальцы неохотно перехватили его запястье. От вида этой рваной, багровой массы к горлу мгновенно подступил горячий ком тошноты. Руки едва заметно задрожали, кожа на кончиках пальцев похолодела, теряя чувствительность. Стараясь не смотреть прямо на открытую рану, хоть та и не была опасной, Эва начала заматывать кисть, виток за витком перекрывая красное белым. Какая же мерзость, никогда не привыкну. — Ты не идиот, Конни, — спокойно сказала она. — Ты просто солдат, который пережил трагедию. И не одну. Добро пожаловать в клуб. Нас тут много, и все мы поломаны. Вопрос лишь в том, что ты будешь с этим делать. Будешь ныть, жалеть себя и прятаться за маской шута? Или встанешь, вытрешь сопли и найдешь тех, кто превратил твою мать в чудовище? Глядя на него в упор, Эва словно ждала чего-то. Наблюдала, как меняется выражение его лица. Как отчаяние медленно отступало, вытесняемое упрямой, злой решимости, которая была необходима для выживания в этом проклятом мире. Глаза Конни перестали бегать, уставившись в одну точку на полу, и теперь в них читалось что-то иное… сосредоточенность. Именно этот переход Лоренс и хотела вызвать. План, конечно, не предполагал такого быстрого срыва и этих разбитых рук — она рассчитывала на более долгую, словесную борьбу. Но, возможно, для парня этот взрыв ярости и физической боли оказался необходим. Катарсисом, за которым могло последовать лишь одно… Облегчение. Конни шумно, с присвистом втянул воздух через нос. Резким, почти грубым движением предплечья он вытер лицо, смазав пыль, пот и остатки влаги по коже. — Я буду бороться, — голос сорвался на низкую, хриплую ноту, чуждую его обычному тембру. — И отомщу за свою маму. Эва, не ответив сразу, разжала пальцы, все еще ощущавшие на себе холод его кожи и шершавость ткани. Молча отвернувшись, она сделала несколько шагов к письменному столу, давая ему и себе пространство после слишком плотного контакта. Пальцы легли на гладкую столешницу, опираясь о нее. Теперь это не плачущий мальчишка, а инструмент. С этим можно работать. Именно то, что требовалось в конечном итоге. — Вот это уже разговор, — кивнула она, не оборачиваясь, и позволила себе короткий, почти неощутимый выдох — не столько облегчения, сколько признания свершившегося факта. Конни нащупал ту самую точку опоры, пусть и слепленную из ненависти. — Можешь идти. Развернувшись, он зашагал к выходу. Шаги оставалась тяжелыми, но плечи уже расправились, сбрасывая невидимый груз. У самого порога Конни замер. Его рука легла на ручку, но нажимать не спешила — вместо этого он медленно, словно преодолевая сопротивление, оглянулся. — Эва? — Что? — Насчет моей мамы… — тон его стал тихим, почти шепотом. — Я… я все думаю. Что бы вы сделали на моем месте? Если бы увидели ее… такой? В кабинете повисла тишина. Эва не двигалась. Я была на твоем месте, парень. И я сделала выбор. Подушечки пальцев на мгновение ощутили призрачную, холодную гладкость шелковой ленты. Фантомные запахи лекарств и безумия, казалось, снова сдавили горло. — Я была бы сильной, — произнесла она твердо, даже холодно, без единой ноты сомнения. — И избавила бы ее от страданий.

________

«Имя: Конни Спрингер. Звание: Солдат Разведкорпуса. Причина душевного расстройства: События в Рагако. Свидетель превращения родной матери в титана. Наблюдение: Боевой дух неустойчив. Терзаем виной за то, что остался жив, в то время как другие погибли. Испытывает глубокий стыд за радость от спасения Арлерта, считая это предательством памяти командора Смита и общего дела. Поведение: Намеренно разыгрывает роль простака и невежды, дабы снять с себя бремя принятия тяжелых решений. Маска глупости служит ему щитом от собственных мыслей. Когда защита рушится — впадает в неистовую ярость, обращая гнев на самого себя. Уязвимости: Болезненное чувство долга перед семьей. Острая нужда в одобрении и наставничестве. Легко управляем через вину и взывание к мужской чести защитника. Заключение: Гнев его ищет выхода и не находит. Нуждается в простой и ясной цели, чтобы направить свою агрессию вовне. Месть за семью — идеальный мотиватор. В противном случае, его гнев и вина разрушат его изнутри.» Эва потянулась к чернильнице. Стекло звякнуло о металл пера. Оставалась последняя графа. Та самая, ради которой Закклай и затеял весь этот фарс. Темная капля набухла на кончике, готовая сорваться. Перо с характерным, царапающим звуком заскользило по бумаге, оставляя за собой влажный, блестящий след. «Признаков нелояльности командованию не выявлено. Угрозы не представляет.» Точка. Один есть. Отложив папку с его делом на противоположный край стола, Эва нехотя потянулась за следующей. Да, такие методы могли быть неприятными, но не таким уж и ужасными. К сожалению, или нет, без боли нет результата. Дальше… «Блаус, Саша».

_________

Тарелка с отбитым краем, покрытым сетью мелких трещин, стояла на самом углу стола, словно изгнанница. На ней, сморщенная, в пятнах бурой, уже начавшей подсыхать кожуры, лежала одинокая вареная картофелина. Жалкий остаток чьего-то ужина, остывший и потерявший всякий вид. Реквизит. Иногда для того, чтобы вскрыть человека, не нужны сложные схемы. Достаточно самого простого, понятного рычага. В дверь постучали. Тихо, сбивчиво. Словно тот, кто стоял за ней, надеялся, что стук растворится в тишине и ему позволят уйти. — Войдите, — ровно произнесла Эва, не поднимая головы от бумаг. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человека боком. Саша не вошла — она втиснулась в кабинет, стараясь занимать как можно меньше места. Аккуратно, почти бесшумно прикрыла за собой створку и тут же вытянулась, прижав кулак к груди. — Рядовая Блаус по вашему приказанию прибыла! — отчеканила она, дрогнув на последнем слоге и срываясь на виноватый писк. — Простите за ожидание, мэм! Я… я на складе помогала с мешками, там… Саша явно чувствовала себя неуютно в этом замкнутом пространстве, наедине с «офицером» из столицы. Ее плечи неестественно приподняты, словно она каждую секунду ожидала удара или выговора за какой-то забытый, но наверняка совершенный проступок. Вдруг ее ноздри расширились. Запах крахмала, холодной кожуры и чего-то неуловимо съестного ударил ей в нос, перебивая дух масел, чернил и старой бумаги. Глаза Саши, до этого блуждавшие по стенам, скользнули вниз и намертво прикипели к тарелке на углу стола. Она громко и влажно сглотнула. Вся ее выправка, вся напускная военная строгость пошли трещинами. Корпус подался вперед, словно невидимый крюк зацепил ее под ребра и потянул к столу. Пальцы свободной руки шевельнулись, но она тут же одернула себя, насильно возвращая тело в положение «смирно». Эва наблюдала за этой борьбой из-под опущенных ресниц. За тем, как голод воюет с дисциплиной. И голод побеждал. Вытянув руку, она толкнула тарелку кончиком указательного пальца. Керамика с тихим, противным скрежетом проехала по лакированному дереву, остановившись у самого края, ближе к гостье. — Это тебе. Саша замерла. Глаза ее округлились, став похожими на два перепуганных, но полных надежды блюдца. Она перевела растерянный взгляд с картофелины на Эву, а затем обратно, словно пытаясь найти подвох в этом простом, осязаемом чуде. — Мне? — переспросила Блаус шепотом, боясь спугнуть момент. — Правда? Вы… вы не будете это есть? — Угощайся, — безразлично бросила Эва, возвращая внимание к чернильнице. — Спасибо! Огромное спасибо! — лицо Саши просияло, и вся ее скованность испарились. Шагнув к столу, она мгновенно сократила дистанцию. Взяла картофелину обеими руками, бережно, словно хрупкую драгоценность, ощущая пальцами холодную, чуть липкую кожуру. Она не набросилась, как зверь, но и медлить не стала. Поднося еду ко рту, Саша на секунду прикрыла глаза, вдыхая запах, а затем откусила большой кусок. Щеки раздулись. Челюсти заработали быстро, ритмично, с пугающей сосредоточенностью. Она боялась уронить хоть крошку, словно это было преступлением против самой жизни. Эва откинулась на спинку кресла, наблюдая за этим ритуалом поглощения. — Вкусно? — Угу! — промычала Саша, энергично кивая головой так, что хвост на затылке подпрыгнул. Она проглотила кусок, с усилием проталкивая его в горло, и едва не поперхнулась. — Очень. Холодная, но… сытная. — Сытная, — эхом отозвалась Эва, затем взяла перо и повертела его в пальцах, ловя блики света на металле. — Тебе нравится есть, Саша. — Ну… всем нравится есть, — девчонка смущенно улыбнулась уголками губ, дожевывая остаток, и аккуратно, кончиком языка, собрала прилипшую к ладони крошку. — Без еды нельзя. — Дело не в том, что «нельзя». Дело в том, что ты чувствуешь, когда ешь, — Эва не спрашивала. Просто утверждала, словно это скучная, всем известная истина. — Пока желудок набит, ты в безопасности. Так это работает? Титаны не жрут людей, когда люди обедают. Еда — это якорь. Доказательство того, что ты еще жива. Что этот день прожит не зря. Улыбка Саши медленно увяла. Все еще сжимая в руке пустую тарелку, она опустила ее и прижала к животу, словно щит. Кивок в сторону папки с личным делом обозначил новый вектор разговора. — Твой отец охотник, — продолжила Эва. — Лес Даупер. Глушь. Там еда не появляется на столе сама собой по волшебству. Там, если ты не поешь сегодня, завтра у тебя может не хватить сил натянуть тетиву. И тогда ты сама станешь ужином. Доски пола скрипнули, когда Саша переступила с ноги на ногу. Суетливость исчезла, смытая холодным, давним воспоминанием о лесе. Перестав сутулиться, она выпрямилась, и черты ее лица заострились. В этот момент она выглядела старше. Опаснее. — В лесу все просто, — тихо сказала Саша, глядя куда-то сквозь Эву, сквозь стены кабинета, в чащу, которую видела только она. — Кто успел, тот и съел. Если ты медленный — ты голодный. Или мертвый. — И ты принесла этот закон сюда. В казармы. Ты воруешь мясо из офицерской кладовой. Таскаешь хлеб. Но ты не ешь это в одиночку, спрятавшись под одеялом, как крыса. Ты делишься. Зачем? Пытаешься откупиться от тех, кто слабее? Заплатить за то, что ты все время была сыта, ела дичь, а они, городские, нет? — Мясо испортится! — тут же возразила Саша искренне, горячо, до красных пятен на щеках. Тарелка со стуком вернулась на стол — ей нужны были свободные руки для жестикуляции. — Если его не съесть сразу, оно просто сгниет! Завоняет и пропадет! Это… расточительство! Она всплеснула руками, словно пытаясь обхватить объем этой вселенской несправедливости. — Нельзя выбрасывать еду, когда… когда ее может не быть. Взгляд, брошенный на Эву, был полон упрека, словно та сморозила несусветную глупость. Для Саши это была не кража. Это была высшая логика выживания. Единственно возможная правда. — Расточительство… — изучая ее раскрасневшееся лицо и расширенные зрачки, Эва чуть прищурилась. — Значит, ты у нас кормилец. Опекаешь стаю, чтобы она не передохла от голода, пока вожаки грызутся за власть. — Кто-то же должен, — буркнула Саша, уставившись в стол и с остервенением ковыряя ногтем трещину в лаке столешницы. — Жан только командует и психует, Конни тупит, а Эрен вечно орет о свободе. Без нормальной еды они долго не протянут. На пустой желудок не повоюешь. — Инстинкты, — Эва сделала короткую пометку на полях, скребнув пером по бумаге. — Ты не думаешь, Саша. Они ведут тебя. Как тогда, в той деревне. Ты пошла на титана с топором и луком. Без привода. Без поддержки. Не потому что приказали. И не ради славы. Почему? Тело Блаус вздрогнуло, словно ее окатили ледяной водой. — Она молчала, — вдруг сказала Саша, и голос ее сел, став глухим и плоским. — Та девочка. Она сидела и смотрела, как ее мать… — горло спазмировало, не давая произнести это вслух. — Титаны громкие. Они чавкают. Хрустят. А она молчала. Это было неправильно. Так не должно быть. Дети должны плакать, когда страшно. А она просто смотрела. Кулаки сжались, сминая ткань брюк в тугой ком. — Я просто хотела, чтобы она убежала. Чтобы она… перестала там сидеть и смотреть. Я не могла ее там оставить. — Ты спасла детеныша, — резюмировала Эва, закрывая папку. — Потому что это естественно. Потому что так поступают сильные особи в стае. Защищают слабых, чтобы вид выжил. Ты не думала о героизме, Саша. Ты просто делала то, что велела кровь. — Наверное, — Блаус пожала плечами, и напряжение начало медленно покидать ее тело, возвращая привычную, чуть рассеянную позу. Взгляд прояснился. — Я просто сделала то, что нужно. Верно… просто сделала то, что нужно. Поджав губы, словно разочаровавшись в чем-то, Эва отложила папку с ее делом в сторону и кивнула в сторону двери. — Можешь идти, Блаус. На кухне сегодня остался гороховый суп. Если поторопишься и перестанешь глазеть на стены, успеешь выпросить добавку у повара, пока он не вылил остатки. Эффект был мгновенным. Глаза Саши вспыхнули прежним, жадным, почти фанатичным огнем. Тень воспоминаний о деревне, крови и хрусте костей испарилась, вытесненная животной, всепоглощающей перспективой еды. Она снова вытянулась по стойке смирно, но теперь на ее лице сияла широкая улыбка. — Есть! Спасибо! Разворот через левое плечо вышел резким, неуклюжим — она едва не зацепила бедром спинку стула. Дверь распахнулась и захлопнулась с такой скоростью, что Эва не успела даже моргнуть. Топот ног, удаляющийся в коридоре, напоминал бег оленя, почуявшего запах свежей травы.

________

«Имя: Саша Блаус. Звание: Солдат Разведкорпуса. Причина душевного расстройства: Глубокое нервное истощение, вызванное постоянной угрозой жизни. Тяжелый опыт голода в детстве. Пережитое потрясение при столкновении с титаном без оружия в родной деревне. Гибель сослуживцев. Наблюдение: Одержима пищей. Эта тяга выходит за пределы естественного голода и напоминает болезненную жажду. Еда для нее — единственный способ унять дрожь в руках и успокоить рассудок. В моменты опасности отбрасывает человеческое, действуя как загнанный зверь — инстинктивно и жестко. Умом не блещет, но чутьем обладает отменным. Поведение: В казарме ведет себя шумно, часто дурачится, привлекая к себе внимание. Замечена в краже припасов из кладовых, что объясняет необходимостью делать запасы на «черный день». Однако в бою маска шута спадает мгновенно. Становится хладнокровной и решительной. Берет на себя заботу о пропитании отряда, что помогает поддерживать дух товарищей. Уязвимости: Животный ужас перед голодной смертью. Сильная привязанность к своему кругу («стае»), особенно к рядовым Спрингеру и Кирштейну. Неспособна просчитывать действия наперед. Заключение: Рассудок крепок благодаря природной жизнестойкости. В полевых условиях, особенно в лесу или при нехватке снаряжения, показывает себя лучше многих ветеранов. Эва постучала кончиком пера по столешнице, оставляя микроскопические черные точки на дереве. С Сашей все казалось проще. И да, она может пойти наперекор приказам, если это коснется близких ей людей, но… Отчего-то не хотелось об этом писать. Слишком уж надуманно, а зная склонность Закклая видеть заговоры в каждой тени, это могло бы подписать девчонке приговор. Или отправить ее в камеру. С другой стороны… Какое Эве дело до того, что будет с этой дикаркой? Совершенно никакого. Она ей никто. Просто еще одна папка в стопке. Пальцы сжали перо крепче. «Признаков нелояльности командованию не выявлено. Угрозы не представляет. Рекомендовано не урезать паек во избежание падения боевого духа». Она выдохнула, быстро захлопнула папку и небрежно бросила ее поверх дела Спрингера. Следующее имя перед ней… «Жан Кирштейн». Губы Эвы растянулись в тонкой усмешке. Этот был интереснее. Не такой простой, как Спрингер, и не такой прозрачный, как Блаус. Жан всегда пытался казаться сложнее, чем он есть на самом деле. Напускал на себя цинизм, морщил лоб, играл во взрослого, уставшего от жизни мужчину. А дети, играющие во взрослых, — ее любимый тип допрашиваемых.

_________

В отличие от Конни, который вползал в кабинет с видом побитой собаки, этот посетитель переступил порог так, словно пришел принимать капитуляцию. Прямая спина, вздернутый подбородок и тяжелая поступь сапог по паркету выдавали того, кто привык защищаться нападением. Жан не сел сразу. Он выдвинул стул резким движением, и ножки скрежетнули по полу, оставив невидимую царапину. Опустившись на сиденье, он перенес вес тела вперед, навалившись грудью на стол и заняв собой половину свободного пространства. Локти уперлись в столешницу, создавая жесткий каркас обороны. Бумаги в руках Эвы зашуршали. Она переложила верхний лист в новую стопку, выровняла край ногтем и только после этого, не поднимая головы, произнесла: — Эрвина мы уже спросить не можем, но комендант Пиксис отзывался о твоих навыках весьма лестно. Очередной бланк скользнул по полированной поверхности дерева с тихим шелестом. — «Прирожденный лидер». «Умеет трезво оценивать ситуацию», — Эва процитировала это монотонно, без выражения, словно зачитывала список покупок. — Высокая похвала от человека, который редко разбрасывается словами попусту. Особенно в адрес рядовых. Последний лист лег на стопку с плотным, сухим шлепком, поставившим точку в ее занятии. Ладони Эвы накрыли раскрытый блокнот, разглаживая поверхность, и только тогда она подняла взгляд. — А мне кажется, что передо мной сидит напуганный мальчик, который отчаянно боится сделать неверный шаг. Где правда, Кирштейн? Пальцы, лежащие на полированной столешнице, сплелись в тугой, жесткий замок, выдавая напряжение, которое Жан пытался скрыть за маской безразличия. Из груди вырвался короткий, резкий выдох, похожий на фырканье, а уголок рта дернулся в кривой, высокомерной усмешке. — Не знаю, что вы там себе нафантазировали. Я солдат и просто выполняю приказы. Ну, да… как же… — О, нет. Ты не просто выполняешь. Ты думаешь. Постоянно, — Эва подалась вперед, глядя на него с нехорошим прищуром. — Ты взвешиваешь каждое слово, каждое действие. Но анализ рисков, поиск самого безопасного, самого «правильного» пути — это не признак высокого интеллекта, Жан. Это симптом того, что ты панически боишься… облажаться. Перфекционизм, рожденный в безопасности. Он не привык к хаосу, поэтому пытается контролировать его логикой. Безуспешно. Челюсти Кирштейна сжались так сильно, что на скулах перекатились твердые узлы мышц. Кровь прилила к лицу, и шея над воротником светлой рубашки пошла румянцем от едва сдерживаемого раздражения. — Это называется здравомыслием, — парировал он, не меняясь в голосе, словно его не задело ничего из сказанного. — В отличие от некоторых самоубийц в этом корпусе, я знаю цену жизни. Своей и чужой. Тонкая, неприятная улыбка тронула губы Эвы. Она чуть наклонила голову набок, напоминая хищную птицу, разглядывающую червя. — Ты про Эрена? Конечно, про Эрена. Про кого же еще. Маска отчуждения, которую Жан так старательно удерживал, дала трещину. Он дернул подбородком и демонстративно отвернулся к окну. Мутное стекло с подтеками от недавнего дождя вдруг стало самым интересным зрелищем во всем мире. Но напряженная линия плеч и пальцы, вцепившиеся друг в друга до боли, говорили громче любых слов. — Ты ведь всегда завидовал ему, да? — ее голос стал тише, проникновеннее. — Он — ярость. Он — титан. Он — центр всего, что происходит в этом мире. Вокруг него крутится земля. А ты… ты просто Жан. Разумный, правильный, скучный Жан. Должно быть, невыносимо чувствовать себя таким серым пятном, когда рядом ходит «избранный», сияющий своей исключительностью. — Зависть — удел слабых, — выплюнул Кинрштейн, не поворачивая головы, и продолжил сверлить взглядом окно за ее плечом. — Я выше этого. Левая бровь Эвы поползла вверх. — Правда? — она выдержала паузу. Единственным звуком в кабинете осталось сбитое, неровное дыхание Жана. — Тогда объясни мне ту смесь обожания и готовности убивать, которая появляется на твоем лице каждый раз, когда ты смотришь на Микасу Аккерман. Плечи парня мгновенно окаменели, а дыхание замедлилось. — Но все, что тебе остается — это наблюдать, — безжалостно продолжила Лоренс. — Наблюдать за тем, как она живет ради Эрена. Дышит ради Эрена. И готова умереть ради Эрена, даже не вспомнив твоего имени. Ты для нее — просто фон. Стул под Жаном скрежетнул, когда он резко развернулся. Теперь он смотрел прямо в лицо Эве, и в его расширенных зрачках плескалась темная, опасная муть. — Хватит. — У него есть то, чего у тебя никогда не будет, Жан. Не только сила титана. У него есть она, — поджав губы, Эва повела плечом и одарила его взглядом, полным фальшивого сочувствия. — Ты хороший мальчик, Жан. Надежный. Правильный. Удобный, как старые домашние тапочки. А девочки не влюбляются в хороших мальчиков. Они влюбляются в катастрофу, которая их уничтожит. Так что… тебе там точно ничего не светит. Смирись. — Заткнись! — шипение, вырвавшееся из горла, больше напоминало звук пробитого парового котла. Все его показное спокойствие разлетелась вдребезги, обнажая воспаленное, кровоточащее самолюбие. — Ты ничего не знаешь! Лоренс расслабленно откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди, всем своим видом демонстрируя превосходство мясника над выпотрошенной тушей. Ненависть к собственной «обыкновенности». Ревность как главный катализатор. Он хочет быть увиденным, но боится показать свою уязвимость. Да уж… Как скучно. — Я знаю достаточно, — снисходительная улыбка тронула уголки ее губ. — Я видела твои рисунки. В одном из старых блокнотов. Краска мгновенно отхлынула от лица Жана, оставив его серым, землистым, словно из него выкачали всю жизнь. Рот приоткрылся в немом вдохе, но воздух застрял, перекрытый спазмом. — Там был ее портрет, — продолжила Эва, наслаждаясь его предсказуемой реакцией. — Уголь. Очень… детальный. Сразу видно — ты потратил на него часы, а не минуты. Вкладывал чувства в каждый штрих, в каждую линию ресниц, в изгиб губ. А потом вырвал лист и скомкал, но не выбросил, а сунул обратно, между страниц. Рассматривая его побелевшие губы, она наклонила голову. Хорошо ведь рисует… — Почему? Испугался, что кто-то увидит? Увидит, что под видом циничного прагматика прячется сентиментальный юноша, который рисует портреты любимой девочки, пока мир катится в бездну? Грохот опрокинутого стула разорвал пространство кабинета так, что Лоренс едва не вздрогнула от неожиданности — слишком уж быстро это произошло. Жан вскочил на ноги, его грудь ходила ходуном, раздувая ноздри, а руки тряслись от желания что-нибудь сломать. Еще один стулья роняет. Сговорились, что ли? — Где ты их взяла?! — он обвинительно ткнул в Эву пальцем. — Ты не имела права рыться в моих вещах! — Я имею право на все, что поможет мне понять, кто ты такой и чего от тебя ждать, — отрезала Лоренс, даже не моргнув. Ее вид оставался беззаботным, создавая разительный контраст с бешенством Жана. — Твоя верность корпусу под вопросом, пока твои чувства — это кипящий котел, готовый взорваться в любой момент и ошпарить всех вокруг. Так что… Кожа на лице Кирштейна побледнела, выделяя резкие линии скул. В его чертах проступило почти физически ощутимое отвращение — то ли к ее методам, то ли к той правде, которую она только что вытащила на свет. Только истерики мне здесь не хватало. Еще один сейчас начнет вбивать кулаки в кладку, а мне потом объяснять хозяйственникам, почему эта несчастная стена выглядят так, словно я с ними тут не разговариваю, а пытаю. И запах краски придется пару дней нюхать. Черт… — Ладно, — Эва шумно выдохнула, демонстрируя, что тема закрыта. — Оставим твои личные архивы, раз они вызывают такую реакцию. Обсудим другой, более важный момент. Выдержав небольшую паузу, она дала Жану возможность немного остыть, а своему выражению лица — вернуться к нейтральной, профессиональной твердости. Затем медленно выпрямилась. — Тогда на крыше. Снова был выбор. И снова не твой. Леви выбрал Армина. Не Эрвина, — Локти Эвы уперлись в стол, она подалась вперед, впиваясь в его лицо требовательным ожиданием. — Ты был зол? Разочарован? Или тебе было все равно, лишь бы этот кошмар закончился? Жан невесело усмехнулся, и уголок его рта дернулся в кривой гримасе. Его взгляд упал на собственные ладони, которые он начал сжимать и разжимать, наблюдая, как белеют суставы, а потом под кожей вновь проступает кровь. — Это был правильный выбор, — вырвалось у него слишком быстро, почти механически. — Армин… он полезнее. У него ум стратега. Он… — Ты повторяешь чужие слова, — жестко оборвала его Эва. — А что думал ты? В тот самый момент, когда увидел, что шприц вонзился в руку твоего друга, а не легендарного командора? Слова, уже готовые сорваться с губ, застряли в горле Жана сухим, колючим комом. Гнев, секунду назад распиравший ребра, испарился, оставив после себя лишь звенящую, опустошающую слабость в коленях. Медленно, с усилием, словно преодолевая сопротивление самой атмосферы, опрокинутый стул вернулся на место. Жан тяжело опустился на сиденье, поставил локти на колени и прижал ладони к лицу, полностью закрыв его. Пальцы сильно вдавились в веки, вызывая цветные всполохи под ними. — Я подумал… — наконец сказал он сквозь преграду из рук. — Я подумал: «Слава богу, не мне пришлось это решать». Руки соскользнули по щекам вниз, обнажив лицо, на котором больше не осталось и следа злобы. Теперь в его глазах застыла лишь мучительная, изматывающая усталость. — Я видел, как смотрели на капитана. С какой ненавистью. Флок, остальные… И я подумал, что никогда, слышишь, никогда бы не хотел оказаться на его месте. Нести этот груз. Я… я трус, да? Страх ответственности. Вот он, настоящий, без прикрас и геройской шелухи. Этот парень боялся власти не потому, что слаб, а потому что слишком хорошо знает ее цену. Думаю, он ее в остекленевших глазах Марко. И в пустом рукаве Эрвина. Да и в том выборе на крыше, который сломал бы любого другого. Да уж… Признание в собственной трусости — это первый шаг, но он застрял на нем, используя самобичевание как щит, за которым можно спрятаться от необходимости действовать. Далеко пойдет, если перестанет делать это с собой. Эва чуть склонила голову, изучая его, как изучают сложный, но перспективный механизм, требующий тонкой настройки. — Ты не трус, Жан, — тихо сказала она, затем вздохнула и заговорила более понимающим тоном. — Просто знаешь, что такое последствия. У тебя есть воображение, чтобы представить худший исход, и совесть, чтобы бояться его допустить. В этом твоя сила. И твоя слабость. Ты был бы отличным командиром. Возможно, лучшим из всех вас. Но ты никогда им не станешь, если не перестанешь ненавидеть себя за то, что ты не Эрен Йегер. Жан задумчиво прикусил губу. Правая рука поднялась, потерла затылок, потом спустилась и сжалась в кулак на колене. Он отвел подбородок в сторону, уставившись в стену напротив, где тень от лампы тянулась длинной полосой. Смысл сказанного доходил до него медленно, просачиваясь сквозь слои вины и сомнений. В его прищуре начало проступать что-то новое — не надежда, нет, это было бы слишком громко, — но какое-то горькое, отрезвляющее понимание. Короткий кивок в сторону двери поставил точку в разговоре. — Можешь идти, — сказала Эва, продолжая рассматривать его лицо. Затем она сморщила нос. — И прекрати рисовать в блокнотах, которые валяются где попало. В следующий раз я не буду такой деликатной.

_________

Эва не считала его трусом. Впервые она увидела его по-настоящему. И то, как он себя повел… Что ж, этот парень действительно имел что-то за душой. Глупец? Несомненно. Но не трус. И не дурак. «Имя: Жан Кирштейн. Звание: Солдат Разведкорпуса. Причина душевного расстройства: Хроническое чувство вины выжившего, уходящее корнями в гибель кадета Марко Ботта. Постоянное подавление страха смерти ради соответствия образу «идеального солдата». Внутренний конфликт между естественным стремлением к безопасности и навязанным чувством долга. Наблюдение: Обладает острым, критическим умом, но использует его для поиска оправданий своему бездействию. Склонен к чрезмерной зацикленности. Демонстрирует явную зависть к решительности и «избранности» Эрена Йегера, что маскирует под скептицизм и здравый смысл. Болезненно воспринимает необходимость принимать решения, от которых зависят чужие жизни, но неизменно берет ответственность на себя, когда другие пасуют. Поведение: Циничен, резок, часто провоцирует конфликты, чтобы скрыть неуверенность. В стрессовых ситуациях действует хладнокровно и расчетливо, отбрасывая эмоции, что делает его эффективным полевым командиром. Склонен к самобичеванию. В личных вещах обнаружены детальные рисунки, свидетельствующие о подавленной сентиментальности и романтической привязанности к сослуживцу (Микаса Аккерман). Уязвимости: Страх совершить ошибку и стать причиной гибели товарищей. Острая потребность в подтверждении своей значимости. Легко поддается манипуляции через апелляцию к его ответственности и способности «сохранить людей». Заключение: Потенциал лидера высок, но блокируется страхом и сравнением себя с другими. «Якорь» для отряда — единственный, кто способен трезво оценить ситуацию в хаосе боя. Требует жесткого руководства, которое заставит его поверить в собственную компетентность.» Дойдя до последней графы, Эва задумалась. Вот только… С ним могут быть проблемы. Жан молчать не станет, если прижмут. У него есть внутреннее чувство «правильности», какой-то странный компас, который его ведет. В этом и проблема. «Склонен к…» К чему? Думать своей головой? «Склонен к…» Ладно, потом допишу. Кто там дальше? Убрав папку с делом Жана под папку с делом Леви, Лоренс открыла следующую. «Арлерт, Армин». Пальцы замерли, когда глаза зацепились за имя. Она заставила себя выдохнуть, отгоняя непрошеное чувство. Это просто работа. Он — самый ценный актив, и самый хрупкий. Моя задача — оценить риски. Не более.

__________

— Многие считают тебя героем, Армин, — Эва сделала паузу. — А ты? Ты себя кем считаешь? Или ты до сих пор тот мальчик, которого били в переулках, и просто ждешь, когда все поймут, что капитан Леви совершил чудовищную ошибку? Фигура напротив оставалась пугающе статичной. Арлерт сидел прямо, плотно прижав ладони к коленям, словно пытался зафиксировать тело в одной точке и не дать ему рассыпаться. Кровь отлила от его лица, кожа приобрела серый, почти пепельный оттенок, напоминающий старую побелку. — Я солдат Разведкорпуса, — ответ прозвучал тихо, но четко, словно заученная фраза. — И носитель силы Колоссального титана. Моя единственная задача — приносить пользу человечеству. — Приносить пользу, — Лоренс медленно повторила фразу, ощущая, как слово «пользу» оседает на языке горьким, неприятным осадком. — Ты жив, Армин. А командор Эрвин — мертв. Это простой, сухой факт, который нельзя изменить. Но ты ведь не просто выжил. Ты занял его место. Ты украл у человечества его главную надежду, его стратега, его лидера. Ты носишь в себе его жизнь, его шанс, который он не получил. Чувствуешь тяжесть украденного? Откинувшись на спинку кресла, она позволила кожаной обивке принять на себя вес тела. Взгляд соскользнул с макушки мальчишки и замер на пляшущих рыжих отблесках в камине. Тени от пламени метались по стенам, искажая углы комнаты и вычерчивая на лице Эвы резкие, ломаные линии. Она намеренно удерживала взгляд подальше от сидящего напротив Армина, не давая себе возможности заметить, как тот до побелевших пятен кусает нижнюю губу и как судорожно сжимаются его пальцы. Жалость толкнулась в ребра — мерзкое, склизкое чувство, которое Эва ненавидела больше всего. Неправильное, непрофессиональное и опасное. Да, вскрытие чужой боли являлось необходимостью, единственным способом заставить показать свои скрытые реакции, и, по возможности, заставить двигаться дальше. Но от осознания этого легче не становилось. — Это был выбор капитана Леви, — голос Арлерта оставался ровным, но в нем появились едва уловимые, звенящие нотки напряжения. Он не отрицает. Думает, что Леви выбрал его из-за пользы? Что за чушь? Леви не идиот. Если он дал сыворотку именно Армину, значит… Эрвин ему что-то сказал? Сам дал такое наставление? М-да, без его ответов все равно остаются дыры во всем этом. Но для Армина сейчас главный груз — не польза, а вина. Нужно надавить на нее. Затолкать эту сраную жалость подальше и делать свою работу. — О, несомненно. Выбор, за который часть корпуса теперь его ненавидит. А тебя — презирает, — безжалостно бросила Эва, искоса заметив, как его губы поджались, а взгляд упал на собственные ладони. — Ты видишь, как они смотрят? Солдаты, ветераны, даже новобранцы. Каждый их взгляд, каждый шепот за спиной говорит одно: «Почему он? Почему сопляк, а не командор?». Ты ведь это чувствуешь. И знаешь, что самое ужасное, Армин? В глубине души ты с ними согласен. В кабинете стало слишком тихо, словно Армин замер настолько, что перестал дышать. Это неестественное безмолвие заставило Лоренс наконец развернуть голову в его сторону. Лучше бы она продолжала смотреть на огонь. То хрупкое подобие спокойствия, которое он пытался демонстрировать, дало трещину. Да и было ли оно когда-либо настоящим? В этом Эва сильно сомневалась. В глубине его больших, слишком осознанных и взрослых для юного лица глаз что-то надломилось и потемнело, словно погас последний уголек. — Это неправда, — прошелестел Армин. — Это единственная правда, которая у тебя есть, — прозвучало в ответ, и Эва снова насильно отвела глаза, не позволяя себе прилипнуть к этому печальному, искаженному внутренней борьбой лицу. — Ты каждый день просыпаешься с мыслью, что ты — подделка. Дешевая замена. Ты пытаешься думать, как бы подумал он. Поступить, как бы поступил он. Но ты — не он. И никогда им не будешь. Ты просто мальчик, который по ошибке занял чужое место. — Нет… я... — шепот едва преодолел расстояние между ними, мгновенно растворяясь в треске дров. Тон Эвы стал ядовитым, в нем прорезалась злая, колючая нота. Она злилась не на него — на саму себя, на ту крошечную, предательскую слабость, что продолжала ныть где-то под сердцем. Это заставляло ее бить точнее и больнее. Нужно давить. Сильнее. — Ты боишься каждого своего решения, потому что знаешь, что он принял бы лучшее! — голос ее стал громче и резче. — Ты боишься каждого взгляда, потому что знаешь, что они правы! Ты — ходячая ошибка, Армин! И все это знают, потому что… Всхлип. Проклятый, сдавленный всхлип, прорвавшийся сквозь сжатые зубы, заставил ее резко оборвать фразу на полуслове. Пальцы, до этого с силой сжимавшие край столешницы, медленно расслабились, оставляя на дереве влажные отпечатки. Она сломала его. Так просто… Это было не похоже на срыв Конни. Армин не кричал. Он просто задохнулся. Плечи начали ритмично подрагивать под тонким слоем хлопка. Голова опустилась максимально низко, так что пряди светлых волос полностью закрыли лицо. На отполированную поверхность стола, прямо рядом с его дрожащим кулаком, упала крупная капля, мгновенно расплываясь темным пятном. За ней последовала вторая. Он сотрясался всем телом, беззвучно, выталкивая из себя тупую агонию. — Я… ошибка, — прошептал он сквозь прерывистые, захлебывающиеся рыдания. — Я ходячая ошибка… Каждый их взгляд… я знаю. Я должен был сгореть там. Так было бы правильно… Это был мой план, я посвятил свое сердце, сдержал клятву и… Лицо Армина резко вскинулось. На искаженных чертах, блестящих от влаги, проступило месиво из отчаяния и такой всепоглощающей, самоуничтожающей ненависти, что у Эвы впервые за долгие годы практики в основании горла запульсировал тяжелый, горячий ком, не давая сделать полноценный вдох. Что происходит? Почему мне вдруг стало… Ему больно, а у меня перед глазами все плывет. Какого черта, а? Взгляд ее утонул в его покрасневших глазах, полных немой, недетской боли, и весь ее выстроенный за года цинизм, вся броня из сарказма и профессиональной отстраненности начали трещать и осыпаться, как та штукатурка от удара Конни. Перед ней сидел не солдат и не тот, в ком живет сила Колоссального. В дрожащем свете лампы отчетливо проступила фигура ребенка, которого долго убеждали в отсутствии права на жизнь, и который, наконец, окончательно сдался перед этой ложью. И тогда, подчиняясь внезапному, необъяснимому импульсу, который она не могла ни проанализировать, ни остановить, Эва совершила то, чего не позволяла себе никогда. Даже, блять, не думай об этом… Не смей! Но тело уже не слушалось, поднимаясь с кресла. Пришлось обойти массивную столешницу, почти не чувствуя контакта подошв с полом, словно пространство между ними внезапно лишилось плотности. Рациональная часть сознания, привыкшая анатомировать чужие эмоции, билась в истерике, выплевывая предупреждения о нарушении протокола и профессиональном крахе. Но ноги продолжали движение, приблизившись к сотрясающейся в беззвучных рыданиях фигуре. Руки потянулись вперед, и она неуклюже, почти с грубоватой резкостью, обхватила белокурую голову руками, затем притянула к себе. Никаких ласковых движений, никаких поглаживаний по волосам или дежурных фраз. Эва просто стояла неподвижно, зафиксировав его в этом объятии, позволяя ему уткнуться лицом в свой живот. Ткань рубашки мгновенно стала влажной и горячей, прилипая к коже; судорожные толчки его дыхания отдавались в ее собственном теле, сбивая ритм сердца. Ее собственный мир накренился, теряя привычную опору. Пока одна часть Эвы фиксировала это как катастрофическую ошибку, другая — доселе молчавшая и запертая под слоями цинизма — просто держала этого мальчика. Где-то под ребрами начало разрастаться странное, пугающее тепло, от которого становилось физически тесно в груди. «Ты искалечишь его…» — голос отца, пропитанный застарелой горечью и алкоголем, пронесся в сознании коротким импульсом. Пусть эти слова были о Леви, но почему-то именно они гудели внутри. Пальцы Армина судорожно, до боли впились в ткань рубашки на ее спине. Он цеплялся за нее с той отчаянной силой, с какой хватаются за единственный обломок посреди открытого моря. — Армин… — собственный голос прозвучал непривычно тихо, хрипловато, и Эва сама его не узнала. — Как ты решился тогда? Сгореть заживо. Чтобы отвлечь Бертольда. О чем ты думал в тот момент? В ответ последовало неразборчивое, влажное бормотание прямо в живот. Мокрые, липкие от пота и слез пряди светлых волос прижались к хлопку, и Эва почувствовала, как ее собственные ладони, лежащие на его затылке, мелко и ритмично вибрируют в такт его дрожи. — Что? — пришлось переспросить, так как звук почти полностью поглотила ткань. Голова Арлерта чуть приподнялась, но он так и не отстранился, продолжая искать опору. — Я… я должен был… — слова вырывались сдавленно, с паузами на прерывистые всхлипы. — Это был… единственный способ… быть полезным… в последний раз… Я думал… что наконец-то… моя жизнь… будет чего-то стоить… В этот момент пришло окончательное понимание. Арлерт не шел на смерть как герой из глупых столичных баллад. Он двигался навстречу огню, как к единственному доказательству своего права на существование в мире, где слабым нет места. Он поставил на кон все, искренне считая, что не ставит ничего ценного. В этом жесте отсутствовал пафос — только тихая, чудовищная логика человека, раздавленного убежденностью в собственной никчемности. Осознание этого заставило пальцы на затылке мальчишки сжаться крепче. Эва ощутила, как внутри, вместо привычного холода, вскипает странная, новая уверенность. Она плотнее обхватила Армина, чувствуя, как его слезы продолжают напитывать ткань горячей влагой. — Ты самый храбрый из всех, кого я знаю, Армин. И одновременно — самый большой идиот. Твоя жизнь стоила всего и до того дня на стене. Слушай меня внимательно, — она чуть отстранилась, чтобы зафиксировать его лицо, но рук не убрала. — Нет правильного или неправильного выбора. Я говорила это твоим друзьям, скажу и тебе. Никто не знает, что было бы, выживи Эрвин. Никто. И нет смысла думать об этом. Есть только это мгновение. Есть ты. И ты здесь нужен. Слышишь? Ты нужен. Эва не знала, откуда взялись эти слова. Откуда взялось это чувство — не жалость, нет, а какая-то яростная, почти заботливая потребность защитить. Она, которая всю жизнь препарировала чужие души, впервые столкнулась с чем-то, что не поддавалось анализу. С чистотой самопожертвования, основанного не на героизме, а на глубочайшей ненависти к себе. И это было так парадоксально, так неправильно и так… прекрасно, что ее логика дала сбой.

_________

Вспомнить последовательность событий после его ухода не получалось. Оставались лишь разрозненные ощущения: как долго пришлось потом неподвижно сидеть в кабинете, в абсолютной тишине, пока за окном окончательно сгущались сумерки. Взгляд никак не мог оторваться от темного, расплывчатого пятна на светлой ткани рубашки, чуть ниже груди. Пятна, которое медленно высыхало, но все еще отдавало прохладной влагой при прикосновении. И дрожь — мелкая, предательская дрожь в пальцах, которую не удавалось унять, даже крепко сцепив руки. «Имя: Армин Арлерт. Звание: Солдат Разведкорпуса. Носитель силы Колоссального титана. Причина душевного расстройства: Острое ощущение собственной нелегитимности. Вина выжившего, спаянная с фактом гибели командора Смита. Хроническое отрицание своего права на существование, маскируемое под готовность к самопожертвованию. Каждая секунда жизни воспринимается им как долг, который невозможно оплатить. Наблюдение: Обладает выдающейся способностью к анализу, но использует интеллект как инструмент для самобичевания. Склонен к полному растворению в интересах других, считая собственную жизнь лишь разменной монетой. Поведение: Внешне спокоен и исполнителен, но под этой оболочкой скрыто предельное напряжение. В моменты эмоционального давления склонен к потере ритма дыхания и диссоциации. Не ищет защиты, так как убежден в своей виновности перед миром. Уязвимости: Убежденность в том, что он — «трагическая ошибка». Парализующий страх оказаться бесполезным. Легко поддается манипуляциям. Заключение: Находящийся в состоянии нервного истощения. Способен на запредельный героизм, если убедит себя, что его смерть принесет пользу. Взяв в руки привычное, отполированное временем перо, Эва замерла над бланком. Черт! «В надзоре не нуждается. Признаков нелояльности командованию не выявлено.» Она с силой захлопнула папку, и звук удара картона о дерево эхом разлетелся по стеллажам. Кончиками пальцев она нащупала следующую цель. «Форстер, Флок».

__________

Дверь поддалась без предупредительного стука, пропуская внутрь поток холодного воздуха из коридора. Переступив порог, Флок направился прямо к стулу напротив ее рабочего стола, уселся, и нарочито небрежно откинулся назад, закидывая ногу на ногу. Его внимание лениво скользнуло по заваленной бумагами столешнице, задержалось на стопке книг в кожаных переплетах и вернулось к лицу Лоренс. Уголок его рта дернулся вверх, застыв в кривой, лишенной тепла усмешке. Спешить не было смысла. Эва сохраняла полную неподвижность, молча наблюдая, как взгляд его искрящихся глаз скользит по ее столу, по книгам, по ее рукам. Она позволила ему закончить свой дилетантский анализ. — Флох Форстер, — наконец прозвучал ее ровный и лишенный каких-либо оттенков, кроме официальной холодности, голос. — Солдат, который счел возможным оспорить решение капитана Леви. Для подобного требуются либо исключительные умственные способности, либо невероятная, граничащая с глупостью наглость. Что движет тобой? Короткий смешок прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — А вы, я погляжу, из породы тех, кто предпочитает прятаться за канцелярской пылью и чернильными пятнами, воображая, будто понимает устройство этого мира. — Форстер подался вперед, и дерево столешницы глухо застонало под нажимом его локтей. Кожа на его скулах натянулась. — Вас не было на той крыше. Вы не чувствовали запах паленого мяса и не видели секундное замешательство в действиях капитана. Он просто дал слабину. Поддался эмоциям. Я же находился там и фиксировал каждое мгновение. Личная привязанность сожгла последнюю надежду человечества. Называйте это наглостью, если вам так удобнее, а для меня это — голая правда. И я, в отличие от остальных, не намерен ее замалчивать. — Правда? — Эва позволила мышцам лица расслабиться в едва заметном, ядовитом подобии улыбки. — Какая удобная позиция. Все, кто с тобой не согласен, просто «не понимают». Это освобождает от необходимости доказывать свою точку зрения. — Мне не нужно ничего доказывать, — тон Форстера стал резче, а грудная клетка начала ходить ходуном, натужно выталкивая воздух. — Истина не нуждается в доказательствах. Она просто есть. Капитан — предатель. Он выбрал бесполезного нытика вместо единственного человека, который мог нас спасти! — Или истина в том, — парировала Эва, — что мальчик, который замер от страха под камнями, пока его не пнул капитан, теперь пытается задним числом оправдать свой ужас великой идеей? Легко судить о чужих «чувствах», когда сам способен только на страх. — Страх? — он рассмеялся, но смех был резким, лающим. — Конечно, мне было страшно! А вам, аналитик, когда-нибудь было страшно? Или вы только наблюдаете за чужой болью из своего уютного кабинета? Вы сидите здесь по милости Закклая, без звания, без единого шрама, но с властью над всеми нами. Вы смотрите на нас, как на насекомых под стеклом. Вот этот сломался, а этот — нет. Внимание Флока сосредоточилось на ее лице с пугающей, неподвижной интенсивностью. И Эва чувствовала, как он пытается проделать с ней то же, что и она с ним. — И я начинаю понимать, каких насекомых вы предпочитаете, — слова вылетали медленно, почти лениво, приобретая вязкую, вкрадчивую интонацию. — Тех, что послабее. Вы ведь возитесь с Арлертом, да? Мальчик, который должен был сгореть, но его спасли по ошибке. И с капитаном Леви, который из-за своей привязанности к этому слабаку совершил предательство. Вам по душе сломленные, Эва? Вы изучаете слабаков. Возможно, на их фоне вы чувствуете себя значимее? Ох… решил, что умнее всех, все понимает и видит? Смешно. Медленно, без малейшей спешки, Эва поднялась со своего места. Движения ее оставались плавными, размеренными, когда она начала обходить стол, приближаясь к нему. — Слабаков? — Лоренс остановилась в двух шагах от него, поправляя манжету на левом запястье. — О, нет. Я изучаю ошибки. А главная ошибка последних недель — это ты. Ты приволок с поля боя свою сентиментальную праведность и заставил всех расплачиваться за нее. Армин мучается виной. Капитан несет на себе клеймо предателя. Разведкорпус расколот. Все это — цена твоего решения. Твоего желания придать своей случайной жизни великий смысл. Шаги по комнате затихли прямо за его спиной. Эва наклонилась, почти касаясь подбородком его плеча. — Вы пытаетесь меня спровоцировать, — сказал Флок, глядя перед собой. — Я пытаюсь понять, — шепот прозвучал прямо у его уха, и он дернулся всем телом, словно получив легкий удар. — Я пытаюсь понять, почему ты так одержим чужой слабостью. Может, потому что она напоминает тебе о твоей собственной? О том, как ты лежал на земле, зажав уши, и молился, чтобы все поскорее закончилось? М-м-м… бедный маленький мальчик. Небось мамочку звал, а? Резко вскочив, Флок развернулся к Эве всем корпусом. Теперь между ними оставалось не больше шага. Лицо его исказилось, теряя остатки напускного спокойствия, кожа на скулах побагровела, а дыхание стало шумным и рваным. — Не смейте! Вы не имеете права! — Я имею любое право, которое сочту нужным, — Лоренс не сдвинулась ни на миллиметр, фиксируя его ярость с тем же бесстрастием, с каким изучала чернильные пятна на отчетах. — Ты прав, меня там не было. Но я пропустила через себя каждый рапорт. И я умею видеть то, что осталось между строк. Передо мной мальчик, который испугался настолько, что готов был уверовать во что угодно. В дьявола, в мессию, в великую жертву… В любой бред, лишь бы не признавать очевидного: ты уцелел случайно. Тебе просто повезло. — Это не была удача! Это был осознанный выбор! — в его груди что-то натужно засипело, а ноздри начали раздуваться в такт пульсу. — Чей? — Эва медленно провела кончиком указательного пальца по своему плечу, стряхивая невидимую пылинку. — Эрвина? Или твой? Признай, ты выжил, потому что умеешь пригибаться ниже остальных. Как насекомое, способное забиться в любую щель. Ты выжил, притащил полумертвое тело командора и заставил капитана делать этот выбор. Ты упиваешься своей ролью «вершителя» судеб, Флок. Но ты лишь деталь. Крошечная шестеренка, запустившая большой и уродливый механизм. Кулаки Форстера мелко вибрировали у самых бедер, а пальцы впивались в ладони так, словно он боролся с чем-то внутри себя. Внутри возникло странное, жадное чувство — почти физическая потребность увидеть миг, когда вся эта бредовая идеология окончательно рассыплется под весом примитивного желания насилия. Действительно нанести удар он бы не смог, но Эве до жути было любопытно, какой именно путь выберет эта накопленная энергия: взорвется ли она наружу или обратится внутрь, в саморазрушение. — Что, ударишь меня? — тихо, почти с ласковой интонацией спросила она. — Давай. Продемонстрируй свою силу. Покажи, как именно ты решаешь возникающие проблемы. Ну давай, сделай уже что-нибудь… Форстер застыл, словно наткнулся на невидимую преграду. Дыхание его постепенно выравнивалось, становясь тяжелым и размеренным. На его губах медленно начала расплываться новая усмешка — надрывная и злая. — Нет. К чему это? Вы сами себя уничтожите. Вы, со своей «человечностью». Со своей любовью к сломленным. Вы возитесь с ними, как с больными щенками, и думаете, что это делает вас лучше. А на самом деле вы просто боитесь сильных. Таких, как Эрвин. И таких, как я. Уголки губ едва заметно дернулись, складываясь в линию, которую при очень сильном желании можно было бы принять за улыбку. Человечность… вот так комплимент. Нелепая, почти детская убежденность Форстера в ее «человечности» вызывала лишь сухое, зудящее чувство где-то в районе солнечного сплетения. Его прямолинейность, замешанная на подростковой категоричности, казалась почти трогательной в своей наивности. Он видел в ней нечто вроде санитара души, тянущегося к ущербным, чтобы потешить собственное эго. Забавно… И безнадежно грустно одновременно. Если это и вправду предел его понимания, то он не видел ровным счетом ничего дальше кончика собственного вздернутого носа. Взгляд ее продолжал изучать лицо напротив — эти прищуренные, карие глаза, в которых словно бушевала внутренняя буря мыслей. Словно они оба участвовали в некой игре, и теперь настала ее очередь ходить, но вместо действия она лишь сохраняла молчание. — Почему вы так смотрите? — вопрос сорвался с его губ прежде, чем Форстер успел его обдумать, разрушив хрупкое равновесие. — Да так, ничего особенного, — усмехнулась Эва в ответ, не меняя выражения. Подошва сапог Форстера шаркнула, когда он навис над Эвой, окончательно стирая границы личного пространства. От него тянуло не человеческим теплом, а слабо уловимой гарью и застоявшимся дымом крепкого самосада. И еще чем-то, что вызвало смутную ассоциацию… какая-то горькая, дикая трава. Эва едва не фыркнула, вспомнив, что и сама часто жует мятную веточку, пытаясь перебить запах сигарет. — Вы ведь даже не понимаете, что происходит, да? — прошипел он ей в лицо. — Пока вы тут играете в свои игры, мир катится в ад. И когда он окончательно туда рухнет, понадобятся не аналитики. Понадобятся солдаты, готовые убивать без сомнений. Без ваших сраных разговоров. Линии на лице Эвы разгладились. Она воспринимала эти выпады без тени раздражения, не принимая ни одного слова на свой личный счет. Для нее Форстер превратился в еще одну жертву той бойни, чья агрессия служила единственным способом склеить рассыпающуюся реальность. В ее позе проступила странная, почти мягкая снисходительность к этому человеку, чьи внутренние повреждения оказались куда серьезнее, чем у многих других выживших. — Ты действительно вообразил себя исключительным? — пальцы Эвы медленно обвели контур пуговицы на собственном манжете. — Что я увижу что-то, чего нет в других. Но этого не произошло… Какая досада. Короткий, почти презрительный звук вырвался у него из груди. С вызывающей, нарочитой бесцеремонностью рука Флока поднялась и потянулась к ее лицу. Пальцы его сомкнулись не на коже, а на тонком металле свободно висящей серьги в ее мочке уха. Металлическая дужка натянулась, слегка оттягивая мочку, но Лоренс даже не дрогнула, продолжая сохранять полную неподвижность и следить за мельчайшими изменениями в его мимике. — Сломать меня не получится, Эва. По той простой причине, что во мне уже нечего ломать. — мышцы на его шее напряглись и проступили твердыми жгутами под кожей, словно каждое произнесенное слово давалось с физическим усилием. Все еще удерживая кончик серьги, он, кажется, и не собирался отпускать ее, но и не тянул сильнее; подушечки лишь слегка надавливали на холодный металл. Брови его медленно сдвинулись, образуя глубокую вертикальную складку на переносице, а взгляд, прежде прямой и вызывающий, на мгновение дрогнул и ушёл куда-то в сторону, зацепившись за темный угол комнаты. — Я видел смерть. Я лежал среди мертвецов. И я знаю, что нужно этому… жестокому, гадкому миру. Ему нужен не хороший мальчик, который будет всех жалеть… А я… Я был трусом, который почему-то подумал что и он может пригодиться. Но тогда мне и в голову не пришло, что все обернется так и свою жизнь придется отдать за такой бесценок. Хотя, если подумать, большинство солдат расстаются с ней именно так. Почему я решил, что хоть чем-то от них отличаюсь? — горькая усмешка отпечаталась на его губах и его глаза снова прикипели к лицу напротив. — И вот я здесь. Все еще жив. И я выжил как трус, Эва. Я это знаю. Но ради погибших товарищей… я больше не буду таким. Я должен быть тем, кто не будет колебаться. Тем, кто не выберет друга вместо победы. Эрвин Смит был таким. И если он не смог довести дело до конца, значит, им станет кто-то другой. Медленно, словно нехотя, Флок отстранился. Дистанция между ними снова увеличилась на шаг, и воздух в пространстве, где секунду назад царило почти осязаемое напряжение, снова начал двигаться. Уголки его губ дрогнули и потянулись вверх, сложившись в улыбку — но не прежнюю, дерзкую и вызывающую, а какую-то скомканную, уставшую, лишенную всякого блеска. Казалось, это выражение съехало на его лицо само по себе, без его участия. Глубокий, шумный выдох вырвался из его груди, больше похожий на стон усталости, чем на вздох. Развернувшись, он направился к двери. — Мы не закончили, — прозвучало у него за спиной. Эва бросила эти слова скорее из обязанности, чем из реального желания продолжать. Флок не остановился, не обернулся. — Значит, есть повод встретиться снова, — отозвался он через плечо, и в его тоне снова мелькнул привычный, легкий налет высокомерия, но теперь он звучал пусто. Он толкнул дверь, переступил порог и вышел, не закрывая ее за собой. Створка медленно захлопнулась сама собой.

__________

«Имя: Флок Форстер. Звание: Солдат Разведкорпуса. Причина душевного расстройства: Резкая перемена нрава после столкновения с неизбежной смертью. Пытается полностью искоренить в себе остатки страха, подменяя его фанатичной верой в жестокую необходимость. Подавленное чувство собственного бессилия замещено потребностью в вожде, способном на любые жертвы. Наблюдение: Убежден в своей правоте до крайности. Делит мир на черное и белое, не допуская сомнений. Любое проявление сострадания воспринимает как слабость, грозящую гибелью всему народу. Поведение: Держится вызывающе, намеренно нарушает границы. Мышцы тела постоянно находятся в напряжении. Уязвимости: Память о минутах парализующего ужаса под камнями. Острая нужда в лидере, на которого можно переложить ответственность. Болезненно воспринимает, когда его слова не принимают всерьез. Заключение: Крепок в своей решимости. Является полезным инструментом для дел, требующих отсутствия жалости. Служит опорой для объединения солдат.» Чернила уже касались бумаги, готовые вывести следующую фразу. Да чтоб тебя! Стоит ли сдавать этого баламута? Да Закклай в жизни не поверит, что Флок полностью лоялен. Особенно после его выходки в зале… «Есть признаки…» В памяти всплыл нелепый, страшный образ: тот монарх с трубкой в заднице. Эва скривилась и мотнула головой, быстро зачеркивая написанное. «Есть признаки…» «При наличии четких приказов и твердой руки командования опасности для внутреннего порядка не представляет.» В приоткрытую дверь кабинета, без стука, втиснулась Ханджи. Она застыла на пороге, поправляя очки, которые сползли на кончик носа. — Эй, ты идешь? — ее голос прозвучал чуть громче обычного. — Награждение скоро начнется. Все уже собрались.