Очищенные кровью

Многоголосый гул, отражаясь от высоких сводов зала, настойчиво давил на барабанные перепонки. Находиться здесь — все равно что засунуть голову в растревоженный улей. Столбы света из высоких окон не грели, только подсвечивали раздражающие лица и режущую глаз чистоту парадных мундиров. Розы, Единороги, остатки тех, кто носил Крылья Свободы — все смешалось в одну пеструю, тошнотворную кашу. Прислонившись к массивной мраморной колонне, Леви ощущал, как холод камня просачивается сквозь ткань, остужая лопатки. Вокруг него образовалась своеобразная зона отчуждения — санитарный кордон, который никто не решался нарушить. И слава стенам. Стоять в толпе, чувствовать чужие локти и вдыхать запах дешевого парфюма вперемешку с перегаром было выше его сил. Руки привычно скрестились на груди, пальцы впились в рукава, создавая необходимый каркас жесткости. Стервятники. Слетелись не память почтить, а поклевать остатки Разведкорпуса… Плевать им на тех, кто остался гнить в поле, размазанный по траве и камням. Их волнует только одно — отсутствие Эрвина. Капитан скользнул по залу тяжелым, уставшим взглядом. Привычка контролировать периметр никуда не делась — он фиксировал знакомые макушки в толпе. Армин, перехватив его внимание, дернулся было в сторону колонны, но Леви едва заметно качнул головой, пресекая любые попытки сблизиться. И это, как ни странно, сработало. Двинувшись взглядом дальше, он наткнулся на фигуру, которая чувствовала себя в этом террариуме пугающе органично: у самого эпицентра власти, рядом с Закклаем, стояла Эва. На ней была та же форма, что и на слушании — обычный темно-зеленый мундир высшего штаба, без знаков отличия корпусов. Жесткая ткань сидела на ней идеально, но Леви все равно поморщился. В его памяти Эва слишком прочно срослась с образом «соседки» в растянутом свитере или мятой белой рубашке, с пучком на голове и кипой книг в руках. Она что-то говорила главнокомандующему, и по тому, как резко двигались ее губы, по напряженной шее и злому прищуру становилось ясно — она не любезничает. Закклай слушал ее с ленивым, сытым видом, сцепив пальцы в замок, но Эва выглядела так, словно готова была в любой момент вцепиться ему в глотку. Неподалеку обнаружилась и Ханджи. Она стояла ровно, держа спину с той самой командирской выправкой, которую так старательно на себя натягивала последние дни. Дот Пиксис что-то говорил ей, наклонившись к уху, и Зоэ слушала его спокойно, не выдавая ни усталости, ни раздражения, лишь изредка кивая в ответ. Сбоку, нарушая статичность картины, от общей массы отделилась фигура в форме Военной полиции. Леви чуть развернул корпус, подставляя левое ухо под поток звуков, чтобы вычленить нужный ритм шагов и обрывки разговора. — Привет, герои наших стен, — бросила Хитч Дрейс, останавливаясь прямо перед Жаном и Флоком. Уголки ее губ дернулись вверх, пытаясь изобразить дежурную столичную легкость, но мышцы лица не слушались, сползая обратно в нейтральное положение. Жан, до этого момента с навязчивым, почти болезненным усердием разглаживавший воображаемую складку на собственном воротнике, замер на месте. Рука его медленно опустилась вдоль тела, а лицо вытянулось и побледнело. — Хитч? Ты тоже пришла? Да все пришли, идиот. Это же обязательное мероприятие. Не пришел — не выказал должного уважения к павшим. Нравится или нет, но командиры гнали сюда всех для видимости сплоченности, хоть подразделения и ненавидят друг друга. Леви едва заметно закатил глаза, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение от бессмысленности происходящего. — Марло… до конца держался храбро, — наконец сказал Жан. Взгляд его потускневших глаз так и не нашел собеседницу, зацепившись за чье-то плечо в толпе. Он подбирал слова осторожно, нащупывая безопасную почву. Стандартная фраза. Ритуальная ложь, которую принято говорить близким и друзьям, чтобы у них осталась хоть какая-то опора, позволяющая спать по ночам. Плечи Хитч опустились под тяжестью этого подтверждения. Она замерла, изучая носки своих начищенных сапог. — Да… — выдох получился надломленным. Заметив, как она сжалась, Жан протянул руку и тяжело, с нажимом хлопнул Флока по плечу, призывая того к поддержке. — Ведь так, Флок? Расскажи ей. Ох, Кирштейн… Зря ты это затеял. Ты пытаешься играть в благородство, но забываешь, с кем стоишь рядом. Этот парень видел ад не со стен, он варился в нем. У него нет фильтра для твоих светских реверансов. — Да, — губы Флока плотно сжались на короткое мгновение, словно он что-то вспоминал или перебирал в памяти нужные слова. — Марло Фройтенберг был таким же новобранцем, как и остальные, но умел вернуть своим товарищам боевой дух. Положение было отчаянным… Слишком мягкое слово для мясорубки. «Отчаянное»… Это когда есть хоть какой-то шанс. Там шансов не было. Но девчонке из полиции необязательно знать детали того, как именно ломаются кости под ударами камней. -…Разведкорпус оказался на краю гибели. Когда почти все обезумели от страха… Ладонь Леви, скрытая под локтем другой руки, незаметно сжалась в кулак так, что коротко остриженные ногти впились в кожу, оставляя вмятины. Но не больше тебя. Хотя, не мне тебя судить… — …Он один вселял в нас смелость. — Да? — голова Хитч вскинулась. В приподнятых бровях и приоткрытом рте читалось не недоверие, а жажда. Потребность получить подтверждение — слова, знаки, которые превратили бы гибель Марло из бессмысленной трагедии в осмысленную жертву, имевшую великую цель. — Он был невероятным человеком! — слова вырвались у Флока резко, почти взрывно, и в его голосе вдруг проступили живые, болезненные трещины. Взгляд его впился прямо в лицо девушки с неестественной, почти пугающей интенсивностью. — Знаю… — выдохнула Хитч, и губы ее дрогнули, сложившись в слабую, кривую складку, которую сложно назвать улыбкой. — Наверное, именно поэтому он и не стал меня тогда слушать. Флок замолчал. Наблюдая со стороны, Леви видел, как меняется лицо Форстера. Та жесткая, высеченная из камня маска, которая держалась до этого момента, на мгновение дрогнула и сползла, обнажив под собой что-то другое — детское, растерянное и глубоко, до самой основы, травмированное. — Но в самом конце… — тихо, почти беззвучно проговорил Флок, и голос его сорвался на шепот, едва различимый в общем гуле зала. — Наверняка он жалел, что пошел с нами. Что ты… Тц. Заткнулся бы ты. Правду здесь никто не ждет, а уж такую — тем более. Услышав это, Хитч дернулась всем телом назад, словно получила невидимую, но ощутимую пощечину. Глаза ее широко распахнулись, в них заплескалась смесь неверия и чистого, животного ужаса. Простые, но жестокие слова одним махом разрушили тот хрупкий, героический фасад, который она так старательно выстраивала в своем сознании все эти дни. Она судорожно, со свистом втянула воздух носом и резко отвернулась, пряча искаженное гримасой лицо: — Я… Увидимся позже. Зовите, если будет что-то интересное. Быстрыми, почти бегущими шагами, Хитч направилась прочь, лавируя между группами гостей, лишь бы оказаться как можно дальше от этой невыносимой, чертовой правды. — Эй! — резко выдохнул Жан, хватая Флока за рукав. — Зачем ты ей это сказал? И мне интересно. Зачем, а? Флок не пытался высвободиться. Его остекленевший взгляд застыл, сфокусировавшись на какой-то невидимой точке на пыльном полу, словно он все еще видел тот самый момент — последние секунды Марло и те изувеченные остатки солдат в грязи Шиганшины. Да и, возможно, весь тот день целиком, во всей кровавой полноте. Пальцы его второй руки мелко дрожали, но он сжал их в кулак, подавляя реакцию тела. — Зачем? — переспросил он, медленно обведя взглядом их небольшую, замкнувшуюся группу. — Потому что кто-то должен был, наконец, сказать правду! Глаза Форстера остановились на Армине. Тот, словно не выдержав немого обвинения, опустил голову вниз. — Я знаю, ты отчаянно пытался тогда вернуть к жизни командора… — слова Арлерта прозвучали невнятно, как если бы он сам пытался затолкнуть их обратно в глотку, и Леви физически ощутил на языке знакомую, едкую горечь раздражения от этой избитой темы. Линии на лице Флока мгновенно заострились, превращая его в подобие восковой фигуры. — Конечно, — он сделал широкий, намеренно тяжелый шаг, сокращая дистанцию так, что между ним и Армином осталось крайне мало воздуха, пропитанного чужим парфюмом. — Командующий больше заслуживал инъекции. И так считаю не только я. А все вокруг. Любой кто прочитал доклад об операции… — он запнулся, словно в самом деле усомнившись в собственных словах, но затем твердо продолжил, — спросил себя «почему не Эрвин?». Леви застыл, превратившись в часть колонны за его спиной. Желание вмешаться, оттолкнуть сопляка и прекратить этот цирк жгло изнутри, но он заставил себя остаться на месте. Защищать Армина сейчас означало лишь лишний раз подчеркнуть его беспомощность, выставить его слабым звеном, нуждающимся в опеке. Но делать этого и не пришлось. Вместо него вперед шагнул Эрен. — Да разве ты хоть что-то знаешь об Армине? — слова вырвались у него резко, почти с вызовом. — А, Флок? — Нет, не знаю, — тон остался пугающе ровным, лишенным всякой эмоциональной окраски, что только подчеркивало пропасть между ними. — Я же с ним не особо ладил. И не рос вместе. Но я понимаю почему выбрали Армина. Правда что ли? Что же ты там понимаешь, а? — Вы двое, как и капитан Леви, поддались эмоциям. И решили присвоить инъекцию себе, а не распорядиться ей рационально. Потому что вы не смогли отбросить то, что вам дорого. Внутри что-то болезненно сжалось, перехватывая дыхание. Перед глазами поплыли пятна, складываясь в очертания залитой кровью крыши, взмах руки Эрвина и тот последний, едва слышный выдох. В памяти зазвучал не голос — а само ощущение того момента, когда пришлось отпускать. Тяжесть в груди стала почти физической, но Леви лишь глубже засунул руки в карманы, пряча подрагивающие пальцы. Эрвин… Знал бы этот рыжий кретин, что значит терять то, что тебе действительно дорого. Хотя… я даже ему этого не пожелал бы. Не знаю, что Эва с ним там делает, но теперь у него рот вообще не закрывается. — …Флок… — прошипел Эрен, делая резкий шаг вперед, подбираясь вплотную к нему. — Не пора ли тебе заткнуться? Впервые за все это время Леви почувствовал странное, почти родственное единение с этим импульсивным смертником. — Эрен, — Флок не отступил ни на шаг. Его глаза оставались неподвижными, застывшими на одной точке где-то на переносице Йегера, словно он видел не лицо, а некий абстрактный объект, требующий анализа. — Я даже не сомневаюсь, что ты в любом споре считаешь себя правым. Поэтому и упирался до самого конца, как избалованный ребенок. Кулак наполовину сформировался для удара, но, как это происходило уже множество раз раньше, Эрена остановила Микаса. Ее ладонь легла на плечо не резко, но твердо, гася импульс еще до того, как он превратился в действие. — Эрен, хватит. Оставь его. Флок перевел внимание на нее, и на его губах проступило подобие кривой, лишенной тепла усмешки. — А вот ты, Микаса, повела себя трезво. И все-таки смогла смириться с потерей. Уголки губ Армина дрогнули и тут же плотно сомкнулись, превращая рот в узкую, бескровную линию. Леви заметил это мимолетное микродвижение — то, как что-то острое и неприятное кольнуло того внутри, и он с трудом, почти физическим усилием подавил гримасу, лишь слегка зажмурившись и опустив подбородок. Смирились, потому что Ханджи была рядом. И потому что на месте Армина был не Эрен. Между Эреном и Флоком неожиданно, почти рывком, вклинился Жан, став живым барьером, разделяющим их. С первого взгляда не разобрать: движет им простое раздражение от накаляющегося спора или то, что речь неожиданно коснулась Микасы и ее решений. — Парни! Что на вас нашло? — голова Кирштейна резко повернулась к рыжему, фиксируя его на месте. — Флок, мы пришли почтить память павших товарищей. — Хватит вспоминать то, что уже случилось, — Конни выступил вперед, становясь чуть правее. Его лицо, обычно открытое и понятное, сейчас застыло, а в позе появилось что-то колючее, почти чужое. А вот это неожиданно. Он теперь тоже свое мнение имеет? — Кто бы говорил, — в горле Флока зародился сухой, лающий звук, отдаленно напоминающий смех. — Вы и Микасу с Эреном не остановили. И на офицеров не стали поднимать руку. Так, просто стояли в сторонке. За что вам медали? Кого вы поминаете? Голос стал выше, обретая ту опасную, звенящую четкость, которая заставила присутствующих в зале замолкнуть и обернуться. Обведя комнату рубящим жестом, Форстер продолжил вещать свою правду: — Хотя бы будущим новобранцам, которые пойдут за вами, говорите правду! Как есть! Чтобы такой трус, как я, не оказался в ваших рядах! Что вы собираетесь делать без командующего Эрвина? А? Тяжелый, рваный вздох вырвался из его груди, плечи слегка опали, но тут же снова одеревенели. Форстер смотрел перед собой, не видя никого конкретного, погруженный в хаос собственных воспоминаний. — Возможно, я просто пешка… которую только и можно, что разменять в бою. Но даже у пешки должно быть право на свое мнение! Кожа на затылке Леви зазудела под весом чужого внимания. Ощущение, что взгляд Эвы прикипел к этой сцене, стало почти осязаемым. Когда он чуть повернул голову, то наткнулся на ее прищуренные глаза. Она вопросительно вскинула подбородок, словно спрашивая, стоит ли вмешиваться. В ответ последовало лишь едва заметное, почти неуловимое движение головы из стороны в сторону. Тебя еще тут не хватало. Или Ханджи. Пусть сами разбираются с Флоком. — Знаете, — шепотом начал Армин, не поднимая головы. Его пальцы нервно перебирали край рукава собственной куртки. — Флок прав. Нужно было исцелить командующего. Если кто и может действительно изменить наше положение, то это точно не я. Леви почти физическим усилием удержал себя на месте, не позволив мышцам сделать резкое движение вперед. Чертов сопляк снова… обесценивает себя. И слов совсем не понимает. Каким еще способом вбить в него, что он ничего не решал и выбора у него не было? Просто заткнись уже и делай дело. — Армин, — ладонь Эрена резко опустилась на плечо друга, сминая ткань. Йегер подался вперед, и в его движении было столько же отчаяния, сколько и желания защитить. — Я вот например не знаю, что было бы правильней. — Ведь нельзя же заглянуть в будущее. Да и вообще… Разве ты уже видел, что там, за стенами? Помнишь, что нас ждет снаружи? — Море… — звук, вырвавшийся из горла Армина, оказался несмелым, почти призрачным. Глядя в пустоту перед собой, он замер, словно заново пытался собрать по кусочкам старую, запылившуюся мечту. — Вот именно! Море! Ты же его еще не видел. Впереди столько неизведанного… За стенами нас ждет свобода и… Эрен вдруг замолчал, оборвав себя на полуслове, словно споткнувшись о собственные мысли или о то, что вспоминать сейчас совсем не стоило. Да сколько можно… Бесконечное топтание на месте начинало по-настоящему выводить из себя. Глубокий вдох помог Леви подавить желание выругаться. Подошвы сапог глухо ударили по полу, когда он сделал несколько четких, быстрых шагов, вставая прямо перед всей этой кучкой спорящих. — Эй, молодняк. Нам пора. Стройтесь.

__________

Капли красного вина медленно ползли по внутренней стенке граненого стакана, оставляя на стекле бледные маслянистые дорожки. Ханджи, уже покончившая со своей порцией ужина, сцепила пальцы вокруг сосуда, водрузив локти на истертую поверхность столешницы. — Так что с тобой было, Эрен? — вопрос прозвучал буднично, но в нем сквозила та самая цепкость, с которой она обычно вскрывала титаньи загривки. — Ты словно выпал из реальности. Йегер даже не вздрогнул. Его ладонь, сжимавшая вилку, совершила короткое движение, отправляя в рот очередной кусок мяса. — Ничего полезного, — наконец произнес он, с усилием проглотив. — Просто обрывки памяти отца. Наблюдая за этой сценой поверх края своей чашки, Леви сдержал ухмылку. Он уже давно вычислил эту нехитрую тактику: Эрен намеренно замедлял ритм, набивая рот едой, чтобы выиграть время на ответ, стоило Четырехглазой начать очередной допрос за ужином. Саму эту болтовню за столом Леви находил крайне раздражающей, однако молчание в их компании давно стало редким явлением. Возможность отсесть, скрыться в дальнем углу зала или вовсе уйти существовала, но… Леви слишком хорошо знал, что Ханджи не оставит его в покое, так еще и пришлось бы ловить на себе щенячью преданность в глазах Арлерта через все помещение. Поэтому приходилось мириться с этим фоновым шумом, впитывая его вместе с горячим, влажным паром, поднимающимся от похлебки. — Но у тебя был такой вид… — Конни, сидевший по левую руку, вел отчаянную битву в своей тарелке, пытаясь подцепить вилкой ускользающий кусок моркови. — Пугающий, вообще-то. — Я еще не до конца привык к этим… внезапным видениям. Эрен старался сохранять маску привычного спокойствия, но в чертах его лица проступило нечто новое — холодная, пугающая осмысленность, лишавшая его взгляд прежней юношеской порывистости. Слушать дальше Леви не стал. День памяти — дата по своей сути траурная, но в этот конкретный раз она носила отчетливый оттенок триумфа. Впервые за вековой кошмар человечество ощутило вкус отвоеванной земли, и правительство не поскупилось на щедрость. Королевские склады распахнулись, выбрасывая на столы солдат иллюзию того, что мирная и сытая жизнь возможна. Аромат наваристого мясного бульона висел под потолком, перемешиваясь с приторно-сладким, пряным духом печеных яблок и корицы. Этот запах казался слишком правильным. Слишком «домашним» и уютным для места, где выжившие еще прошлой ночью видели во сне кровь на камнях Шиганшины и слышали предсмертные хрипы. От этой чрезмерной, показной правильности еда отдавала фальшью. Неестественная белизна свежего хлеба, нарезанного толстыми ломтями, и рубиновый блеск вина в запотевших графинах резали глаза своей неуместностью на фоне пустующих скамеек. Слишком много еды. И слишком мало тех, кто мог бы ее съесть. Праздник на костях. Солдаты Гарнизона и Военной полиции, которые остались на это «застолье», смеялись за соседними столами и набивали животы, пытаясь заглушить страх и боль от потери тех, кого знали, но в их взглядах все равно стояла та же пустота, что и в коридорах штаба Разведкорпуса. — Передай соль, — буркнул Жан, вырывая Леви из оцепенения. Капитан молча подвинул к нему солонку, даже не повернув головы. Медленно уничтожая содержимое своей тарелки — поминальную похлебку и картофель с добротными кусками филе, — Леви изредка бросал взгляд ледяных глаз на два ряда столов левее. Там, среди ветеранов, мелькал знакомый профиль. Эва вписалась в общую картину пугающе легко — сидела в окружении тех, чьи лица изрезаны шрамами и морщинами, а не с ним, как это происходило обычно. В какой-то момент Мик подался вперед, придвинувшись к ней слишком близко, и что-то негромко произнес. Дистанция между ними показалась Леви недопустимо короткой, почти неприличной для официального приема. Эва не улыбнулась в ответ, лишь едва заметно кивнула, подтверждая какую-то мысль, но этот сухой, деловой жест не унял возникшего внутри напряжения. Какие дела могли связывать этих двоих прямо сейчас, среди поминальных тостов? Пальцы капитана крепче сжали ложку, но он тут же заставил их расслабиться. Неважно. Сосредоточившись на своей тарелке, Леви не сразу заметил, как Армин, оставив свою порцию практически нетронутой, поднялся из-за стола и направился к тому месту, где сидела Эва. Капитан уловил этот маневр лишь периферийным зрением: мальчишка что-то произнес, заставив Мика прищуриться, а на лице Лоренс проступила та самая сдержанная улыбка, которую она использовала как профессиональный инструмент. Эва сделала последний глоток из своего стакана, а затем ее ладонь, медленным и подчеркнуто мягким жестом, скользнула по плечу Мика. Тонкие пальцы задержались, слегка сжавшись — то ли мимолетное обещание, то ли безмолвный знак благодарности, понятный только им двоим. Внутри у Леви что-то неприятно царапнуло, оставляя холодный след, похожий на прикосновение мокрой стали. Почему-то это простое, бытовое действие вызвало внезапную, острую вспышку неодобрения. Ему это не понравилось. Совсем. Проходя мимо их стола, Эва даже не взглянула на него. Просто уводила Армина куда-то прочь, в сторону коридоров. Пришлось уделить ужину втрое больше внимания. Взяв вилку, он начал методично разделять волокна мяса и пережевывать их с особой тщательностью, чтобы скрыть за этим занятием любую тень проступающего на лице недовольства. Впрочем, обмануть того, кто сидел по правую руку, всегда было задачей невыполнимой. — Не смотри так, — губы Ханджи тронула лукавая усмешка, а локоть чувствительно ткнул Леви под ребра, выбивая из напускного безразличия. — Тц… — вилка опустилась в тарелку. Пальцы перехватили обод стакана, и терпкая жидкость приятно обожгла горло, прежде чем удалось вернуть себе привычный самоконтроль. — Не понимаю, о чем ты. — Все ты понимаешь, — голова Зоэ склонилась ниже, едва не коснувшись его плеча взлохмаченными прядями. Леви, повинуясь инстинкту, подался навстречу, сокращая дистанцию до минимума. — Не знаю, какими правдами, но Армин напросился на еще одну беседу. Эва, конечно, ничего мне не рассказывает о деталях этих своих приемов, так что черт его знает, что там стряслось на самом деле. — Так уж и не рассказывает? — тихо усмехнулся Леви, не сводя взгляда с темной поверхности вина в своем стакане. Скептический взгляд Ханджи сместился в сторону Флока. Тот увлеченно спорил с Жаном о каких-то мелочах, словно и не было той пропитанной ядом сцены в начале вечера. Кирштейн хмурился, нервно потирая переносицу, пока Форстер жестикулировал, отстаивая свою точку зрения с пугающей энергичностью. — Единственное, что она мне сказала, что за Флоком нужен глаз да глаз, — слова коснулись самого уха Леви, становясь почти неразличимыми для окружающих. — Кажется, Эва решила не пачкать бумагу для рапорта Закклаю и попросила меня разобраться с этим в частном порядке. — А ты? — Леви наконец повернул голову. Кожа на щеках Ханджи приобрела розовый оттенок — то ли от выпитого вина, то ли от волнения. Она не ответила сразу, лишь прикусила нижнюю губу и медленно выдохнула, глядя в пространство перед собой. — А я еще думаю.

__________

Шипение спички, вспыхнувшей от резкого трения о коробок, на секунду заглушило шум ветра за окном. В нос ударил едкий, сухой запах серы, смешавшись с ароматом смолы из камина. Эва поднесла дрожащий огонек к фитилю. Масло неохотно занялось, и лампа начала медленно разгонять сумрак, отбрасывая на стены тени, которые тут же заплясали по комнате, прячась по углам. Эва не спешила к рабочему столу, оставив папки с делами нетронутыми. Вместо этого ножки стула глухо проскрежетали по полу, когда она придвинула его поближе к Арлерту. Оба замерли, глядя на то, как первые языки пламени в камине начинают жадно облизывать сухие поленья, с треском вгрызаясь в древесину. — Я… я не злюсь на Флока за его слова, — тихий шепот едва перекрывал потрескивание дров. Армин не поднимал головы, сосредоточив все внимание на собственных пальцах. — Я понимаю его… Тяжелый, прерывистый вдох застрял где-то в гортани. Ногти с силой впились в бледную кожу второй руки, сминая так, что на предплечье начали проступать глубокие, быстро наливающиеся багровым следы. Ты же сейчас сдерешь кожу. Прекрати… Собственные пальцы Эвы сжались в ответ на его движение, подавляя импульс потянуться и остановить его. Чуть склонив голову, она наблюдала за ним искоса, боясь спугнуть эту внезапную откровенность. Нижняя губа Армина оказалась в плену зубов, пока он судорожно пытался подобрать слова, которые не звучали бы как окончательный приговор самому себе. Взгляд метнулся в сторону, к темному углу комнаты, но наткнулся лишь на пустоту, неспособную дать ответа. — Дело не в том выборе, Эва. Все началось гораздо раньше… — брови сдвинулись, почти скрываясь под челкой. — Это ощущение, что мое присутствие здесь — какая-то ошибка. Словно жизнь выдали мне взаймы, и я каждый день боюсь, что придет время возвращать долг, который мне нечем покрыть… — Армин… — Эва подалась вперед, собираясь прервать этот поток, вставить слово поддержки, но он ее опередил. — Нет, прошу, выслушайте до конца, — мягкое, но настойчивое движение ладони заставило ее замолчать. В его осанке проявилась странная, отчаянная решимость, хотя пальцы продолжали терзать покрасневшую кожу. — Это ведь случилось здесь, в Тросте. Сразу после церемонии выпуска, когда Колосс… когда Бертольд пробил внешние ворота. Мы тогда были так уверены в себе. А потом… когда титаны прорвались в город и начали пожирать моих друзей, я… я не знаю, что это было. Он потер шею, словно пытался ослабить невидимую удавку. Голубые глаза уставились в пустоту перед собой, и его зрачки то расширялись, то сужались в такт пляшущим теням от камина. — Все мое тело остолбенело. Я просто стоял и смотрел, как они гибнут, и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не мог издать ни звука. И когда… когда титан схватил меня за шкирку, как какого-то щенка… я просто обмяк. Я перестал бороться. Я был готов, Эва. Я знал, что сейчас умру, но я не чувствовал страха. Только сожаление и… Даже представлять не хочу, что ты чувствовал… Черт… — И что еще? — едва слышно подтолкнула она, боясь, что он снова замкнется. — И облегчение, — это признание буквально вылетело из груди вместе с остатками воздуха. Плечи Армина мелко задрожали, словно от озноба. — Я ощутил дикое, почти блаженное облегчение от того, что все это наконец-то закончится. Что мне больше не нужно принимать решения, не нужно бояться, не нужно… быть. Резко опустив глаза в пол, Арлерт снова поджал губы. Слезы не катились по его щекам, лицо оставалось сухим и неподвижным, но выражение глубокого, застарелого изнеможения делало его старше на добрый десяток лет. Медленно потирая суставы пальцев, он словно придавал вес каждому слову, которое до этого момента отравляло его разум. — Но потом Эрен схватил меня за руку. Вытащил из той пасти, а сам… — голос сорвался, стал хриплым. — Титан откусил ему руку и проглотил его на моих глазах. Эрен спас меня ценой своей жизни. Он всегда спасал меня, Эва. С самого детства, когда меня задирали мальчишки на улице, и до того самого момента. О, он ведь опять ведет к тому, что во всем виноват только он… Если назначить себя виноватым, мир перестает казаться случайным нагромождением катастроф. В наказании есть логика, в случайной смерти — нет. Должно быть, он этого даже не осознает. Черт, Армин… ты готов нести на плечах грех самого факта своего существования, лишь бы не признавать, что мир просто жесток и несправедлив. Тень от каминной решетки легла на лицо мальчишки неровной сеткой, заостряя скулы и делая его облик чужим, почти неузнаваемым. Повисшее в кабинете молчание давило на перепонки, прерываемое лишь ритмичным тиканьем настенных часов и сухим, неравномерным треском углей в очаге. — Когда все погибли и я остался один, я… — Армин сглотнул, не разжимая застывших пальцев. — Меня словно не было. Я был в сознании, сидел там, но словно отключился… — Это была реакция на потрясение, — голос Эвы прозвучал тише, чем она планировала. — Острая фаза. Тело и разум просто не выдерживают такого. Густые брови Арлерта сошлись к переносице, образуя болезненный излом, когда чужие пальцы осторожно, но настойчиво коснулись его ладони. Эва аккуратно отвела его руку от предплечья, которое он уже успел расцарапать до пугающей красноты. Она не отпустила его, а напротив, чуть сильнее сжала холодную, подрагивающую кисть в своей, стараясь передать хотя бы немного тепла. Даже не замечает, что калечит себя… — Продолжай. Взгляд Армина метнулся к окну, за которым стремительно густели синие сумерки, поглощая очертания деревьев. — Я пришел в себя, когда Конни тряхнул меня за плечи. Я был рад, что он жив, но… в тот момент я, кажется, словно очнулся и понял насколько я бесполезный и что я… — слова застряли в горле, превратившись в сиплый выдох. — Я хотел умереть тогда. Кожа его ладони оставалась ледяной. Эва смотрела на их сцепленные руки и ловила себя на странной мысли... Откуда эта слабость? Почему именно он вызывает в ней, привыкшей к цинизму, такую острую, иррациональную потребность успокоить? Быть рядом. Защищать от его собственных демонов. Ответа не было. — Я сказал, что понимаю Флока по определенным причинам, — Армин наконец оторвался от созерцания темноты за окном и опустил голову, глядя на ее пальцы, сжимающие его. — Потому что я уже слышал подобное в свой адрес. Тогда Имир сказала, что если выжил только такой бездарь как я, то остальные погибли в пустую. Флок не первый это понял. И я… я тоже осознал, Эва. В тот момент я вдруг осознал, что это ад. Весь наш мир просто ад… Ладонь Эвы рефлекторно сжалась чуть крепче, пытаясь унять мелкую, противную дрожь, бегущую по его телу. Она молчала, позволяя этой черной, ядовитой горечи выплеснуться наружу, не прерывая его утешениями, которые сейчас звучали бы как ложь. — Мир не превратился в ад в ту секунду, когда мои друзья начали гибнуть. Нет. Просто я осознал, что всю жизнь заблуждался. Мир всегда оставался таким, какой есть… — Армин медленно покачал головой. — А я просто наивный идиот, который слишком поздно это увидел. Слабый и никчемный. Моя жизнь не стоит ничего и... Эрен и Микаса… они сильные. Они всегда таскались со мной, пытались защитить, закрыть собой, и… я ненавидел это. Не их, нет. А себя в этой роли. Признание далось ему тяжело, словно каждый слог приходилось вытягивать из самого нутра. Арлерт опустил взгляд на ладонь Эвы, затем едва заметно пошевелил своими пальцами. Медленно, словно пробуя почву и опасаясь получить отпор, он переплел свои тонкие пальцы с ее. Чужое тепло ощущалось чем-то запредельно значимым, почти пугающим. Сглотнув вставший в горле ком, он всеми оставшимися силами подавил рвущийся всхлип. Никогда прежде он не задумывался, насколько спасительными могут оказаться простые прикосновения. Ощущение ладони в ладони дарило иллюзию безопасности, в которую он боялся верить. — Для них я всегда был тем, кого нужно защищать. Обузой. А я хотел быть сильным. Хотел… стоять с ними на равных, а не прятаться за их спинами. И Эрен погиб… хоть и оказался потом жив, но все же… Он шмыгнул носом, и на его губах, искусанных в кровь, проступила горькая, надломленная усмешка. — Я просто… Знаешь, иногда мне кажется, что я все еще там… сижу на крыше и жду, когда меня сожрут. Может на моих глазах умерла и Микаса, и Жан, и Конни… и все остальные, а я вообразил их в своей голове, чтобы спрятаться от всего того кошмара... и жизнь ушла вперед. Но на самом деле я там… — И как бы ты вообразил меня? — Эва усмехнулась, чуть сжав его пальцы. — Ты ведь меня раньше не видел. Не слишком ли сложный образ? Сбитый с толку этим простым доводом, Армин нахмурился. — Ну… — Закрой глаза, — сказала Эва с легким нажимом, и Арлерт подчинился. — Прислушайся… Тишина кабинета распалась на слои. За дверью приглушенно звучали редкие шаги и обрывки фраз. По оконному стеклу ударили первые капли дождя, образовывая сухой, ритмичный перестук, похожий на тиканье метронома. Ближе — его собственное сердце, гулко ударяющее в ребра. И дыхание — его, сбивчивое, и Эвы, ровное и спокойное. — Теперь почувствуй запах в этом кабинете… Армин втянул носом воздух. — Лаванда… и… что-то сладкое. Фиалка? — пробормотал он, уловив тонкий аромат, исходящий от аромалампы на столе. — Теперь тело. Что ты чувствуешь? Пальцы рефлекторно сжались сильнее, впиваясь в ладонь Эвы. Армин чувствовал ее кости под тонкой кожей, тепло и пульсацию крови. Ощущал ткань чистой рубашки на плечах. И легкость. Непривычную легкость от отсутствия ремней УПМ, которые обычно давили на ребра. Провел языком по сухими, искусанным и сладковатыми после вина губам. — Я правда здесь, да? — он открыл глаза. Реальность врезалась в прояснившийся взгляд. Слабая россыпь веснушек на носу Эвы, янтарные искорки в радужке, крошечный, почти незаметный шрам над бровью. Слишком много деталей. Слишком много жизни. Он бы точно не смог выдумать такое. — Правда, — уголок ее рта дрогнул в улыбке. — Когда снова накроет, когда покажется, что ты в аду — делай так. Закрывай глаза и ищи пять реальных вещей. Звук, запах, вкус, тактильное ощущение. Напоминай себе, что ты здесь и сейчас. А не там и тогда. Медленно кивнув, Армин снова посмотрел в окно. В памяти всплыло что-то теплое, полузабытое. Эва напомнила ему маму. Не внешностью, нет. Просто… ощущениями. Он мало что помнил о родителях, их образы стерлись, выцвели, как старые страницы книг. Но остались касания. Мамина прохладная и мягкая рука на лбу. Пальцы, перебирающие волосы. Папин раскатистый смех и то, как он корчил рожицы, пытаясь развеселить сына. Шепот по ночам, когда они читали ему сказки, о которых нельзя было говорить вслух. Великая тайна, которую он хранил в своем детском сердце. И которая стала мечтой всей его жизни. — Моих родителей убила военная полиция, — произнес он вдруг, нарушая повисшую тишину. — Но вы и так это знаете, да? — Да, — Эва вздохнула и откинулась на спинку стула. — Это есть в твоем деле. Решили сигануть за стену на самодельном воздушном шаре. Понятно, в кого ты такой мечтатель… Черт! Мысленно она отвесила себе оплеуху. Язык снова сработал быстрее мозга. Эва всегда относилась к чужим потерям как к сухой статистике, как к факту биографии, и говорила об этом слишком прямо. Люди часто принимали это за грубость, за бессердечие, хотя она всего лишь констатировала реальность. — Да… — усмехнулся Армин. Кажется, он не оскорбился. В его голосе не слышалось обиды, только тихая горечь. — Я вырос с дедушкой, но и его не стало, когда… — он запнулся, шумно выдохнув. — Это несправедливо. — Что? — Отправлять людей на убой, чтобы другим стало жить чуть просторнее… — словно испугавшись собственной дерзости, Армин прикусил губу. — В смысле… Когда пала стена Мария, толпы беженцев хлынули к стене Роза. Да, еды стало меньше, пайки урезали, но… Мы ведь не бездельничали. Мы работали на полях, старались вырастить больше урожая, принести… пользу. Хоть какую-то. Но даже тогда… Люди смотрели на нас с презрением. Шипели в спину, что лучше бы мы погибли там, в Шиганшине, чем объедать их здесь. Им было плевать на то, что мы пережили. Они просто… — Мудаки, — тихо, но отчетливо произнесла Эва. Она сжала губы в тонкую линию, сложив эту уродливую картину в своей голове. Вот откуда это в нем… Сначала родители, бросившие маленького ребенка ради своей безумной мечты проверить, что там, за горизонтом. А может, они просто хотели сбежать с этого проклятого острова, кто знает, что они вычитали в тех запретных книгах… Жизнь с дедушкой. Бедность. Придурки, которые шпыняли его, отбирали еду и некому было за него заступиться. Благо, появился Эрен, вечно лезущий в драку, а потом Микаса. Титаны сожрали почти весь город и он чудом выжил, пройдя через ад, а его за это еще и винили. За то, что посмел не умереть. И сейчас снова… Люди просто… блять… Глаза непривычно запекло. Кажется, Эва с детства не плакала, поэтому чувство показалось таким давно забытым и горьким, что она сильнее сжала руку Армина, затем медленно выдохнула, стараясь утихомирить эмоции. Она вдруг задумалась… Ханджи права. Никогда я не работала над этой сраной сывороткой ради человечества. Это всегда касалось только ее. Идея, которой мать заразила ее мозг. Ей было все равно, воспользуется ли кто-то ее разработкой в будущем, спасет ли это кого-то от мучительной агонии. Эва всегда все делала только для себя. И это тоже. Глупая, эгоистичная мечта, ставшая делом жизни… — Эва? Голос Армина вырвал ее из омута мыслей. Он чуть сжал ее ладонь, привлекая внимание. — Что? — отгоняя наваждение, она тряхнула головой и постаралась придать лицу нейтральное выражение, скрывая злость на саму себя. — Вы так добры ко мне, потому что это ваша работа, или… Не решаясь закончить фразу, он замолчал. — Или? — подтолкнула Эва. — Или из жалости? Если бы я сама знала ответ… Жалость — это очень явное чувство. Она испытывала брезгливую жалость к монарху, прикованному к стулу в подвале Закклая и обмазанному собственным дерьмом. Испытывала жалость к тем, кого видела на сцене в том мерзком и жестоком театре. Жалость — это отвратительная, склизкая субстанция, пачкающая грудную клетку изнутри, заставляющая чувствовать свое превосходство над жертвой. Жалость — это слабость. Но то, что она чувствовала сейчас, держа за руку этого сломленного, но не сдавшегося мальчишку… Это не похоже на жалость. Здесь что-то другое. Плотное. Теплое. То, чего она прежде не испытывала и в ее обширном словаре терминов не находилось подходящего определения. — Не знаю я, что это, — выдохнула Эва. Разжав пальцы, она позволила ладони Армина выскользнуть. Контакт прервался лишь на долю секунды. Стул скрипнул, когда Лоренс подвинулась влево, сокращая последние сантиметры пустоты между ними. Ее рука легла на его худое плечо, потянула на себя так, словно приглашая, а не принуждая. Армин не сопротивлялся. Напряженное тело вдруг обмякло, теряя внутренний стержень. Он качнулся в ее сторону и опустил голову Эве на плечо, находя там неожиданно удобную опору. — Вы делаете это второй раз, — прошептал Арлерт. — Обнимаете. Держите за руку. Это… приятно. Но похоже на жалость. — А тебя часто обнимали из жалости? В ответ повисла короткая пауза. Армин нахмурился, глядя на пуговицу на ее рукаве, перебирая в памяти моменты прошлого. — Нет… Кажется, ни разу. — Ну вот. Значит, у тебя нет базы для сравнения. Откуда тебе знать, как она ощущается? — Я предположил... Вы у нас эксперт в человеческом поведении, так что... — Да, но не в своем уж точно, — Эва хмыкнула, и этот звук смешался с шумом дождя за окном. — Я не всезнающая, Армин. Люди — это хаос. Многие вещи в них для меня загадка. И это — тоже. — Вы хороший человек, Эва, — пробормотал он, прикрывая глаза. Ресницы дрогнули и замерли. Эва не ответила сразу. Лишь медленно наклонила голову вбок, пока ее щека не коснулась его макушки. Жесткие, отросшие пряди волос щекотали кожу, пахли тем самым казенным мылом и чем-то неуловимым. Они сидели рядом, плечом к плечу, создавая странную, шаткую конструкцию из двух людей, пытающихся удержать друг друга от падения. Слышать такое было смешно. Почти нелепо. — Человек не становится хорошим, если относится к тебе хорошо, — приглушенно сказала Лоренс, сжав его плечо. — Не обольщайся, Армин.