Self-destruction

Юнги учился дышать. Вдох. Выдох. По маленькому шагу. Не больше пары за раз. Когда всё так стало? Когда всё развалилось? Он и сам не знал. Но понимал, что очень виноват. Ответить на сообщение от самого важного человека? Чуть позже. Встретиться? Не сегодня. Не на этой неделе. Не в этом месяце. Ведь у него так много работы. Так много дел. Так много забот. Всё так важно. А… Хосок подождёт. Он же любит его. Он понимает. Он и сам так занят. Столько работы. Столько дел. Столько забот. Но он всё равно Юнги пишет. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Задаёт вопросы. Интересуется. Рассказывает о своих делах. Чем-то делится. Зовёт встретиться. Соджу, поболтать, обняться, погреться. Он уже и не просит о большем. Ему, им обоим не нужно. Хосок знает Юнги. Очень понимает. Чувствует.  Никогда не давит и не требует. Юнги отвечает взаимностью. Как может и сколько может. Ему так искренне кажется. Он к Хосоку как ни к кому другому. Но дел так много. Работы так много. Забот так много. За окном осень, серо, холодно. Не до встреч и объятий. Что уж говорить о чём-то большем. Юнги ужасно мёрзнет снаружи и изнутри. И никак не может согреться. Сколько бы слоев одежды и мыслей на себя ни накрутил. Людей в принципе и даже Хосока не хочется. Интровертность, амбивалентность, тревожность, депрессия. И еще дохрена умных слов. Но суть одна — ничего не хочется. Юнги устал, у него нет сил, переживаний и смысла нет тоже. Во всём этом вообще. Зачем он живет? Юнги не понимает. А любовь… любовь есть. Только она и... Но даже её порой мало, увы, если ты сам не можешь и не хочешь. Хосока в жизни Юнги постепенно становится всё меньше, всё дальше и реже. Он уже почти не пишет. Не звонит. Не зовёт. У него тоже заканчиваются силы и упрямство биться о тщательно выстроенные стены. И однажды он заканчивает всё простым: «Прости, я больше так не могу. Тебя нет рядом. Ты даже не пытаешься. А один отношения за двоих не вывожу». И Юнги прекрасно понимает, о чём речь. Так больно. Его словно заживо режут. Каждым этим словом. Каждой этой буквой. И последующей мёртвой тишиной… Он мог бы попытаться, всё сделать, всё вернуть. Юнги знал как. Юнги знал, что ему нужно сделать, чтобы Хосока отогреть, растопить и снова к себе приклеить. Но не стал даже пробовать. Да, больно. Но… проще и легче? Они оба переживут. Хосоку нужен… кто-то… теплый и взаимный. Любящий, открытый, экстра. Юнги не такой. И таким никогда не будет. В нём нет сил и ресурса меняться. И желания на деле тоже нет. Лучше позволить разорвать всё это сейчас, чтобы дать лучшее будущее тому, кого любишь. И проще. А Юнги… Мёрзнет. Работает. Молчит. Со всеми. Интровертность, амбивалентность, тревожность, депрессия. Всё как обычно. Только пустоты вокруг и снаружи много невыносимо. Он учится дышать один. Без Хосока. С этой болью вместо него в груди. Вдох. Выдох. По маленькому шагу. Не больше пары за раз. Теперь он знает, что расставаться — очень больно. Но иногда так нужно. Так правильно. Ради того, кого любишь. Потому что не можешь дать ему лучшего. Не можешь дать себя. И эта боль, которая со временем не становится меньше и легче, — самая маленькая плата за подаренные кому-то свободу и счастье. И собственный эгоизм, который любовь не хотел побеждать, но, увы, всё-таки победил.