Очищенные кровью

Лязг металла о керамику заставил мышцы челюсти сократиться в сухом, болезненном спазме. Спертый утренний воздух столовой, пропитанный духом овсяной каши и сырой шерсти от сохнущих на спинках стульев плащей, казался слишком плотным, чтобы его можно было вдохнуть без усилия. Каждый звук — шарканье сапог по каменному полу, приглушенный гомон десятков голосов, далекий женский смех у раздачи — ввинчивался под черепную коробку раскаленной иглой. Пальцы, удерживавшие ободок фарфоровой чашки лишь двумя подушечками, ощущали, как стремительно исчезает последнее тепло. Леви не пил. Просто замер, наблюдая, как над черной, неподвижной поверхностью чая тает тонкая нить пара. Пять дней. Достаточный срок для того, чтобы отточенный годами механизм выживания провернул свою тайную работу. Сознание, привыкшее к довольно жестким условиям, упаковало воспоминания о том утре в плотный ком и с глухим стуком забросило на самое дно, подальше от повседневных мыслей. Там, в темноте, этот груз мог гнить годами, не выдавая себя ничем, кроме внезапного онемения пальцев или лишнего удара сердца. Однако Леви знал: чем глубже вбит гвоздь, тем с большим мясом его придется выдирать, когда фундамент мнимого безразличия неизбежно начнет рушиться. А он уже… Резкое, почти судорожное движение заставило чашку опуститься на стол с неприятным стуком. Темная жидкость плеснула через край, расплываясь по столешнице уродливой, липкой лужей. Тц. Раздражает. Напротив, через несколько мест и сгорбленных спин, сидела причина этого внезапного сбоя. Эва Лоренс, небрежно собрав волосы в свободную, ничем не подвязанную косу, выглядела пугающе безупречной. Ее бледное лицо, подсвеченное холодными лучами из высокого окна, не отражало ни тени раскаяния, ни намека на неловкость, что сквозила в тот злосчастный вечер, когда он увидел ее в столовой. Гладкая, отполированная маска профессионализма скрывала все, превращая женщину в одну из тех холодных статуй, что украшали сады за Стеной Сина. Эта демонстративная отстраненность заставляла кровь приливать к лицу. Казалось немыслимым, что она так спокойно подносит ложку к губам, точно и не существовало тех часов в кабинете. Словно ее пальцы не впивались в его затылок, выкручивая пряди до белых кругов перед глазами, а горячее дыхание не обжигало кожу. Глядя на ее неподвижный профиль, под ребрами Леви все снова сжималось в чертов узел — она получила результат и просто перевернула страницу, оставив его одного переваривать это омерзительное послевкусие. Гул голосов за общим столом накатывал волнами. Флок с жаром доказывал что-то Кирштейну. Жан лишь закатывал глаза, то и дело потирая переносицу и явно мечтая оказаться в самой глубокой канаве. Лишь бы подальше. Сидевшая рядом Ханджи, вопреки серому утру, с пугающим воодушевлением скребла ложкой по дну тарелки, выбивая дробный, режущий слух ритм. Арлерт молчал, уставившись в кружку и не замечая ни крошек под локтями, ни тяжелого внимания капитана. Сама же Эва продолжала есть, ни разу не повернув головы в сторону Аккермана. Внимание командора, обычно рассеянное и жадное до внешних раздражителей, в последние дни неизменно спотыкалось об эту неподвижную пару. Взгляд ее, скрытый за бликующим стеклом очков, фиксировал странное отсутствие привычных колкостей, подчеркнутое равнодушие и ту самую дистанцию, которая теперь, почему-то, ощущалась неестественно. Наблюдая, как Леви пятый день кряду игнорирует любимый чай, а Эва превратилась в образец кабинетной вежливости, Ханджи медленно отложила ложку. — Ну, и? — единственный глаз впился сначала в капитана, потом в аналитика. — Перемирие закончилось? Что у вас опять стряслось? Атмосфера вокруг такая, что молоко киснет. Плечи под грубой тканью рубашки свело до онемения. Напряжение, зародившееся в пояснице, прошло по позвоночнику вверх, отдаваясь тупой пульсацией в затылке. Головы Леви не поднял, продолжая изучать темную муть в своей чашке. Внутри все клокотало от ядовитого раздражения на чужую пронырливость. Кто тебя за язык тянул, Четырехглазая? Мысленно он уже совершил с Ханджи несколько вещей, ни одна из которых не предназначалась для публичной демонстрации. Лоренс даже не дрогнула. Закончила свою почти пустую порцию, медленно прожевала, промокнула уголки губ салфеткой — безупречный, почти аристократический жест в этой казенной столовой — и лишь затем подняла на командора скучающий взгляд. — Ничего не случилось, — ровно и сухо сказала она. — Рабочий процесс. У нас с капитаном возникли некоторые тактические разногласия. Не более. Услышав это, Жан картинно закатил глаза и что-то пробормотал соседу. Флок в ответ криво ухмыльнулся; в его взгляде, которым он буравил то непроницаемое лицо Эвы, то потемневший профиль Леви, читался откровенный, хищный интерес. — Разногласия? — не унималась Ханджи, повышая голос на полтона от накатившего любопытства и привлекая еще больше ненужного внимания окружающих. — Леви, я тебя знаю, ты так себя ведешь, только когда готов прирезать кого-то во сне. А ты, Эва, молчишь пятый день. Пятый! До этого ваши споры напоминали перепалку двух старых супругов, а теперь… — Ханджи. Низкий, вибрирующий от скрытого давления голос прервал ее на полуслове. Командор плотно сжала губы, мгновенно узнав этот тон — тихий, лишенный интонаций, предвещающий неминуемый взрыв. — Заткнись. И ешь, — добавил Леви. Челюсть Зоэ захлопнулась с отчетливым звуком. Шумный вдох носом выдал готовность возразить, но тяжесть чужого взгляда, направленного в столешницу, заставила осечься. Обиженное фырканье потонуло в грохоте посуды. Схватив ложку, она с преувеличенным усердием принялась за остывшую кашу, едва слышно бормоча под нос про «невыносимых коротышек». Конец этого спектакля наступил мгновенно. Спустя минуту Зоэ уже живо жестикулировала, обсуждая с Жаном и Флоком качество нового фуража. Шум снова вернулся, но для Леви он оставался далеким, приглушенным фоном. Молча поднявшись, он взял свою так и не тронутую чашку, подошел к баку с отходами, вылил остывший чай и поставил пустую посуду в стопку для мойки. Оборачиваться не стал; ноги сами несли к выходу, прочь от спертого воздуха и чужих взглядов. — Капитан. Голос догнал его в почти пустом коридоре. Ровный. Деловой. Именно такой, каким и должен быть. И именно это было неприятнее всего прочего. — Мне нужно, чтобы ты зашел ко мне в кабинет. На пару минут. Лоренс подошла ближе, сокращая дистанцию до того самого предела, за которым Леви начинал чувствовать себя некомфортно. Скупой, вырванный силой кивок стал единственным ответом. Пришлось замедлить шаг, дожидаясь, пока она поравняется. Шли молча. Взгляд застыл на кладке стен, стараясь не цепляться за чертов запах табака, которым от Эвы тянуло сильнее обычного. Не мерзко. Просто терпко и странно. Словно она курила больше обычного. В груди назревало что-то едкое, отдающее привкусом меди на корне языка. Злость на самого себя впивалась под ребра не хуже клинка. За то, что позволил этой столичной крысе подойти так близко. За то, что на мгновение принял ее фальшь за что-то настоящее. Все те вкрадчивые касания, вопросы, взгляды — просто выверенные ходы в партии, где итогом стала лишь стопка бумаг для Закклая. Она сумела приблизиться, выманила ту малую долю честности, которая не доставалась почти никому, и теперь смотрела сквозь него, как сквозь пустое место. И вот ее истинное лицо. Без эмоций, без раскаяния. Получила, что хотела, да? Довольна результатом? Лишние мысли пришлось отогнать резким встряхиванием головы. Руки нырнули в карманы брюк, пальцы до белизны костяшек впились в ладони, лишь бы не коситься на идущую рядом женщину. Их приглушенные шаги наконец стихли у нужного кабинета. Ладонь Эвы уверенно легла на ручку, толкая створку внутрь. Войдя, она не обернулась, но придержала дверь для Леви. Затем прошла к столу, вытянула из стопки папку и протянула ее капитану. — На следующей неделе я лично передам это Закклаю. Посмотри, все ли верно, — ее тон был абсолютно деловым. — Особенно в части твоих показаний. Пальцы машинально перехватили край папки. Листы шуршали, обдавая запахом свежих чернил и канцелярской пыли. Первые несколько секунд буквы расплывались в серые пятна, отказываясь складываться в что-то осмысленное, пока взгляд наконец не зацепился за знакомые обороты. Каждое слово стояло на своем месте — сухое, точное, выхолощенное. Именно так, как видела это Эва. Именно так, как об этом должен узнать Закклай. Официальный документ, из которого вытравили все живое. И хорошо. Не хватало еще, чтобы она в подробностях описывала все то дерьмо. — Верно, — спустя некоторое время сказал Леви. Папка вернулась в прежние руки, но Лоренс не отложила ее в сторону. Пальцы на корешке чуть дрогнули, перехватывая картон плотнее. Давай. Говори уже. — Нам еще предстоит много работы, — начала она, не поднимая глаз. — Это только часть. Того, что удалось получить напрямую. И этого недостаточно. — И что? — Леви скрестил руки на груди. Взгляд сам собой уполз к окну, за которым серое небо давило на крыши. — Я хочу сказать… — шумно выдохнув, Эва сделала неопределенный жест, словно пытаясь очертить пространство между ними. — Я понимаю, ты злишься из-за… того раза. — Тц. Короткий, надломленный звук сорвался с губ. За стеклом, в сером мареве туч, качалась тонкая ветвь, вычерчивая бессмысленные узоры, и взгляд Леви невольно прирос к этому монотонному движению, лишь бы отречься, не замечать, как по спине пробежала холодная, колючая волна, оставляя после себя неприятную слабость в коленях. Ни черта ты не понимаешь. Он вдруг осознал, что не верит ни единому ее слову. Эта маска беспристрастности, отполированная годами столичной лжи, уже давала трещины, но теперь за ней не виделось ничего, кроме нового слоя расчетливой пустоты. Леви знал, на что она способна, когда решает, что нужен результат. Этот голос, чуть потерявший деловитость, эта секундная пауза перед словами — все это могло быть настоящим. Могло. Или это был следующий этап? Следующий уровень того же исследования, теперь с другим инструментом. — Я поступила непозволительно. Перегнула. Все твои реакции были совершенно естественными, и… — Замолчи. Не громко. Но Эва остановилась. Наконец повернув голову, Леви позволил себе посмотреть на нее прямо, фиксируя каждую деталь на уже привычном лице: неподвижность скул, закрытость и ту самую едва различимую, напряженную линию губ, которую теперь удавалось читать без подсказок. — Мне не нужны твои извинения, — произнес он ровно. — Ты сделала то, что сделала. Намеренно. Можешь не разыгрывать неловкость, раз итог уже подшит в папку. Судя по отчету, нужные сведения получены. И если это приблизит день, когда твое присутствие здесь закончится, то плата оказалась оправданной. Ядовитая нотка в интонации проступила сама собой, заставляя капитана внутренне поморщиться от собственной несдержанности. Развернувшись на пятках, он шагнул к двери, желая поскорее покинуть это душное пространство. — Леви. Остановка вышла вынужденной. Аккерман замер, едва заметно повернув голову через плечо, но снова смотреть ей в глаза не хотелось — лишь мазнуть взглядом по краю стола, заваленного бумагами. Опять. Опять этот тон. Просто заткнись уже и не строй из себя ту, кем не являешься. — Даю слово больше не трогать тебя без разрешения, — Эва сказала это серьезно, почти жестко. — Давай просто оставим это в прошлом. У нас действительно много работы, и я не хочу, чтобы подобные разногласия мешали делу. — Нет у нас никаких разногласий, — выдохнул Леви, чувствуя, как желудок снова стягивает от чертовой тошноты. Тонкие пальцы Лоренс привычно одернули блузку на плечах, разглаживая невидимую складку, и этот жест, сопровождаемый ее мерным дыханием, поставил точку в разговоре. Она медленно опустила ладони на столешницу, словно ища в ней опору. — Что ж… Рада, что мы во всем разобрались. И не надейся.