the static of you gone

Сжимая холодный приклад, Мин смотрит на окровавленный, но еще теплый труп. Внутри пробирает дрожь, но снаружи ничего. Только слезы, застывшие на глазах, как самый чистый хрусталь. Холодное и полупустое здание с выбитыми стеклами слегка защищает от ярых порывов ветра, но все же не так хорошо, как могло бы. Поэтому парень не особо разбирает, холодно ему или страшно. Наверное, все сразу. «Неужели это я?» — эхом звучит в голове. Мин Юнги, послушный мамин мальчик, гордость школы, мастер спорта по плаванию. Неужели он мог убить человека? А напротив такие же глаза, но лишь жизни в них нет. Смотрят в пустоту, с такими же «хрусталиками», но никакого страха. Как будто и не знали эти глаза такого чувства, как страх. Умиротворение — вот что наблюдает Мин в зрачках напротив. Стук по плечу наконец выводит из долгого переплета гадких мыслей. — Ничего, я тоже долго прийти в себя не мог, после первого раза. Возьми себе что-нибудь на память? — указывая на безжизненное тело, спросил старшина. — А это не мародерство? — как-то по-детски наивно поинтересовался Мин, еще странным, испуганным и хриплым голосом. Его брови были сдвинуты на переносице, а на лице играли желваки. Старшина Ким хохотнул себе под нос и с еле скрытой усмешкой ответил: — Это трофей… трофей, Мин. Бери. С недоверием глянув на командира, Мин наклонился к телу. Все нутро снова окутала мелкая дрожь, неприятная, тягучая. Юнги стал судорожно и очень быстро выворачивать все карманы вражеской формы. Глянув на погоны, к горлу подошел ком. «Молодой… такой же, как я…» — а дальше поток непрекращающихся мыслей, тревожных, вязких, противных. — Его мама наверное ждет… — тихо прошептал Юн, тут же сжимая челюсть до ужасного скрипа зубов. Жалость, дурацкая жалость. — Тебя тоже. — безразличным тоном буркнул старшина Ким и пнул лежащее бездыханное тело, ему будто было совсем не грустно, совсем не страшно. Раздался отвратительный глухой и тихий стук. Мин вздрогнул и отпрыгнул назад, будто его кто-то ужалил или укусил. — Черт! Ругательство повисло в воздухе, будто с упреком, за нарушенное спокойствие в здании. — Тут либо ты, либо тебя, сержант. Надо выбирать, кого дома больше ждут. — старшина Ким все же с сожалением глянул на труп, и младший по званию убедился, что все же есть сочувствие у командира, пусть и к противнику. — Я перекурить. «…надо выбирать, кого дома больше ждут…» — какие-то едкие и колкие слова, тяжелые и окутывающе-темные. Невозможно выбрать, кого ждут больше, и Юнги уверен в этом на все сто процентов. Ведь дома ждут всех одинаково, и вернуться хочется каждому. Зачем нужна война? Освободив грудную клетку врага от разгрузки, Мин добрался до нагрудного кармана с проводными наушниками, блокнотиком, маленьким перочинным ножичком и удостоверением личности. Живо сунув все это себе в карман, сержант Мин провел рукой по лицу солдата, прикрывая тому глаза: — Покойся с миром. Если бы его сейчас видел старшина, наверное, он отвесил бы Юнги хороший подзатыльник за такое действие. Липкое, гложащее чувство не покидало Мина, засело где-то в груди и не давало вдохнуть на полную. Давило прессом на сердце, заставляя снова и снова пытаться набрать больше воздуха. Сержант, глядя себе под ноги, вышел на улицу, где курил старшина. — Я все, мы дальше куда? Старшина пожал плечами и кинул сигарету на землю, придавив ногой, громко шмыгнул носом и задумчиво уставился в пасмурный и серый пейзаж. Полуразрушенные здания, почти все без окон, обгоревшие стволы деревьев и выжженно-желтая земля. — Приказа еще не было, сейчас ребята с остальных этажей подбегут, перекусим и передохнем, пока есть время. --- Вечер выдался неплохой, накормили вкусно и много, теперь можно спокойно поспать. Редкость в последние две недели. Но чувство, будто грудь перетянута толстой железной цепью, не покидало. Дышать было невозможно, и сердце билось так, что долбило молотком в висках. Не то чтобы для сна были особо хорошие условия, но, оказавшись в спальнике, Юнги будто уронили в какую-то яму под названием «сон». --- — Пойдем тогда до речки сходим, можно искупаться, девчонок подцепить… — плечом толкнул стоящий рядом парень и задорно поиграл бровями, чуть закусывая свою пухлую губку. Мин удивленно хлопал ресницами, глядя на парнишку напротив, будто видел его в первый раз, но отвечал довольно логично: — Не думаю, что лучшая идея. Если старшина узнает, нам крышка. — Сержант пытается успокоить столь веселый настрой парнишки. Чимин пожал плечами и, показательно закатив глаза, цокнул. — Ну нам ничего нельзя, а то узнают… — Парнишка плюхнулся на траву, закидывая голову назад. Он прикрыл глаза и умиротворенно вздохнул, ощущая прохладу ночной подмерзшей травы. — Тогда давай просто музыку послушаем. — Выдвигает довольно простой и логичный ультиматум младший. Не долго думая, Мин кивает и садится рядом, но более аккуратно. Мокрая и холодная трава лично ему столько удовольствия не доставляет. — У тебя плеер с собой, что ли? — Он разглядывал парнишку. Конечно, он и в анфас замечательно выглядит, но, смотря на него в профиль, даже дух захватывает, и закрадываются мысли, что таких идеальных людей не бывает. И все же что-то странное было в нем. Может, элементы одежды? Погоны?.. Ночь, темная и прохладная, но от этого не менее приятная. В тишине слышался стрекот цикад, иногда вдалеке раздавались совсем неизвестные звуки, похожие то на крики, то на ржание лошадей, трава изредка шевелилась из-за какого-нибудь шального кузнечика, которому не спится этой поздней августовской ночью. — Тишина… никаких выстрелов. — Проигнорировав вопрос Юнги, прошептал Пак, прикрывая глаза. — Наушники дай. — Он вдруг резко протянул руку, пугая этим жестом молодого сержанта, но сидеть продолжал Чимин все так же с закрытыми глазами. Что-то больно ударило Мина в голову, будто кувалдой или чем потяжелее. — Чего? — Ну наушники же у тебя. — Слегка ухмыльнувшись, но с таким же непробиваемым и совершенно спокойным видом сказал младший. Все ведь логично, но видимо из-за головной боли Мин плоховато соображал, другого оправдания у него нет. Юн засунул руку в карман и, на свое все такое же глупое удивление, нащупал наушники. Вытащив их из кармана, он долго смотрел на перепутавшиеся проводки. — Как ты узнал? Пак открыл глаза. Тишина резко стала давить на виски, затылок, в ушах зазвенело, и никакого стрекотания, светлячков и прочих прелестей. Лишь звенящая тишина. Парень напротив, будто под гипнозом, резко подполз к старшему и сжал воротник собеседника, все ближе притягивая его к своему лицу. Мин чувствовал горячее дыхание у своих губ, кажется, от этого все тело бросило в жар, но Юн не мог пошевелиться. Его будто залили бетоном. Все так же крепко сжимая ворот формы, Чимин неестественно широко распахнул глаза и сжал челюсть, отчего у него даже губы побелели. — Зачем ты меня убил? — током ударили эти слова одновременно в область груди и головы. Крик был оглушительный, теперь звенело все, а фраза эхом проносилась по всему, такому спокойному до этого момента полю. Стуки, ржание лошадей, топот копыт, выстрелы и взрывы будто надвигались на пару, сидящую на траве. Руки стали непроизвольно дрожать, а на лбу выступил пот, холодный, неприятный, и… — Я… --- — Юнги, проснись! Пожалуйста, Господи, ты с ума сошел? — снова как будто жаром обдало, но только по щеке. Мин открыл глаза и часто задышал, пытаясь разглядеть что-то перед собой мутными ото сна глазами. Пощечина — его разбудила пощечина. Очень приятное пробуждение, заметил Юнги. Оставив тщетные попытки что-то разглядеть, сержант прикрыл глаза и стал неистово сильно их тереть. Снова подняв веки, он сумел увидеть, кто перед ним. Сослуживец. Молодой парень, такой же, как Юнги, учились в одной школе, но тот был на класс младше. Подружились во время службы, родину вместе защищают. Тут ближе него у Мина никого не было. Высокий и широкоплечий, он был крупнее Юнги, но чуть более неловкий. Его большие «оленьи» глаза глядели с волнением на старшего, а слегка пухлые губы теперь сжались в тоненькую ниточку. — Сухен-а… Ли Сухен, громко выдохнув, сел рядом и опустил голову на колени, запустив руки в кучерявые, жесткие волосы, впился ногтями в нежную кожу. — Ты напугал меня до чертиков, идиот! Пока что Юнги все еще не понимал, что произошло, но чувство было ужасное. Лоб был холодный, видимо от пота, а на улице была далеко не Африка. Во рту сухо и горло слегка першило. — Ты так орал, вся рота проснулась. С ума сошел, что ли? — недовольно прикрикнул Сухен и громко ругнулся, смотря на друга одинаково осуждающе и взволнованно. — Да я… — Старший сначала глубоко вдохнул носом, а после выдохнул. Сейчас главное — успокоиться. — Видимо, сон приснился дурацкий, прости. Давай спать? — Мин упал обратно на землю, глядя на звездное, глубокое, иссиня-черное небо. Такое же, как и во сне, но затянутое смогом, да и дышалось не так просто. Сухен фыркнул и лег рядом, глядя туда же, куда и Юнги, чуть пододвинулся к другу, прижимаясь к боку. Будто давал почувствовать своему хену, что он рядом. Хотя Мину казался правдоподобнее вариант, что он просто грелся об него. — Я теперь еще два дня спать не смогу, я думаю. — Наигранно страдальчески произнес Ли. Сон. Всего лишь сон. Дурацкий и бредовый сон. Утро было не особо легче. Конечно, друг, который сказал, что не будет спать еще два дня, спал так, что его не разбудил бы громкий голос командира. А еще храпел, и это было слышно в километре отсюда, поэтому, если бы враг подошел ближе, он бы сразу обнаружил по этому «опознавательному знаку» всю роту. — Партизан, черт бы его побрал… — сонным, очень низким голосом бросил старший и, еще надеясь разбудить сослуживца, толкнул его в плечо. Тот лишь сладко причмокнул губами и перевернулся на другую сторону, будто маленький младенец у мамы под бочком. С громким смехом подошли еще двое сослуживцев, они были и так на пике веселья из-за какой-то шутки, но причмокивание мило спящего Сухена вконец вывело их из себя. Как они могли быть такими активными и радостными с утра — Юнги не знал. — Ему бы сиську в рот… — выдает один, развязывая берцы Сухену. Мин знает, что сейчас начнется. — Тогда я бы тоже так крепко спал! — подхватывает второй, и они заливаются громким, искренним смехом. Если в мирное время Юнги бы это раздразило, сейчас он смеялся. Это единственный способ разрядить обстановку, да и тем более мужчины изголодались по женщинам, по телу, ласке, заботе, милым личикам и вкусно пахнущим парфюмам. Поэтому шутки озабоченные, но молодой сержант не смеет их осуждать. Хотя сам он не чувствует того же по некоторым причинам… Сухен громко ругается, даже по-детски хнычет, отпихивает этих недругов, нарушивших его связь с Морфеем, ногой, на которой уцелела обувь. Смех молодых людей уже больше похож на истерику, они краснеют, хватаются за животы, наклоняются, один даже падает, неловко пытаясь подставить руки, поскальзывается на мокрой траве и падает лицом вниз. Секунда тишины — и одному из них уже не смешно, зато теперь смешно Юнги с Сухеном. Только что сонный солдат начинает беззвучно смеяться, тут же просыпаясь. Веселье длится недолго, подходит старшина Ким и, отвесив всем добротных подзатыльников, шлет умываться. Условия снова не «all inclusive», умываться приходится в ледяной реке, немного мутной, с зеленоватым оттенком. Не то чтобы Юнги сильно жаловался, за два года он привык, но сегодня особенно паршиво на душе, и от этого раздражает все. Окуная и без того холодные, худые руки с острыми костяшками, парень тихо матерится от температуры реки. Ожидал все же потеплее. Быстро собравшись, он брызгает себе на лицо воду, громко ахая. Дыхание перехватывает, зато сон снимает как рукой. Закончив с утренними процедурами, которые включают в себя: 1. помыть лицо ледяной водой, 2. почистить зубы все той же водой (она еще и не самая чистая), 3. отлить, Мин садится на корточки, глядя на рябь реки. Он видит свое отражение, расплывающееся в разные стороны. Противно наблюдать себя теперь таким — худым, серого цвета, с синяками под глазами и такими жестокими глазами. «Зачем ты меня убил?», «Ты убийца, убийца Мин» — все это говорит голос в голове. Совесть, так думает Юн. Она неприятная, давит на болячку, что и без того сильно ноет. --- День проходит просто, но ужасно долго, будто кто-то удерживает время — оно тянется, тянется, тянется, как резиновый жгут. Вечером снова ужин и сон. Не спится. Мин слышит, как шуршит его друг. Пишет письмо своей девушке или семье. Юнги не досаждает вопросами, это личное. — Сухен-а, ты убивал когда-нибудь? Ли складывает бумажку сначала поперек, потом еще и еще, а после сует ее в нагрудный карман. От мысли, что парень, которого убил Юнги, делал, возможно, те же действия, стало жечь в груди. Такой же, как Сухен, чей-то друг, сослуживец, сын, брат или парень. — Было пару раз… — задумчиво тянет парнишка, хлопая глубокими, круглыми глазами. Спать хочет, старший это видит. — А что, хен? — Я тоже. — Коротко и сухо отвечает сержант, даже не намереваясь что-то еще говорить. Это было скорее просто для успокоения жестокой, грызущей душу совести. Сухен резко подпрыгивает и кладет руку на левую сторону груди. — Слава Корее! — раздается боевой клич, а Ли гордо поднимает голову, будто не разбудил своим криком половину роты посреди ночи, а только что освободил всю свою Родину от вражеского нашествия. — Во дурак! — искренне удивляется Юнги, даже с каким-то страхом глянув на друга. — Хен… — Сухен садится напротив Мина, сложив ноги в позе лотоса. — Тебя волнует что-то? Ты сам не свой. — Да нет! Все хорошо, просто… погода не очень… — Юнги трет мочку правого уха и отводит глаза в сторону. Тонкие губы слегка обветрены и трескаются, а Мин очень ловко отрывает зубами кусочки губ, заставляя нежную кожу слегка кровоточить. Ли понимающе кивает и хмыкает. Похлопав сослуживца по спине, он ложится рядом, отвернувшись в противоположную сторону. — Доброй ночи, хен. Мин многозначительно мычит и прячет лицо в спальнике. — И все же… я убил человека, и это меня ужасно гложет, ведь он тоже чей-то брат, как и ты, сын, пар… — Громкий храп заставляет Юна в удивлении открыть рот и тут же закрыть его, во всех смыслах. — Черт, глупый мальчишка! У Ли Сухена много талантов: крепко спать, причем делать это неожиданно и долго, уметь разговорить человека, не говоря ни слова, и заставлять раздражаться на него, ничего при этом не предпринимая. Мин еще долго не спит, переворачиваясь с одного бока на другой, кутается в спальник, становится душно и жарко — он выныривает, и так по кругу. --- Парень напротив плюхнулся на траву, закидывая голову назад. Он прикрыл глаза и умиротворенно вздохнул, ощущая прохладу ночной подмерзшей травы. — Тогда давай просто музыку послушаем. — Выдвигает довольно простой и логичный ультиматум младший. Снова. Не долго думая, Мин кивает и садится рядом, но более аккуратно. Мокрая и холодная трава лично ему столько удовольствия не доставляет. — У тебя плеер с собой, что ли? — Он разглядывал парнишку. И все же что-то странное было в нем. Может, элементы одежды? Погоны?.. Или вообще все это кажется Юну ужасно знакомым. Чувство дежавю окутывает с ног до головы, большим теплым покрывалом. Это точно уже было. Снова ночь, темная и прохладная, но от этого не менее приятная. Снова звуки. Стрекот, трава, лошадиное ржание, кузнечик. Снова. — Тишина… никаких выстрелов. — Проигнорировав вопрос Юнги, прошептал Пак, прикрывая глаза. — Наушники дай. — Он вдруг резко протянул руку, пугая этим жестом молодого сержанта, но сидеть продолжал Чимин все так же с закрытыми глазами. Но Мин знал, знал, что это произойдет. Что-то больно ударило Мина в голову, будто кувалдой или чем потяжелее. — Чего? — Ну наушники же у тебя. — Слегка ухмыльнувшись, но с таким же непробиваемым и совершенно спокойным видом сказал младший. Все ведь логично, но видимо из-за головной боли Мин плоховато соображал, другого оправдания у него нет. Но он знает, что будет дальше: он засунет руку в карман и… и на свое все такое же глупое удивление нащупает наушники. Вытащив их из кармана, он долго смотрит на перепутавшиеся проводки. — Как ты узнал? Пак открыл глаза. Тишина резко стала давить на виски, затылок, в ушах зазвенело, и никакого стрекотания, светлячков и прочих прелестей. Лишь звенящая тишина. Парень напротив, будто под гипнозом, резко подполз к старшему и сжал воротник собеседника, все ближе притягивая его к своему лицу. Мин чувствовал горячее дыхание у своих губ, кажется, от этого все тело бросило в жар, но Юн не мог пошевелиться. Его будто залили бетоном. Все так же крепко сжимая ворот формы, Чимин неестественно широко распахнул глаза и сжал челюсть, отчего у него даже губы побелели. — Зачем ты меня убил? — током ударили эти слова одновременно в область груди и головы. Крик был оглушительный, теперь звенело все, а фраза эхом проносилась по всему, такому спокойному до этого момента полю. Стуки, ржание лошадей, топот копыт, выстрелы и взрывы будто надвигались на пару, сидящую на траве. Сильнее, громче, чем в прошлый раз. Руки стали непроизвольно дрожать, а на лбу выступил пот, холодный, неприятный, и… — Я… — Горячее дыхание продолжало опалять сухие губы старшего. В силах Мина теперь оправдаться перед убитым? Сказать, что сожалеет? Сочувствует? Соболезнует? Какой же бред. — Я… прости… — только успевает прохрипеть сержант, как его горло обвивают горячие руки, давят на кадык, отчего нарушается дыхание, и кашель пытается вырваться наружу. Но попытки безрезультатны, из рта Юнги вырывается лишь сжатый хрип. — Перестань… — Попытка вздохнуть кажется смешной даже самому Мину. — Мне… вдох. — Снится… вдох. — Молю… вдох. — Прости. --- Как рыба, глотая воздух, Юнги подскакивает на месте. Мин дышит, дышит, дышит, пытаясь успокоиться и объяснить себе, что он может дышать, он может. И все в порядке, это вновь был сон. — О Боги!.. — наконец вырывается из уст парня. Снова ощущение, будто он был на грани, ходил по лезвию, играл с жизнью, жаль, не по своей воле. Вынырнув из спальника, в котором Мин промок насквозь, он оказывается словно в морозильнике — его тут же бросает в дрожь, зубы стучат друг об друга, и все тело непроизвольно передергивает, будто парень — чья-то несчастная марионетка. Через пять минут он оказался у реки, снова рассматривает свое уже более ровное отражение в глади воды. Юнги морщит нос, потом лоб. Кто-то стоит за ним. Нисколько не смутившись таким раскладом, сержант поворачивает голову назад и немеет. Руки не слушаются и холодеют, рот открыт в немом испуге, язык тяжелеет, будто не родной. — Привет. — Тихо звучит певучий голос, знакомый голос. Он слышал похожие звуки, уже знает этот тембр, интонацию. Перед ним парнишка лет двадцати двух, симпатичный и улыбчивый. Мальчишка смотрит игриво, с каплей ехидства, закусив свою нижнюю губу. — Чимин? — только и может произнести Юнги, руки словно камни, Мин их даже поднять не в силах. — Пак Чимин?