Очищенные кровью

Утренний свет, отраженный от свежего снега за окном, проникал в кабинет короткими, холодными полосами, высвечивая на полу каждую царапину и неровность старых досок. Леви сидел на жестком стуле, ощущая, как прохлада спинки просачивается сквозь ткань рубашки. Руки, скрещенные на груди, создавали привычный барьер, а пальцы левой незаметно, почти рефлекторно, впивались в предплечье правой, сминая грубый материал. Его веки отяжелели от недосыпа, но взгляд, прикованный к лицу напротив, оставался цепким. Вчерашний вечер осел в памяти мутным, неприятным осадком. Мокрый снег, липнущий к ресницам, скользкая брусчатка и Лоренс, которая шла рядом с пугающей покорностью. В комнате она не изменила своему поведению: молчала, не лезла, не пыталась спровоцировать. О случившемся на пристани — ни слова. Да и нужно ли? Ничего ведь, по сути, не произошло. Просто пьяный, бессмысленный треп, который Леви почему-то прокручивал в голове остаток вечера. В конце концов, Эва просто легла поверх одеяла, не снимая платья, и долго, неотрывно смотрела в потолок, пока веки не отяжелели и дыхание не выровнялось. Раздражение, тлевшее в груди с самого пробуждения, никуда не делось. Ворочалось под ребрами склизким, тяжелым комом, мешая сделать глубокий, полноценный вдох. Но из-за нее ли? Однозначно нет. Бесило то, что Леви вообще позволил себе переживать и приглядывать за этой наглой, циничной и избалованной идиоткой, которая совершенно не в его зоне ответственности. Вид Эвы сейчас — собранной, с застегнутой на все пуговицы блузкой, с волосами, уложенными в аккуратный узел, — только подливал масла в огонь. Словно и не было того странного оцепенения у канала, не было пьяного шепота о холодной воде. Папка с тихим шелестом проскользила по лакированной поверхности стола. Движение руки Лоренс было выверенным, почти механическим, но Леви заметил, как ее пальцы едва заметно дрогнули. Поправив шпильку в волосах, она наконец подняла голову, и в ее карих глазах, лишенных вчерашней мути, проступила знакомая жесткость. — С чего ты хочешь начать? — спросила она, и звук ее голоса показался слишком сухим и отстраненным. — Какая из тем для тебя… менее сложная? Не меняя позы, Леви чуть сдвинул уголок рта. Внутри что-то неприятно щелкнуло. Сложные темы… Для него не существовало легких областей. Детство, смердящее гнилью и безнадегой Подземного города. Мать, угасающая в полумраке. Кенни с его ухмылкой и запахом пороха. Изабель. Фарлан. Эрвин. Отряд. Все это — минное поле, сплошной сгусток боли, который он научился не трогать. Потяни за нить, и за ней потянется клубок из лиц, голосов, запахов. Сознание, против его воли, начнет выстраивать альтернативные сценарии: «а что, если бы…». Если бы он поступил иначе, сказал другие слова, повернул налево, а не направо. Это вязкое болото самокопания и вины, в котором он тонул до встречи с Эрвином, было отвратительным. И Леви ненавидел это чувство больше всего на свете. Сожаление парализовывало. Оно делало его слабым, заставляло оглядываться назад, вместо того чтобы идти вперед, перешагивая через трупы и собственную боль. Но этот разговор ведь должен был случиться, да? Рано или поздно. Значит, нужно быстрее покончить с этим. — Для меня нет сложных тем, — ровно отозвался капитан, не сводя взгляда с ее руки, лежащей на столе. Тень от оконной рамы медленно ползла по ее бледным пальцам. — Копаться в грязном белье — твоя работа. Моя — отвечать. Расцепив руки, он положил ладони на колени, подушечками ощутив жесткость и холод ткани собственных брюк. — Спрашивай, что нужно, и закончим с этим быстрее. У меня нет желания проводить здесь весь день. Эва лишь чуть наклонила голову, подставляя лицо свету, отчего контуры ее профиля стали острее. С нарочитой, почти театральной неторопливостью она взяла с подставки перо. Пальцы обхватили гладкое дерево, но в чернильницу она его опускать не спешила. — Хорошо, — произнесла она, и взгляд ее впился в серо-голубые, лишенные блеска глаза. — Тогда начнем с начала. С самого главного. Перо в руке замерло в паре сантиметров над чистым бланком. — Расскажи мне о дне, когда пробудилась твоя сила. Ты ведь помнишь его? Тц. Внутри что-то дернулось, холодной судорогой пройдя по мышцам спины. Помню. И воспоминание это было не картинкой, а ощущением — запах мокрой земли, предсмертные хрипы и привкус крови на языке. Стоит ли вытаскивать это наружу? Позволить ей копаться в этом? Впускать кого-то в свою голову означало давать ему в руки оружие. А Леви не собирался вооружать ее еще больше, чем она уже была вооружена своим положением и острым, как скальпель, умом. Тяжело вздохнув, капитан отвел взгляд к окну, за которым серое небо обещало очередной снегопад. Доверие. Смешное слово для того, кто вырос в крысиной норе под городом. То, что он позволял ей дышать тем же воздухом в триста четвертой, мог спать, зная, что она рядом, не ломал ей пальцы за каждое случайное касание и не вздрагивал, когда она подходила со спины, — не имело ничего общего с тем, что люди называют «доверием». Это была просто привычка. Адаптация. Как к застарелому шраму, который ноет к непогоде, но уже не мешает застегивать ремни привода. Просто часть жизни. Раздражающая, но уже знакомая. Так насколько нужно быть откровенным? Насколько подробно вывернуть ей все свое прошлое? Она ведь призналась. Про задание от Закклая, про свои мотивы. Даже вчера, когда алкоголь сжег ее внутренние преграды, она была пугающе честной. И эта честность была не подарком, а ходом в их странной партии. Ходом, который требовал ответа. Теперь Леви в долгу. И сейчас, глядя в эти слишком внимательные глаза, он понимал, что его молчание затягивается, превращаясь в слабость. В отказ платить по счету. Черт… Взгляд медленно опустился на его собственные ладони. Чистые, с коротко остриженными ногтями. Но память тела — упрямая сука. Он все еще ощущал на коже фантомную липкость холодной грязи и чужой крови. — Мне было около десяти, — заговорил неохотно, с трудом выталкивая из себя слова. — Кенни ушел за пару месяцев до этого. Замолчав, он перевел взгляд с окна на лицо напротив и обратно, словно ища, за что зацепиться. — Произошла драка. И в какой-то момент я… понял, что нужно делать. — Просто «понял»? — отложив перо, так и не сделав ни одной записи, Эва подалась вперед, и в ее взгляде вспыхнул тот самый интерес, который он ненавидел. — Ты ведь понимаешь, что для официального отчета, который ляжет на стол Закклаю, этого недостаточно. Мне нужны детали. Обстановка, твои… ощущения. Что-то конкретное, что запустило этот процесс. Зубы сжались сами собой, до тупой боли в висках. — Я же сказал — драка. Что тебе еще нужно? Детальная схема ударов? — Мне нужно знать, что спровоцировало пробуждение силы, — Лоренс не отступала. Она смотрела прямо, не моргая, и ее ладони, лежащие на столе, оставались неподвижными, словно она боялась спугнуть его неосторожным жестом. — Ты не просто ударил кого-то в подворотне. Ты изменился. Твое тело перестроилась. Ну, в теории, конечно. Но если ты ничего мне не расскажешь, то мы так и не узнаем, что делает тебя… тобой. Леви. Его имя, произнесенное с этим странным, мягким нажимом, прозвучало неуместно. Она редко его так называла, предпочитая безликое «капитан». Этот прием был слишком очевиден, чтобы сработать, но от него все равно стало не по себе. Шумно выдохнув, Аккерман откинул голову назад, чувствуя, как напряжена шея, и на мгновение прикрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла деревянная коробка. Не та, с чаем, которую он хранил сейчас, а другая. Изящная, с остатками позолоты на краях. — Это были торговцы, — заговорил он тише, и голос приобрел ледяную, горькую окраску. — У них оказалась вещь моей матери. Чайный сервиз. Она заложила его перед самой смертью, когда совсем стало худо. Я хотел его вернуть. Снова открыв глаза, Леви посмотрел на Эву. Та по-прежнему не двигалась. — Эти ублюдки решили, что я слишком мелкий, чтобы что-то требовать. Они не просто отказали, — он вспомнил их сальные ухмылки, гнилые зубы, вонь дешевого пойла. И слова, брошенные ему в лицо, от которых к горлу до сих пор подкатывала желчь. — Неважно. Меня избили. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Когда меня уже волокли к телеге, чтобы забросить внутрь и продать за бесценок… я посмотрел в лицо одному из них. И увидел то же самое выражение, что и у клиентов в борделе, где работала мать. Полное безразличие. Словно я был не человеком, а вещью. И в этот момент… Замолчал. Единственным звуком в кабинете стал скрип дерева под его весом. — Я не думал, — продолжил капитан, и голос его стал глухим. — Тело… сделало все само. Он не стал рассказывать, как его собственная рука, двигаясь с незнакомой ему скоростью, выхватила из-за пояса торговца нож. Как лезвие само нашло артерию на шее. Как второй удар пришелся точно под ребра другому, заставив того захлебнуться кровью. Все произошло за пару секунд. А потом он просто стоял посреди улицы, сжимая в одной руке окровавленный нож, а в другой — ту самую деревянную коробку. Помолчав с минуту, Эва медленно взяла перо. Задумчиво кусая нижнюю губу, она сделала короткую запись на бланке. — И как? — спросила, не отрываясь от записей, и в уголках ее губ промелькнула сухая, почти незаметная усмешка. — Сервиз-то в итоге уцелел? Коротко кивнув, Леви чуть качнулся на стуле. Говорить об этом казалось… неправильным. Словно он добровольно вскрывал старую, загноившуюся рану, позволяя кому-то постороннему с любопытством тыкать в нее пальцем. Последним, с кем он был откровенен, был Эрвин, но те разговоры теперь казались чем-то из другой жизни — призрачными, выцветшими, как старые газеты на солнце. Смит слушал иначе. Не препарировал. Просто принимал все, что вываливал на него Леви, как факт. Лоренс же… она впитывала каждую деталь, словно коллекционер редких уродств. И капитан уверен, что его боль доставляет ей какое-то извращенное удовольствие. Его взгляд снова упал на свои руки. То, что случилось потом, когда он вернулся домой, Леви тоже предпочел оставить при себе. Не нужно Эве знать, как его трясло крупной, неконтролируемой дрожью. Как он, пытаясь согреться, поставил чайник на огонь, чтобы заварить остатки чая в одной из тех хрупких, почти невесомых чашек. Как потрепанный временем фарфор, за который он только что убил, треснул, и кипяток плеснул на ногу, обжигая кожу. В тот момент, глядя на лужу у своих ног и осколок ручки, все еще зажатый в пальцах, Леви впервые за долгое время почувствовал себя до одури одиноким. Адреналин, гнавший кровь по жилам, отхлынул, оставив после себя звенящую пустоту и разочарование. Этот сервиз был единственным, что связывало его с Кушель. Наследство. Напоминание о том, что даже в этой выгребной яме, где люди превращались в крыс раньше, чем учились ходить, матери удавалось оставаться… другой. Слишком идеальной. Слишком чистой для того, чтобы просто существовать в этом гниющем месте. Помнил ее руки — исхудавшие, с синими венами на запястьях, но всегда точные в движениях, когда она касалась этого сервиза. Кушель жила ради своего сына, цеплялась за эти остатки изящества, словно они были последним якорем, удерживающим ее человечность и то, какой она хотела быть для него. Для Леви. И тот мелкий оборванец сражался за эти чашки не ради чая. Он сражался за память о ее достоинстве. Вот итог — ожог на ноге и бесполезные черепки на полу. Аккерман чуть резче, чем следовало, сменил позу на стуле. Кожа на шее горела, и он почувствовал, как участился пульс. Наконец кивнув, Эва сделала последнюю пометку, и отложила перо. Медленно откинувшись на спинку своего кресла, она не спешила продолжать. Предпочла просто смотреть — пристально, с тем самым странным прищуром, который заставлял чувствовать себя выставленным на всеобщее обозрение уродцем. В ее взгляде не было сочувствия, но была какая-то новая, давящая глубина. Словно она вспомнила что-то. Какую-то извращенную деталь, которую теперь хочет вытянуть из него. — Что? — недовольно Леви, едва не закатив глаза. Не ответив на его вопрос сразу, Лоренс медленно отвела взгляд. Уже не впервые за эти месяцы в Разведкорпусе она заметила, как привычный азарт исследователя натыкается на глухую, болезненную стену. Ворошить этот пласт казалось… странным. Словно попытка препарировать живое, пульсирующее сердце. Сама она ни за что не позволила бы кому-то подойти так близко. Свои секреты — Пиксис, мучительный уход матери, жизнь в столице — хранились под надежным замком. А Леви взял и рассказал. Не без труда, преодолевая сопротивление, но выложил этот кусок своей биографии. Хоть и в двух предложениях. Стоит ли лезть дальше? Да и имеет ли это ценность? Эва понимала: Закклаю не нужны душещипательные истории. Плевать ему на чувства к Кенни или боль от потери отряда. Требуется ускоренный анализ. Реакции. Понимание того, как работает этот механизм в бою. Поиск закономерностей, а не причин для сочувствия. Два случая — Леви и Микасы — уже складывались в одну схему: мгновенный ответ на угрозу. Этого достаточно. Все еще щурясь, она снова принялась изучать лицо, на котором каждая черточка сейчас выражала готовность встать и выйти. Следовало сменить вектор. Сбить его с толку. — Хорошо, — Лоренс убрала папку с бланками на край стола, освобождая пространство, и сцепила пальцы в замок. — Ты девственник? Этот вопрос прозвучал так легко и буднично, словно она интересовалась количеством выпитого за завтраком чая. Леви не шелохнулся. Внешняя маска, отточенная годами до состояния мертвого камня, выдержала, не пропустив ни единой лишней эмоции. Однако внутри все скрутилось тугим, болезненным узлом, а к кончикам ушей прилил жаркий, предательский румянец, скрытый за прямыми прядями черных волос. Что за бред?! Какие еще вопросы она вытащит из своей головы, прежде чем этот день закончится? С невероятным усилием капитан заставил себя разжать зубы. — И какое это имеет отношение к делу? — произнес он, глядя прямо перед собой. Пальцы на коленях чуть сместились, сминая ткань, но голос остался ровным. Эва спокойно кивнула, не меняя позы. — Прямое, — в ее тоне проступила сухая, медицинская точность. — Я могла бы спросить иначе: подвергался ли ты насилию сексуального характера? Учитывая твое прошлое и специфику мест, где ты вырос, вопрос кажется вполне логичным. Я лишь выбрала более мягкую формулировку. Так что? Во рту мгновенно пересохло. Насилие. В Подземном городе это слово имело слишком много оттенков, и большинство из них не касались драки или поножовщины. Вспомнились взгляды, скользившие в тесных переулках, и тяжелое дыхание тех, кто видел в щуплом ребенке лишь товар. Если бы Кенни не научил меня ломать кости раньше, чем я научился чистить обувь, я бы закончил в одной из тех комнат с красными фонарями. Еще одна вещь, за которую стоит поблагодарить этого ублюдка. Одернув себя, Леви вырвался из вязких воспоминаний. В Разведкорпусе девственность не считалась чем-то из ряда вон выходящим. Большая часть этого сброда в зеленых плащах не знала ничего, кроме веса УПМ и вкуса черствого хлеба. У них просто не оставалось времени и сил на что-то иное в мире, где каждая экспедиция могла стать последней. — Нет, — отрезал он, снова посмотрев в окно за ее плечом. Холод в его голосе мог бы заморозить пламя в камине, но Эва, казалось, этого не заметила. Ее взгляд медленно сместился к его плотно сжатым губам, словно она пыталась прочесть что-то по напряжению мышц. — «Нет» — не подвергался насилию? — уточнила Лоренс. Пальцы, сцепленные в замок на столе, чуть сжались. — Но при этом девственник? — Да. Короткое, резкое слово сорвалось с губ прежде, чем Леви успел взять под контроль волну раздражения. В груди снова скрутило. Нестерпимо захотелось встать и уйти, хлопнув дверью так, чтобы посыпалась штукатурка, но он заставил себя остаться на месте, вжимаясь спиной в жесткую спинку стула. Кивком она приняла его ответ. — В этом нет ничего постыдного, — выдохнула Эва. — Хотя ты и сам это понимаешь. Это просто важная деталь, хоть и звучит сомнительно. Я могла бы провоцировать тебя, часами вытягивая детали детства, но так быстрее. С учетом этого, спрашивать о наличии прошлых отношений не имеет смысла, верно? Капитан медленно крестил руки на груди. Привязанность в их мире — это яд, который убивает мучительнее титана. Он видел достаточно смертей, чтобы понимать: позволить кому-то подойти близко — значит добровольно подставить горло под нож. Чужая жизнь весит слишком много, а его руки и так уже по локоть в крови товарищей. Так что… какие у него могли быть отношения? Идиотский вопрос. — Никакого, — процедил он. Тело Эвы снова подалось вперед, вторгаясь в его личное пространство даже через стол. — Тогда последнее из этого блока. Абсолютно неуместно, с твоей точки зрения, но… — она выдержала паузу, и Леви заметил, как она на мгновение прикусила внутреннюю сторону щеки, словно подбирая слова. — У всех людей есть фантазии. Какого рода они у тебя? Воздух застрял в горле. Гул в ушах перекрыл треск огня, а комната, казалось, сузилась до этого стола и ее лица. Что она вообще несет? Хотелось ответить резко, выругаться, но язык словно прирос к небу. Мысль о том, чтобы обсуждать нечто подобное — настолько скрытое, что Леви и сам боялся туда заглядывать, — вызвала волну ледяной тошноты, поднявшейся от желудка к горлу, несмотря на то, что он практически не думал о таких вещах. Вся его жизнь — это выплеск энергии, направленный на выживание, на рассекание воздуха и загривков титанов. В ней не оставалось места для… этого. Но сам факт вопроса ощущался как грубое вторжение в то единственное место, где он еще принадлежал самому себе. — Ты… — он запнулся; слова рассыпались, не успев сформироваться. — Ты как? Соображаешь вообще, что спрашиваешь? На губах Эвы промелькнуло слабое подобие улыбки. Она отвела взгляд к окну, где снежные хлопья закружили свой медленный танец. Но в этом резком повороте головы сквозила нервозность, которую Лоренс тщетно пыталась скрыть за маской профессионального интереса. Ладони, лежащие на столе, чуть сместились, и кончики пальцев скрылись в складках рукавов. — Леви, это нормальный вопрос, — наконец сказала Эва, заставляя себя снова посмотреть в глаза напротив. В серых радужках отражался холодный утренний свет. — У каждого существуют… вещи, которые заводят. Зная, что именно возбуждает твой интерес, о чем ты фантазируешь, я смогу понять, что у тебя на уме. Пойму, присутствуют ли там странные наклонности или подавленные импульсы. И все это — без необходимости снова ковырять твое прошлое. Она подалась вперед, и край стола едва ощутимо надавил ей на ребра. — Выбор за тобой. Мы можем продолжить разговор о подворотнях, торговцах и твоей матери. Или можем обсудить твою сексуальность. Что для тебя предпочтительнее? Где граница твоего дискомфорта ниже? В горле застрял сухой, колючий смешок, больше похожий на хруст раздавливаемой скорлупы. В этом звуке отсутствовало веселье — лишь чистая, концентрированная абсурдность ситуации. Эва перешагнула негласную черту с такой легкостью, словно та никогда не существовала. Словно между ними не оставалось дистанции. Эта ненормальная действительно ставит меня перед выбором между помойкой моего прошлого и грязью, которую она надеется найти в моей голове сейчас… Пальцы Леви побелели от напряжения. Пульсация в висках стала четче, отдаваясь тупой болью в затылок. — Ты действительно думаешь, что я стану выбирать между двумя сортами дерьма, которые ты мне предлагаешь? — его взгляд приклеился к ее лицу. — Твои методы напоминают попытку вывалять меня в грязи просто ради того, чтобы посмотреть, как я буду отмываться. Спинка стула уперлась в лопатки, когда он чуть отклонился назад, увеличивая дистанцию. — У меня нет для тебя «фантазий». — У всех они есть, — ее спокойствие выводило из себя. — Вопрос простой. Если тебя ничего не заводит, не вызывает хотя бы намека на желание, то… что ж, для тебя плохие новости. Полное отсутствие реакций пугает сильнее, чем любая извращенная дрянь. Взгляд капитана скользнул в сторону. Мелкие волоски на затылке приподнялись. От ее слов внутри все сделалось каким-то липким, неприятным. Гадким. Против воли в памяти всплыли недавние касания — ее пальцы на запястьях, тепло дыхания у щеки. Желудок сдавило коротким, но резким спазмом. Задумался. Что вообще способно вызвать интерес… такого характера? Осознание того, что люди совершают друг с другом нечто… иное, пришло рано. В тот день мать, не найдя, с кем оставить ребенка, взяла его с собой. Кушель никогда не позволяла ему видеть лишнего, оберегая остатки его детского мира. Но пока обитательницы комнат принимали гостей, а старик Дженкинс, присматривавший за кассой, уходил по своим делам, Леви выбирался в тускло освещенный коридор. И слушал. Тонкие перегородки не спасали от звуков. Ритмичный, надсадный скрип кроватей. Тяжелое, захлебывающееся дыхание. Тихие, болезненные стоны, перемежающиеся с грязной руганью. И это животное рычание, и влажные, частые шлепки плоти о плоть. От этой звуковой мешанины становилось дурно, страшно, а к горлу подкатывала слепая, необоснованная ярость. Маленький Леви забивался в самый дальний угол у входной двери, садился на пол и до боли вдавливал ладони в уши, пытаясь вытравить из головы эту грязь. Чертовщина, которая врезалась в его мозг, несмотря на столь юный возраст. Аккерман выдохнул через нос слишком резко. Даже сейчас, спустя столько лет, одна мысль о том звуковом хаосе рождала внутри знакомую, тупую жажду — сломать что-то, прекратить, заставить все умолкнуть. Какие, к черту, фантазии могут вырасти на такой почве? Нервный смешок сам собой сорвался с губ. Эва все еще терпеливо ждала. Фарлан частенько пытался свести его с кем-нибудь из их компании во время празднований удачных дел. «Дай ей шанс, познакомься поближе». Леви тогда лишь криво усмехнулся в ответ. Девчонки и правда попадались симпатичные, смотрели с любопытством, но он никогда не делал шага навстречу. Не позволял себе. Одиночество давало свободу. Прежде всего — свободу от страха потерять. Если существуешь один — отвечаешь только за себя. Подпуская кого-то близко, даже просто к телу, неминуемо взваливаешь на себя ответственность за чужую жизнь. За свою шкуру Леви никогда не боялся. В итоге сам не понял, как прикипел к Фарлану и позволил Изабель прилипнуть к их сброду. Ответственность за последнюю легла на плечи в ту самую секунду, когда она возникла на пороге с той нелепой птицей. И Леви принял ее сразу. Ничего о ней не зная. Но зная, что если не сделает этого — девчонке конец. Итог этой привязанности теперь гнил в земле за стенами. К чему я это вообще вспомнил… — Контроль, — хрипло выдохнул Леви, сам не ожидая, что произнесет это вслух. Бровь Эвы медленно изогнулась. В ее взгляде не осталось и тени насмешки, только предельная серьезность. — Контроль? Что именно ты имеешь в виду? — Не знаю, — он неохотно дернул плечом. Это слово первым всплыло на поверхность, показавшись единственно верным. — Просто… наличие порядка. Лоренс задумчиво нахмурилась. — Тебя заводят мысли о причинении боли? Или о крови? — она произнесла это без запинки, словно перечисляла симптомы лихорадки. — Что-то жесткое? Доминирование через физическую силу? Во взгляде вспыхнуло холодное омерзение о осознания того, что Эва слышала его, но интерпретировала через самую грязную, самую извращенную призму, какую только могла найти. — Нет. Крови мне хватает и без того. Боль — это просто боль. В этом нет ничего, кроме усталости. На несколько мгновений в кабинете повисло молчание, нарушаемое лишь треском огня. Пальцы Лоренс, лежащие на столешнице, едва заметно поглаживали гладкую, холодную поверхность дерева. Взгляд утонул в чернильной кляксе, которую она оставила ранее. Леви следил за ней, не двигаясь, отмечая каждую деталь: то, как она взвешивает его слова, как пробует их на прочность. Медленным, намеренно тягучим жестом она подняла руку и поправила воротник рубашки, разглаживая невидимую складку на плече. Подушечки задержались на верхней пуговице, прежде чем ладонь снова опустилась на стол, на этот раз накрыв стопку чистых бланков. — Тебе точно нечего добавить? — спросила Эва, наконец поднимая голову. — Никаких конкретных ощущений? — Нет. Ее короткий кивок не означал согласия. Лишь подтвердил какие-то догадки. Скрежет ножек кресла о дерево прозвучал резко, заставив Леви еще сильнее вжаться лопатками в спинку стула. Поднялась Лоренс не сразу. Она оперлась ладонями о край стола, перенося на них вес тела, и несколько секунд просто смотрела перед собой, словно собиралась с силами. — Хорошо. Раз ты не находишь слов для объяснения, — она сделала паузу, и ее взгляд снова впился в его лицо, — позволь мне проверить кое-что. Напрямую. Мышцы на спине превратились в стальной монолит. Взгляд, до этого тусклый, стал острым, как свежезаточенное лезвие. Леви не просто напрягся — он приготовился к атаке, и центр тяжести незаметно сместился для резкого рывка, хоть он и не до конца понимал, что она задумала. — Спятила? — голос прозвучал тише обычного, с той пугающей, ледяной глубиной, за которой обычно следовало насилие. — Решила, что раз я позволил тебе свернуть шею вчера, то теперь можно творить что угодно? Сухая усмешка тронула губы Эвы, но взгляд остался холодным. — Клянусь, ничего из того, что рисует твое воспаленное воображение, не произойдет, — попыталась успокоить она, закладывая руки за спину. — Мне просто нужно проверить одну теорию. Чистая физиология, Леви. Пауза, которую она выдержала, показалась ему вечностью. — Ты ведь хочешь покончить с этим быстрее, верно? Я тоже. Сделаю, что нужно, и пойдем обедать. И что ты задумала? На что я соглашаюсь? Внутри все клокотало от раздражения, смешанного с непонятной тревогой, но если это позволит побыстрее закончить… Аккерман заставил себя кивнуть. Подбородок опустился на миллиметр — не более. Вынужденное, почти вырванное силой согласие. Медленно, с грацией хищника, а не женщины, Эва обогнула стол. Ее шаги казались неслышными. Остановившись прямо перед его стулом, она вздохнула, и Леви не смог прочитать странное выражение, промелькнувшее на ее лице. Теперь она смотрела на него сверху вниз. Свет из окна бил ей в спину, обрисовывая силуэт и оставляя лицо в тени, отчего взгляд казался еще более темным. Леви не шевелился, ощущая, как дистанция между ними схлопнулась до критической отметки. Едва уловимое тепло чужого тела коснулось его коленей, и давление в висках вспыхнуло с новой, удвоенной силой. Давай уже. Взгляд прирос к носкам ее ботинок. Поднимать голову Леви не собирался. Не хотел давать ей еще и это. Тонкие пальцы вдруг скользнули под волосы на затылке. Касание оказалось точным, лишенным даже намека на ласку. Прежде чем Леви успел среагировать или отпрянуть, захват ужесточился. Эва сжала пряди у самых корней с такой силой, что перед глазами поплыли белые круги. Резкий, безжалостный рывок заставил шею выгнуться назад, подставляя горло свету и вынуждая посмотреть прямо на нее, в ее чертовы глаза. В эту секунду, вместе с волной боли, пришло озарение. Все мимолетные прикосновения последних месяцев — случайное касания за запястья в коридоре, рука на плече, та нитка, снятая с волос, — все это лишилось случайности. Нет… Эва не была неловкой. Она прощупывала почву. Отмечала точки, на которые можно надавить. Составляла карту его уязвимостей. Глаза, в которые капитан теперь смотрел снизу вверх, выглядели иначе. В них больше не было ни ироничной легкости, ни даже исследовательского интереса. Только ледяная, абсолютная сосредоточенность. Словно Лоренс вдруг обрела власть над механизмом. Смотрела так, словно имела право распоряжаться каждым его вздохом. Пальцы на затылке сжались еще крепче, впиваясь ногтями в кожу. Рефлексы, отточенные сотнями сражений, орали. Сознание отдавало приказы: перехватить руку, сломать тонкое предплечье, впечатать в стену. Но тело не подчинялось. Застыло, парализованное чем-то глубоким, первобытным. Что-то в самой его природе наложило запрет на любое движение. Дыхание стало поверхностным, рваным. В пересохшем горле застрял невысказанный протест. По коже прошла орда мурашек — колючих, вызывающих тошнотворный привкус горечи на языке. Это казалось настолько неправильным, настолько гадким, что внутри все сжалось, как перед рвотным позывом. Но за пеленой омерзения, в самой глубине, вдруг родилось иное. Тянущее чувство внизу живота отозвалось тупым, пульсирующим жаром, вступая в конфликт с рассудком. Нет. Нет-нет-нет… Ритм сердца окончательно сбился, превращаясь в гулкий набат, заполняющий пространство кабинета. — Так тебя хватали те мужики в Подземном городе? — тихо спросила Эва. — Хватали, потому что перед ними был просто маленький, никому не нужный сопляк, с которым можно делать все, что угодно? Кончики пальцев онемели, а в груди стало тесно от хлынувшей ярости. Капитан почти физически почувствовал себя тем озлобленным ребенком, зажатым в углу. — Да, — вырвалось из горла вместе с рычанием. Зрачки Аккермана сузились, превращаясь в две острые точки, прикованные к ее лицу. Лоренс медленно облизнула губы — жест, лишенный кокетства, наполненный лишь сухим расчетом. И тут же хватка на затылке ослабла. Подушечки ее пальцев скользнули выше, к самой макушке, и начали медленно, почти лениво поглаживать волосы. Без нежности, но и не причиняя боли. Это ощущалось пугающе… обыденным. — А так тебя «хвалил» Кенни? — она чуть склонила голову набок, подставляя профиль свету. Лицо Леви исказилось в едва подавленной гримасе омерзения. Он попытался дернуть головой, желая разорвать этот контакт, отсечь чужое присутствие и отвести взгляд в сторону серого плаца за окном. Но Эва среагировала мгновенно. Пальцы снова впились в волосы у самых корней, скручивая пряди. Резкая боль прошила затылок, выбивая из легких остатки воздуха и заставляя голову занять прежнее, унизительное положение. — Не отводи взгляд, — сказала Лоренс тихо, но с той железной жесткостью, которая не допускала возражений. Внутри бушевал шторм противоречий. Желание вскочить, перехватить шею и впечатать ее тело в книжный шкаф боролось с парализующим осознанием — он больше не тот пацан из подворотни. А перед ним находилась всего лишь Эва. И ее провокация достигала цели, вскрывая пласты, которые он считал навсегда погребенными под грузом лет. Ярость смешивалась с чем-то вязким, тягучим, заставляя сердце пропускать удары. Прибить бы ее. Прямо сейчас за этот… чт… Губы разлепились, выпустив лишь тихое шипение, когда Эва надавила коленом на его пах, где ткань брюк уже и без того туго натянулась. Предательское тепло, разлившееся внизу живота еще во время резких рывков за волосы, теперь сконцентрировалось в одной точке, превращаясь в тянущую, позорную боль. Каждая клетка естества протестовала против этого сбоя, но тело, приученное встречать опасность выбросом холодной злости, выбрало единственный доступный способ разрядки. Раздражение на самого себя за эту слабость царапало изнутри сильнее, чем чужая рука. Кожа на скулах горела, а пульс в паху стал настолько мощным, что Леви ощущал каждое соприкосновение плоти с грубым швом одежды. — Видишь? — голос Лоренс оставался спокойным, почти рассудительным. — Странная штука, тело. Тебе мерзко, потому что это напоминает тебе обо всем… том. Но это же и заводит. Запрокинув голову еще сильнее, она заставила его смотреть в потолок, где в трещинах побелки затаились глубокие тени. Леви сжал губы так крепко, что кожа вокруг них окончательно обескровилась. Медленно облизнув пересохшие губы, Эва заставила себя выдохнуть. Ох, черт… Внутри нее все вибрировало. Собственная дрожь, возникшая где-то в груди, спускалась ниже. Зря я вообще это начала… Но он еще не сломал мне руку и колено, значит, все хорошо, да? Ммм… нет. Черт… Не смотри так. Мне тоже трусы менять придется после этого, ты не один страдаешь тут. Подобные вещи никогда не вызывали в ней интереса. Эва привыкла лезть в чужие головы, а не провоцировать этот первобытный, животный хаос. Но его взгляд — полный ненависти и вынужденной покорности, — и осознание того, что сильнейший солдат человечества остается неподвижным под ее напором… это подначивало. Вызывало почти греховный восторг, смешанный с чистым исследовательским любопытством. Ей хотелось нащупать тот предел, за которым его контроль окончательно разлетится в пыль. Давай, продержись еще немного. Это лучшее доказательство твоей адекватности и того факта, что тот момент с Кейном — лишь стечение обстоятельств. Надавив коленом сильнее, она совершила короткое, вкрадчивое движение снизу вверх. Твердость ее чашечки встретилась с его затвердевшим членом, окончательно сминая преграду из плотной ткани. Леви почти прикрыл веки; ресницы мелко задрожали, отбрасывая на скулы рваные тени. — Что ты чувствуешь сейчас? — вопрос коснулся его подбородка влажным, горячим выдохом. — Это унизительно. Слова капитана вышли лишенными интонации, но за ними скрывался фундамент из ненависти, которую он едва удерживал. Взгляд Эвы скользнул к его губам, зафиксировал тяжелый, сбитый ритм дыхания. Края его рта чуть приоткрылись, обнажая ровный ряд зубов. В эту секунду Лоренс ощутила настоящий страх. Не перед его силой — перед той темной бездной, которая вдруг разверзлась внутри нее самой в ответ на эту омерзительную близость. Собственные губы требовали касания. Несмотря на расстояние, Эва ощущала эту тягу, это иррациональное наваждение наклониться ниже, прижаться, прикусить его чертову нижнюю губу и посмотреть, что будет. Позволит? Да как же… Это станет последним, что я сделаю перед смертью. Пальцы слегка ослабили хватку на его волосах, затем скользнули ниже, по напряженной шее, к воротнику рубашки. Эва знала, что это рискованно, но с этим нужно было заканчивать, пока она не совершила еще большую глупость. Стоило коротко подстриженным ногтям едва коснуться чувствительной кожи у самого основания головы, как Аккерман рванулся вверх. Движение вышло настолько резким и неожиданным, что стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену. Леви наотмашь отбросил чужую руку грубым, лишенным всякого изящества, жестом. Мгновенно перехватив собственную шею ладонью, он сжал ее так сильно, словно Лоренс нанесла удар клинком, а не просто провела пальцами. Отвернувшись к окну, он замер. Его спина, обтянутая тканью рубашки, ходила ходуном от частого, тяжелого дыхания, и каждая мышца под кожей сейчас находилась на пике напряжения. — Не смей… — прохрипел Леви. Звук получился надломленным, но в нем отчетливо проступила смертоносная угроза. — Только не шея. Никогда. Не в силах шевельнуться, Эва уставилась на его напряженные плечи. Не мигая, ощущая, как внутри все застывает от осознания того, какую именно черту она сейчас пересекла. Вот как… Хуже затылка? Хм… должно быть, его душили или бы какой-то момент… Медленно, стараясь не делать резких движений, она подняла ладони вверх в примирительном жесте. — Прости, — почти бесцветно сказала Эва. — Я не… — Заткнись. — Леви резко оборвал ее, не поворачивая головы. Он сделал глубокий, судорожный вдох, пытаясь вернуть контроль над телом, которое все еще била мелкая дрожь. — Мы закончили. Не дожидаясь ответа и не глядя на нее, он стремительно пересек кабинет. Громкий хлопок двери поставил окончательную точку в этом разговоре, оставив Лоренс одну.

__________

Огонек масляной лампы на краю стола мелко дрожал, выхватывая из полумрака лишь узкий круг: разбросанные перья, исчерканные бланки и тонкие пальцы, до белизны сжавшие латунный корпус чернильницы. За пределами этого светового пятна кабинет утонул в угловатых тенях, которые, казалось, дышали ей в затылок. Эва не двигалась. Позвоночник затек, плечи ломило от напряжения, но она продолжала сидеть, уставившись в пустоту. Что это было? Вопрос бился под черепной коробкой рваным, навязчивым ритмом. Она пыталась включить привычный механизм анализа, разложить все на составляющие, как делала сотни раз. Но сейчас механизм буксовал, выдавая лишь несвязный бред. Физиология Леви? Пф-ф. Естественная реакция здорового организма на давление в чувствительной зоне. Да и затылок для него уязвимое место. Предсказуемо, как расширение зрачков в темноте. Это волнует меньше всего, хоть для самого капитана, судя по его взгляду, мир в тот момент и рухнул. Проблема заключалась в ней самой. Пальцы медленно разжались. На бледной коже ладони остался красный, пульсирующий след от металла. Поднеся руку к лицу, Эва вглядываясь в линии под тусклым светом, словно видела их впервые. Понравилось. Это признание сдавило горло. Не сам факт физического контакта — к подобному она всегда относилась с холодным исследовательским интересом. Ей понравился этот излом в его глазах. Эта смесь слепой ярости, дискомфорта и вынужденной, почти болезненной покорности. То, как сильнейший солдат человечества превратился в неподвижное изваяние, готовое взорваться от одного ее слова. Или движения. В ее представлении он существовал другим. После драки в столовой, после всех рапортов о «бешеной собаке» Разведкорпуса, она ждала, что он сломает ей руку в первую же секунду. Но Леви… он остался в кресле. Позволил ей это. И это ощущение власти над ним ударило в голову сильнее любого столичного вина. Губы. Резко прикусив щеку изнутри, Эва почувствовала во рту металлический привкус крови. В памяти всплыл изгиб его рта — сухие, жесткие губы, пахнущие чаем и холодом. Она вспомнила, как ее собственное тело подалось вперед, ведомое непонятным, идиотским порывом. Я хотела его поцеловать. Капитана Леви. Тупого, озлобленного, высокомерного… зацикленного на чистоте коротышку, который ненавидит весь мир. — Черт… черт, черт! — выдохнула она в ладони, закрывая лицо. Тело мелко дрожало, но не от девичьего смущения. Внутри нарастал чистый, концентрированный ужас перед потерей собственной дистанции. Профессионал внутри нее орал о профнепригодности. Прежде она никогда не смотрела на него так. Никогда не видела в нем… этого. Она всегда воспринимала его как «объект №1», интересную задачу, набор травм и рефлексов. А теперь… В дверь постучали. Негромко, деликатно, словно боясь потревожить спящего. От этого звука Эва резко выпрямилась, сбрасывая оцепенение. Пальцы привычным, механическим жестом нырнули к волосам, проверяя, на месте ли шпильки. Лицо мгновенно приняло маску спокойной сосредоточенности, хотя сердце все еще колотилось о ребра изнутри. Створка приоткрылась, и в щель заглянула светлая макушка. Армин. При виде него напряжение в плечах словно ослабло. Рядом с этим мальчишкой всегда становилось легче — он был понятным, чистым, лишенным той удушающей тьмы, которой был пропитан Аккерман. — Эва? Можно? — спросил он почти шепотом. Большие голубые глаза смотрели с искренним, неприкрытым беспокойством. — Заходи, Армин, — Эва заставила себя мягко улыбнуться. Арлерт осторожно вошел в кабинет, неся в руках тяжелый деревянный поднос. Он двигался плавно, стараясь не расплескать содержимое глубокой тарелки. Только сейчас, глядя на него, Лоренс осознала, как сильно стемнело. За окном давно царила ночь, а летящий снег превратился в сизую, непроглядную пелену. Она провела здесь весь чертов день, полностью потеряв счет времени. — Вы пропустили обед. И ужин тоже, — Армин поставил поднос на единственный свободный от бумаг край стола. От тарелки тут же потянуло густым паром, пахнущим мясом, кореньями и домашним теплом. — Ханджи предположила, что вы зарылись в работу, но… нельзя же так. В смущении он замялся, пальцами теребя край своей рубашки. На его щеках проступил легкий румянец — то ли от мороза, который он принес с собой с улицы после прогулки, то ли от собственной смелости. — Я решил, что рагу сегодня вышло удачным. И хлеб еще теплый, из пекарни привезли. Глядя на щедрый кусок серого хлеба, на дымящуюся тарелку, желудок свело голодным спазмом. — Спасибо, Армин. Ты очень вовремя, — Эва протянула руку и коснулась его плеча — легко, мимолетно, закрепляя их негласный союз. — Я действительно… увлеклась. В ответной улыбке мальчишки не хватало беззаботности. Его проницательный взгляд, скользнув по ее лицу, задержался на мгновение дольше, чем требовалось. Эва поняла, что он уловил все: и странный блеск в глазах, и едва заметную дрожь пальцев. Но спрашивать не стал. — Вам нужно отдохнуть, Эва, — серьезно произнес он, отступая к двери. — Я… не стану отвлекать. Поешьте, пожалуйста. — Спасибо, — отозвалась она, провожая его взглядом. — Спокойной ночи, Армин. Когда дверь за ним захлопнулась, Эва осталась один на один с запахом рагу и своими мыслями. Взяв кусок хлеба, она ощутила его грубую, шероховатую поверхность и исходящее от мякиша тепло. Завтра. Завтра ей придется поговорить с Леви. Снова столкнуться с ним. И сделать вид, что ничего не изменилось. Она бездумно откусила хлеб, не чувствуя вкуса. Во рту было сухо и горько. Внутри, под ребрами, все еще вибрировал отголосок того темного восторга, который она так отчаянно пыталась подавить. И где-то на самом дне сознания, за всеми замками и барьерами, отчетливо шептал голос, который она не хотела слышать: «Ты ведь захочешь повторить.»

__________

Оказавшись на заднем дворе, у старых, пахнущих сыростью складов, где в это время никого не бывало, Леви наконец позволил себе остановиться и глубоко втянуть холодный воздух Троста. Мороз полоснул по искусанным губам, по горлу, заставляя легкие болезненно сжаться. Рука сама собой снова коснулась шеи. Кожа все еще горела. Не как от ожога — скорее навязчивое, въедливое ощущение чужого присутствия, которое хотелось содрать. Срезать. Чтобы больше никогда не чувствовать этого странного, не свойственного ему дерьма. Мерзость. В паху все еще ныло. Болезненно, позорно, как живое напоминание о том, как легко тело предало разум. Леви с силой оперся плечом о промерзшую каменную стену и прикрыл глаза. Но вместо темноты в памяти, против его воли, всплыло лицо Эвы. Сосредоточенное. Темное. Хотелось ненавидеть ее. Сильно, чисто, как он ненавидел титанов или тех ублюдков из подземелья. Но ненависть к ней требовала признать, что эта женщина смогла на него повлиять, залезть под кожу, а это казалось еще более унизительным, чем все, что произошло в кабинете. Весь оставшийся день капитан провел в конюшнях и в оружейной. Работа превратилась в ритуал изгнания. Он с остервенением тер кожу ремней, пока пальцы не начало сводить судорогой. Методично разбирал и смазывал приводы, вдыхая едкий запах дегтя и оружейного масла, пока тот окончательно не вытравил из ноздрей ее лавандовый след. Просто старался занять себя чем-то. Полезным. Отвлекающим. Лишь бы не думать, насколько жалким он выглядел в тот момент. К вечеру усталость взяла свое, навалившись тяжелым, ватным одеялом. Но в комнату Леви так и не вернулся. Бегать от нее он не собирался. Просто предпочел провести хоть один вечер без ее присутствия. Дождавшись, пока сумерки окончательно поглотят штаб, а гул голосов в столовой стихнет до едва различимого ворчания, он направился именно туда. Капитан знал расписание этого немногочисленного сброда наизусть: сейчас они уже должны разойтись по своим норам, допивая остатки чая и готовясь провалиться в тяжелый сон. Огромное помещение, погруженное в полумрак, встретило его гулкой пустотой. Лишь несколько масляных ламп горели у раздачи и на дальних столах, отбрасывая на пустые ряды длинные, пляшущие тени. Взяв порцию серой, безвкусной каши и кружку остывшего чая из того, что оставляли как раз для таких полуночников, Леви недовольно фыркнул и побрел к одному из столов. Поднос в его руках не издал ни звука, когда он опустил его на столешницу, а затем и сам сел. Аппетита не было. Каждое движение челюсти казалось ненужным усилием, но поесть нужно. И что? Придется завтра снова с ней что-то обсуждать? Или она узнала, что хотела? Тц… Лучше бы так и было. Внезапный скрип двери в дальнем конце зала заставил его замереть. Капитан не поднял головы, но все его тело мгновенно напряглось. Шаги. Легкие, почти бесшумные, но он узнал бы их из тысячи. В поле его периферийного зрения появилась Эва. С подносом в руках, на котором виднелась пустая посуда, она прошла к стойке раздачи и опустила ношу на деревянную поверхность. Двигалась тихо, видимо, рассчитывая на ту же пустоту и безлюдье. Свет лампы на мгновение выхватил ее лицо, подчеркнув бледность и новую, непривычную усталость. Их взгляды все же встретились. Всего на долю секунды. Леви увидел, как ее пальцы сильнее сжались. Увидел, как она оцепенела, словно наткнувшись на невидимую стену. А затем, не говоря ни слова, резко развернулась на каблуках и почти сбежала, оставив после себя лишь сквозняк, колыхнувший пламя ближайшей лампы. Медленно опустив ложку, капитан попытался осмыслить произошедшее. Это она от меня теперь шарахается? Внутри шевельнулось мрачное, ядовитое раздражение. Сама ведь начала свои проверки. Сама полезла, сама распускала руки, а теперь делает вид, что со мной… что-то не так? Что я — угроза? К горлу снова подкатила эта чертова горечь. Эва Лоренс всегда играла по своим правилам, но этот ее маневр — бегство — не вписывался в обычное поведение. Это слишком по-человечески. Слишком жалко. Взгляд упал на тарелку. Каша окончательно остыла, превратившись в клейкую, несъедобную массу. Отодвинув поднос, Леви поднялся, чувствуя, как внутри снова начинает закручиваться тошнота. Перемирие сегодня, кажется, будет стоить им обоим слишком дорого. Но уходить он не собирался. Теперь — точно нет.

__________

Лестница, ведущая в жилое крыло, казалась бесконечной. Леви поднимался медленно, намеренно впечатывая подошвы сапог в холодные каменные ступени. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом коридоре и требовал усилия, словно он тащил на себе не только свое тело, но и весь вес минувшего дня. С чего бы мне бегать от собственной комнаты? Мысль колола, лишенная привычного спокойствия. Эта комната стала и его территорией тоже. Его единственным убежище, где шум внешнего мира должен затихать, разбиваясь о чисто вымытый пол и идеально заправленную постель. Но сегодня триста четвертая ощущалась как… как тогда. Как в первый раз. В комнате царил густой сумрак, разбавленный лишь серым, безжизненным светом зимней ночи, что сочился сквозь незашторенное окно. Эвы не было. Постель на ее стороне оставалась идеально ровной. Видимо, она не возвращалась сегодня. Леви вдохнул сквозь стиснутые зубы. Холодный воздух осел в легких неприятной взвесью. Облегчения от ее отсутствия он не почувствовал. Нужно смыть этот день. Содрать его вместе с верхним слоем кожи. Не зажигая лампу, он двинулся в полумраке к камину. Дерево под пальцами было грубым и ледяным. Закинув пару поленьев в зев очага, он чиркнул огнивом. Раз, другой. Рыжая, злая искра наконец впилась в сухую щепу, жадно разрастаясь в тонкую огненную нить. Через минуту камин наполнился гулким, неровным треском. Пляшущие тени на стенах ожили, искажая знакомые контуры мебели, превращая комнату в театр уродливых фигур. Леви медлил. Стоял у огня, подставив ладони жару, но тепло не проникало глубже кожи. Внутри все еще ворочалось то самое гадкое напряжение. Тело, предавшее его там, в кабинете, отказывалось возвращаться в норму. Каждое движение ткани об кожу отзывалось странным зудом. Осознание того, что будет дальше, скребло в груди. Душ, очевидно, не станет спасением, а лишь ускорит неизбежное. Но стоять вот так, в тишине, нарушаемой лишь гулом огня, было невыносимо. Нехотя отвернувшись от камина, Леви подошел к шкафу. Металлическая ручка обожгла пальцы прохладой. Он вытащил стопку чистого белья — белая ткань казалась ослепительной в свете пламени. Поверх легло жесткое полотно полотенца. В этот момент тяжесть внизу живота, которую он пытался игнорировать последние несколько часов, вспыхнула с новой силой. Это не походило на простой дискомфорт. Яростная, требующая разрядки боль смешалась с таким глубоким омерзением к самому себе. Она сделала это. Не просто коснулась его. Эва разворошила что-то внутри и оставила один на один с этой кучей непонятных мыслей и ощущений, которые он годами вытравливал из себя. И теперь, стоя посреди своей вычищенной комнаты, сильнейший солдат человечества чувствовал себя грязнее, чем в самой зловонной канаве Подземного города. Путь к душевой казался длиннее обычного. Пахло сыростью. В воздухе под потолком все еще клубился густой пар от горячей воды и остывающего камня. Значит… Эва была здесь. Приходила? Но камин не разожгла. Хм… Эта мысль почему-то не вызвала ничего, кроме раздражения. Леви запер деревянную дверь изнутри. Негнущимися пальцами расстегнул ремни, затем пуговицы на рубашке. Даже в таком состоянии он не позволил себе свалить одежду в кучу. Аккуратно сложил все на скамье, затем провел взмокшими ладонями по лицу и глубоко вздохнул, опустив взгляд. Ткань брюк болезненно давила. По спине прошла россыпь колючих мурашек, от которых каша, съеденная чуть раньше, встала поперек горла. Он ненавидел это делать. Ненавидел свое тело за сложность, за реакции, за эти всплески. Медленно отстегнув пряжки с бедер, он все еще наивно надеялся, что наваждение спадет само, но нет. Кровь с еще большей силой приливала к низу живота, туда, куда он не хотел обращать внимание. Против воли в голове вспыхивали картинки, действия, то, что только усложняло ситуацию. Это не его мысли, он бы никогда сам такого не захотел и не подумал. Вопреки всему, брюки и белье отправились к остальной одежде. Ноги сами шагнули под воду. Леви до упора выкрутил вентили. Горячая, почти обжигающая струя с шумом ударила по голове и плечам. Он редко позволял себе такую роскошь. Намокшая челка прилипла ко лбу, лезла в глаза, капли стекали по лицу. Упершись свободной ладонью в холодную каменную стену, капитан попытался сосредоточиться на боли от кипятка. Давление не ослабевало. Образы вспыхивали все резче. Хотелось выколоть себе глаза, но и это не помогло бы. Зубы сжались до скрипа. Пальцы другой руки медленно, почти неохотно, коснулись кожи на животе. Ниже. Еще ниже. Давай уже, просто сделай это быстрее… Ладонь опустилась. Не глядя, Леви обхватил свою твердую, горячую плоть. Крепко, почти до боли. До белых всполохов перед глазами. Затем резко рванул вверх и медленно, с отвращением, провел вниз, до самого основания. Действие повторилось. Он не пытался доставить себе удовольствие. Движения его оставались жестокими, наказывающими, словно он пытался оторвать эту часть себя. Ту, что посмела ему не подчиниться. Из горла вырвался странный, сдавленный звук — не то рык, не то хрип. Просто воздух, вылетевший через связки не вовремя. Толок. Еще один. Ощущение ее горячего, влажного дыхания у подбородка. «Что ты сейчас чувствуешь…» Бедра сами толкнулись в руку. Боль от жесткой хватки смешивалась с нарастающим узлом, который стягивал его, заставляя дышать рвано, сбивчиво, хватать ртом воду. Ритм ускорился. Хотелось кончить быстрее. Выдавить из себя это ощущение, эти мысли и забыть. Давай же! Взгляд. Пронзительный взгляд прямо в душу. Без страха. Словно она имеет право так смотреть. На равных. Леви сжал губы, удерживая перед внутренним взором это лицо. Узел развязался. Давление прорвалось наружу с неразборчивым, глухим стоном. Дернув рукой еще пару раз по инерции, Леви излился себе под ноги. Мутная вязкая жидкость тут же смешалась с водой, исчезая в сливе. Какая же мерзость… Скривившись, капитан перевел тяжелое дыхание, и торопливо, с остервенением принялся смывать с ладони липкие остатки. Тошнота не отпустила. Лишь усилилась. Казалось, вслед за этой дрянью отправится и содержимое его желудка. Схватив щетку для тела, он с силой начал тереть кожу, пытаясь смыть с себя это ощущение — ощущение тотальной неправильности. Волосы на затылке слиплись от воды, и он дернулся, снова почувствовав это. Чужие пальцы… Нет, не чужие. Ее пальцы. То, как они сжимали его волосы у основания. Нагло. Больно. И ее колено, упирающееся в его пульсирующий пах. Давление. Блядь… Глухо простонав, Леви с силой бросил щетку о каменный пол. Зло. Отчаянно. Мыльные пальцы снова сжались вокруг слишком быстро затвердевшего члена. На этот раз больнее. С ненавистью. Темп стал резче, бедра толкались в кулак, а лоб прилип к холодной стене. Чертова Эва… что б тебя… Никогда он не делал это дважды. Никогда не кончал с таким глухим, животным рыком. Так, что пришлось зажмуриться, стиснуть зубы до скрипа и постараться не задохнуться. Тело сотрясала дрожь, но облегчения не наступало. Хотелось сделать это снова, еще и еще раз, до полного изнеможения, до пустоты. Надо было вцепиться ей в руку тогда, убрать от себя, сделать так, чтобы она больше никогда…никогда, блядь, не касалась…