Очищенные кровью

Воздух на вершине Стены отличался редкой чистотой. Не пах ничем — ни кровью, ни страхом, ни въевшейся в камень сыростью. Просто ветер. Холодный, режущий скулы, заставляющий щуриться и плотнее запахивать воротник куртки, чтобы не дать пробраться к шее. Веки сомкнулись, позволяя вымыть из головы лишние мысли. Титаны — трое, может, четверо — брели вдоль подножия Стены. Их деформированные тела двигались с той противоестественной пластикой, которая вызывала инстинктивное омерзение. Они были похожи на сломанные игрушки, заведенные чьей-то больной фантазией. С этой высоты они казались почти безобидными. Декорацией. И зачем я здесь? Надеялся, что на этой высоте в голове наконец прояснится? Ага, как же… Спускаться к ним сегодня не возникло ни малейшего желания. Хватило и того, что удалось вырваться из стен комнаты, находиться в которой стало невыносимо. Тишина, которую Леви когда-то выбивал из людей кулаками, теперь обрела форму и поселилась в его спальне. Это безмолвие обрело плотность и отчетливо пахло вишневым табаком, перечной мятой и старыми переплетами. Запах, поначалу вызывавший лишь раздражение, превратился в невидимый якорь, напоминающий о чьем-то отсутствии. Теперь уже. Идеальный порядок, воцарившийся после уборки, на этот раз воспринимался неправильно. Стоило Эве переступить порог и скрыться за дверью, как чистота в комнате стала стерильной и мертвой, вызывая ассоциации скорее с госпитальным моргом, чем с жильем. Тц. Теперь в каждом углу этой чертовой конуры кажется, будто кто-то за спиной ошивается. Кому вообще в голову взбредет курить такую приторную дрянь? Вишня, мята… Аж тошно. Возможно, в этом и заключалась какая-то скрытая стратегия — незаметно приучить к чужим звукам, к постоянному присутствию, к ощущению, что в конце дня тебя кто-то… ждет. Даже не думай об этом. Отъезд Эвы в Митрас три дня назад прошел без лишнего шума. Для окружающих версия звучала солидно: поиск зацепок в архивах по делу о родословной Аккерманов — видимо, изначальная секретность по поводу интересов Закклая была разыграна лишь для самого Леви. На деле же причина выглядела куда весомее. Лоренс, верная своему упрямству и слову, отправилась выпрашивать разрешение на осмотр тела Кейна. Такие люди обычно не возвращаются с пустыми руками, находя способ просочиться сквозь любые бюрократические кордоны. Хотелось верить, что вся эта неразбериха с культистами скоро закончится, позволив вернуться к привычному, понятному укладу. К жизни, где есть только четкие задачи. Только он. И его мысли. Но эта перспектива почему-то больше не казалась спасительной. Мысли… Странное осознание кольнуло где-то под ребрами: с момента возвращения из Шиганшины мысли об Эрвине почти не всплывали на поверхность. Образ командора, его неизменная осанка, ровный тон и те последние, выжженные в памяти слова — все это никуда не исчезло. Оно жило под кожей, пульсировало в висках при каждой головной боли, текло по венам вместе с кровью. Но Леви не позволял себе тонуть в этой вязкой субстанции из воспоминаний и скорби. Сначала мешала ярость и тупая боль в искалеченном теле. Затем потянулись бесконечные разбирательства, госпитальные койки и судилища. А потом появилась она, заполнив собой все личное пространство и превратившись в новую, зудящую проблему, требующую внимания. Теперь еще и эти убийства. Мир словно сговорился, подбрасывая одну проблему за другой, лишь бы не дать ему остановиться и посмотреть в бездну. «Никто не оплакивает павших, пока дело не окончено…» Эрвин, вероятно, первым бы отвесил ему затрещину за подобные сантименты. Командор не выносил пустых соплей; долг для него всегда стоял выше любого личного порыва… Губы тронула кривая улыбка. Лицемерный ты ублюдок… Но, как бы то ни было, Леви следовал этому кодексу с маниакальным упорством, превратив свою жизнь в бесконечную последовательность выполненных задач. Медленный выдох превратился в облачко белесого пара, которое мгновенно растаяло в морозном воздухе. Пальцы в перчатках непроизвольно сжались, заставляя кожу натянуться и издать едва слышный, сухой скрип. Что ж… Возвращаясь к вопросу того, что из себя представляет чертова Эва Лоренс на самом деле, Леви не смог толком узнать ничего нового. Попытка прояснить ситуацию через Ханджи тоже не принесла облегчения; недавний разговор у конюшен оставил после себя лишь странное чувство недосказанности. Удалось вытянуть лишь крохи: мать Эвы покончила с собой в лечебнице, когда девчонке исполнилось десять. В академии Лоренс и Зоэ оказались в одной экспериментальной группе, созданной специально под нужды Разведкорпуса. Тогда ситуация была настолько паршивой, что командование решило готовить не просто солдат, а аналитиков, способных заглянуть в саму суть титанической природы. Учились они на разных потоках, но пересекались часто. На прямой вопрос о том, что именно пролегло между ними — когда-то близкими людьми, — Ханджи лишь дернула плечом и выдала заученную, плоскую фразу про «кардинальные разногласия во взглядах на жизнь». Ложь эта ощущалась кожей. Слишком удобная формулировка для предательства, старой обиды или чего-то, о чем больно вспоминать. Старые друзья не расходятся из-за «взглядов», если только один не подложил другому свинью. И, несмотря на случившееся, Четырехглазая все равно тянется к ней. Так может она сама что-то натворила? Синие сумерки начали медленно сползать на землю, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом. Время, проведенное на Стене, исчислялось часами, и пора было возвращаться вниз, в штабную духоту. Разворот на каблуках прервал звук чужих шагов. Медленных, чуть шаркающих, уверенно приближающихся со спины. Леви остановился, не оборачиваясь. Эту тяжелую и размеренную поступь он узнал бы из тысячи. Только его не хватало. Комендант Пиксис остановился в паре шагов, сохраняя дистанцию. Он долго молчал, уставившись в ту же точку на темнеющей равнине, где еще недавно блуждал взгляд капитана. Затем из-под полы шинели показалась фляжка. С тихим, резким клацаньем крышка открутилась, и в воздухе разлился терпкий, бьющий в нос запах дешевого алкоголя. Сделав глоток, Пиксис протянул емкость Леви. Тот лишь едва заметно повел подбородком, демонстрируя холодный отказ. — Двое моих ребят… из старой гвардии, — прохрипел комендант, убирая флягу. — Нашли их в переулке за казармами Гарнизона. Ответа не последовало. Желание ввязываться в этот разговор отсутствовало напрочь, тем более с человеком, который видел в любой трагедии лишь очередную фигуру на шахматной доске. Тяжелый вздох Пиксиса растворился в холодном воздухе. — Напоминает старую байку. Когда верхушке требовалось сплотить народ, она сама выдумывала мелких врагов внутри. Демонов, на которых удобно списывать беды и оправдывать любые закрученные гайки. А теперь у нас есть настоящий враг за морем. Возможно, кто-то решил, что мы недостаточно напуганы. Недостаточно готовы… Иронично, не находишь? — Страха и так в избытке, — ровно, почти равнодушно отозвался Леви, не сводя взгляда с горизонта. — Зачем еще жути нагонять. Не вижу смысла. Пиксис наконец отвел взгляд от пустоты за Стеной, и в его глазах, подернутых мутной пеленой усталости, отразился холод наступившего вечера. — Кто знает… Это всего лишь теория старика, которому слишком часто приходится допивать флягу в одиночестве. При королеве Хистории такие методы вряд ли в ходу. Но страх… он толкает людей на мерзости. А правда, которую вы притащили из подвала, лишь плеснула масла в огонь. Кто-то что-то не так понял, не так услышал, и вот уже ползут слухи… А кто-то и вовсе решил, что может творить беззаконие во славу своих выдуманных идеалов. Они стояли неподвижно, разделяя на двоих эту тяжелую, неочевидную общность мыслей, пока ночной мрак окончательно не стер границы между небом и землей.

***

Тусклый свет, еще не набравший силы, вычерчивал в полумраке комнаты резкие контуры. Знакомые предметы мебели казались чужими и угловатыми в этой предрассветной мгле. В этом полумраке Леви перемещался практически бесшумно: подошвы сапог едва касались половиц, не издавая ни единого скрипа, пока он кружил по ограниченному пространству. После короткого разговора с комендантом он вернулся в штаб, стараясь не думать лишнего. Не думать о том, что сглупил и что именно Пиксис мог бы выдать всю подноготную Эвы. Но, судя по их натянутым отношениям, вряд ли он много знал о собственной дочери. А значит и смысла не было ворошить воспоминания старика. Уснуть не получилось. Леви просто ворочался на покрывале, садился в кресло, но итог был один — мысли слишком активно шуршали в черепной коробке. Сдавшись, он поднялся, привел себя в порядок и начал свое исследование. Стол Эвы. Подушечки пальцев с брезгливой осторожностью скользнули по столешнице, сдвигая в сторону россыпь гусиных перьев и стопку пустых бланков. Конкретной цели у этого поиска не существовало. Скорее, это было простое желание понять логику в расположении склянок с сушеными травами и нагромождении книг с торчащими из них обрывками бумаги. Это осознанное вторжение в чужое пространство выглядело как запоздалый ответный ход на ее выходки. Меньшее, что он мог себе позволить. Тц. Развела тут свинарник. Травы, бумажки… Черта с два тут что-то найдешь. Ящик стола поддался почти беззвучно, выдав лишь короткий, сухой вздох дерева. Внутри обнаружилось еще больше бумаг. Расчеты, таблицы, сложные, переплетенные между собой формулы, которые в глазах Леви выглядели бессмысленным нагромождением символов. Внимание зацепилось за отдельный листок, исписанный ее уверенным, размашистым почерком. Белый прямоугольник бумаги гласил: «Образец СЛВ-45 способствует появлению симптомов: рвота, обезвоживание. Смертность 67% (теоретически).» Брови сдвинулись к переносице. Лекарство она там варит, что ли? От чего? Или для кого? Неважно. Блокнота, в котором она постоянно что-то фиксировала своим острым карандашом, на месте не оказалось. Предсказуемо. Такое сокровище она бы не оставила без присмотра. Тихий звук шагов в коридоре заставил Леви задвинуть ящик и мгновенно опуститься на край матраса. Пальцы тут же вцепились в кожаный ремень от привода, имитируя тщательную чистку снаряжения, хотя напряженная спина выдавала его с головой. Черт! Створка двери приоткрылась, впуская полоску света из коридора. В проеме показалась знакомая голова; растрепанные после долгой дороги темные волосы выбились из узла и падали на лицо. Какого черта она вернулась сейчас? Эва замерла, переводя дух, и при виде капитана устало улыбнулась, не спеша проходить внутрь. — Ты здесь… — негромко произнесла она, прислонившись плечом к косяку. Пальцы, до этого с излишним нажимом втиравшие ветошь в металлическую пряжку ремня, остановились. Леви не поднял головы. Взгляд оставался прикованным к кожаной ленте, лежащей на его коленях, словно эта потертая полоска была важнее возвращения надоедливой, но такой привычной Эвы. — А есть варианты? — короткий звук, вырвавшийся из его горла, больше походил на рычание, чем на вопрос. — Где, по-твоему, я должен ошиваться в такую рань? Лоренс полностью вошла внутрь, с натугой втаскивая за собой громоздкую дорожную сумку. Кожаное дно с противным, царапающим скрежетом проехалось по идеально вычищенному полу, заставляя челюсти Леви непроизвольно сжаться. — Да где угодно, — зажмурилась Эва, пытаясь справиться с приступом головокружения. — В конюшне. На Стене. В кабинете у Ханджи, обсуждающим очередную стратегию по спасению мира. Где угодно, только не в этой стерильной коробке. Промолчав, Леви лишь тихо скрипнул зубами, слушая, как «ненавистная» соседка с натугой волокла свой багаж по полу. Идиотка. Сейчас руки себе вырвет, но помощи не попросит. Капитан поднялся. В два широких шага он пересек расстояние, разделяющее их, и бесцеремонно перехватил ремень сумки. Вес ноши оказался неожиданно внушительным — внутри явно перекатывалось что-то тяжелее сменной одежды и бумаг. Мышцы предплечья напряглись, когда он одним рывком, словно сумка ничего не весила, переставил ее к изножью кровати Эвы. — Спасибо, — выдох пришелся в спину, пока Лоренс с явным облегчением расправляла плечи. Удивления на ее лице не читалось, скорее привычное ожидание подобного жеста. Ничего не отвечая, Леви вернулся на свое прежнее место. Снова в руках оказался ремень, снова пальцы принялись за бессмысленную чистку, стараясь игнорировать чужое присутствие.

«Что, уже не рад ее возвращению? Не так уж тут и невыносимо было без нее.»

Заткнись. Шелест плотной ткани и перезвон склянок заполнили пространство. Эва, опустившись на колени прямо на пол, по-хозяйски копалась в недрах своей клади. Наконец, пальцы извлекли на свет три одинаковые коробки из светлого дерева, тщательно отполированные и пахнущие свежим спилом. Они опустились на поверхность стола, как раз туда, где еще пару минут назад Леви изучал ее формулы. — Та-да! — голос прозвучал с напускной бодростью, которая вдребезги разбивалась о темные тени под глазами. — Трофей из столицы. Специально для тебя. Пришлось все же отвлечься от снаряжения. Отложив ремень, Леви скрестил руки на груди, окинул недоверчивым прищуром сначала хозяйку вещей, а затем и подношение. Взгляд прошелся по коробкам, затем вернулся к лицу Эвы, на котором застыло выражение томительного ожидания, прикрытое маской легкой иронии. — И что это? — Чай, капитан, — Лоренс снова потянулась к сумке, выуживая оттуда папки, перевязанные бечевкой, и какие-то матерчатые мешочки. — Настоящий черный чай. Без примеси сена и конского навоза, которым нас поят здесь. Подумала, тебе понравится. Взятку притащила? Тц. Решила, что я на коробочку с травками поведусь, после того, как она... Хотя… запах уже на всю комнату разошелся. Крепкий, терпкий… Нормальный, вроде. Непрерывное копошение у сумки продолжалось. Ответов или благодарностей никто не ждал, словно подобный жест — привезти из столицы что-то стоящее — считался чем-то самим собой разумеющимся. Странно было получать такие подарки от человека, который при каждой встрече словно пытается заживо шкуру спустить. Пусть и в фигуральном смысле. — Я не принимаю подачки от сомнительных личностей, — Леви наконец соизволил подать голос, хотя тот прозвучал суше и резче, чем ему самому хотелось. Движение рук замерло. Стопка свежевыстиранных рубашек так и осталась в воздухе. Эва медленно распрямилась, и тени под ее глазами в тусклом свете лампы показались еще глубже, делая лицо почти прозрачным. Никакого гнева, только та самая усталость, которую невозможно скрыть за колкостями. — Это не подачка, Леви. Это… компенсация. За доставленные неудобства. За тот... случай. И вообще. Считай это платой за то, что я занимаю твое личное пространство. Опустив рубашки на кровать, она снова подошла к столу, взяла одну из коробок и шагнула ближе, вторгаясь в ту невидимую границу, которую Леви выстраивал между ними в последнее время. — Просто завари и выпей. Не понравится — выкинешь в помойку, я не обижусь. Тонкие пальцы, сжимавшие светлое дерево, покрывали свежие, еще красные царапины. Короткие отметины тянулись вдоль костяшек, и трудно было понять, оставила ли их бумага в архивах или нечто более грубое. Тц. Вечно она вся в ссадинах. Будто не в архивах сидела, а с котами в подворотне дралась. Ладно, пускай лежит эта трава, может, и правда пить можно. Нацепив на лицо привычную маску недовольства, капитан перехватил упаковку и молча поставил на свою пустую столешницу. Довольная улыбка тронула губы Эвы — она явно сочла этот жест маленькой победой. Вернувшись к сумке, она принялась перекладывать документы. — По поводу Кейна… — Выкладывай, что с ним. — Доступ я получила. Осмотрим тело сегодня же, тянуть нельзя. Но это так, к слову. Рука потянулась к самому дну сумки, извлекая последнюю папку. Движения замедлились. Пауза, затянувшаяся на несколько секунд, не имела ничего общего с дешевым театром — в ней чувствовался реальный вес информации, которую Лоренс не решалась озвучить сразу. Плечи Леви непроизвольно напряглись. Он отложил ремень привода на край стола и медленно выпрямился, явно давая понять, что все его внимание теперь направлено на Эву, которая задумчиво замерла напротив, крепко сжимая в руках тонкий картон, перевязанный тугой тесьмой. Лицо ее стало пугающе сосредоточенным и собранным. — Я проверила еще кое-что, — ее голос звучал тише обычного. — Кенни. Внутри словно провернули холодное лезвие. И что ты нашла? Это не было произнесено вслух, но Лоренс и без того ответила на немой вопрос: — У него есть дочь. Мир вокруг застыл. Капитан не шелохнулся, продолжая сверлить глазами папку в ее руках. Пространство сузилось до короткой фразы, которая никак не желала укладываться в сознании. — Она там, в Подземном городе, — Эва начала перебирать листы внутри папки, выискивая нужный адрес. — Живет тихо, из своей дыры не высовывается. Обычная жизнь, если там вообще можно жить по-человечески. Слово «дочь» казалось чужеродным, невозможным в контексте Кенни Потрошителя. Того самого ублюдка, который бросил его помирать в грязи, как только надоело возиться. Человека, чья жизнь состояла из крови и безумной жажды власти. Дочь? Откуда там вообще могло взяться что-то живое… Да и какая женщина бы добровольно родила от него. Он же только разрушать умел. Какая к черту дочь в этой выгребной яме. Не верю. В памяти всплыл образ мамы. Той самой, которая тоже не собиралась рожать ребенка от незнакомца. В Подземном городе сказки о любви не в почете, это довольно быстро понимаешь. Кушель просто выполняла свою работу, принимая очередного ублюдка-клиента с парой лишних монет, чье лицо стерлось из памяти сразу после того, как за ним закрылась дверь. И итогом этой короткой, грязной сделки стал он сам — тощий ребенок, медленно умирающий на полу возле кровати с окоченевшим трупом. Пальцы Леви, лежавшие на коленях, медленно сжались в кулаки, натягивая кожу на костяшках. Мысль о том, что где-то в сточных канавах столицы живет продолжение этого уродливого наследия, вызывала лишь глухое странное отрицание. Словно такое попросту невозможно. — Ты уверена? — вопрос прозвучал резко, обрывая затянувшееся молчание. — Если это очередная сплетня из подворотни, я тебе эту папку скормлю. — Проверила трижды, Леви. Имена, даты, свидетельства тех, кто еще помнит его похождения. Это не слухи. Да и... Кенни был не последним человеком. Думаешь, никто не следил за ним и его действиями, пока он работал на Рейсса?! Снова наступила тишина, прерываемая лишь шелестом бумаг. Капитан поднялся и подошел к окну, упираясь руками в подоконник. Вид на внутренний двор штаба сейчас интересовал его меньше всего, но нужно было куда-то деть этот внезапный порыв ярости и растерянности. Кенни оставил после себя не только горы трупов, но и еще одну жизнь. Блять… Свою кровь. Мою… кровь. И если ребенок рос там, внизу… значит, прошел через те же круги ада? Грязь, вонь, вечный голод, от которого сводит живот. Чьи-то сальные руки, насилие, вечный страх не дожить до утра… Что, если... Шорох шагов за спиной заставил Леви выпрямиться, хотя оборачиваться он не спешил. — Ее зовут Кира, — раздалось совсем рядом. Лоренс положила папку на стол, прижимая листы ладонью. — Шестнадцать лет. Живет в южном секторе, в одном из тех домов, что стоят вплотную к сточным каналам. Пальцы Леви на подоконнике дрогнули, но тут же распрямились. Шестнадцать. В таком возрасте я уже вовсю резал глотки за кусок хлеба. — Мать работает в местной забегаловке, — продолжала Эва, не дождавшись ответа. — Так что… Я знаю, о чем ты подумал. И нет, она не одна. Все не так уж и плохо. — Тц… Да откуда тебе знать, что у меня в голове? — Она ни разу не светилась в отчетах Военной полиции, — Лоренс сделала еще полшага, теперь стоя почти плечом к плечу с ним, глядя в окно на пустой двор. — Но она тоже Аккерман, Леви. Рано или поздно это даст о себе знать. Капитан медленно повернул голову, наконец отрывая руки от древесины. Лицо оставалось непроницаемым, но в складке между бровями читалось недоверие. — К чему ты клонишь? — Я думаю, — вздохнув, Эва наконец посмотрела ему в глаза, — нам стоит туда отправиться. Узнать, пробудилась ли ее сила и при каких обстоятельствах.