Радиостанция «Отчаяние»

Над Пинтограмм-Сити повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь отдаленными, приглушенными звуками, которые скорее угадывались, чем слышались — хруст ломающихся костей, короткие вскрики, заглушаемые одним и тем же механическим, металлическим скрежетом. Воздух, всегда наполненный смрадом и хаосом, теперь был пропахт озоном, святостью и… жареным мясом. На центральной площади города, на гигантских часах, отсчитывавших вечность адских мук, появился новый циферблат — обратный отсчет. Он появлялся лишь раз в год, и сейчас его стрелки показывали, что до конца Истребления оставались считанные часы. Этот день был официально санкционированным чистилищем, устроенным самим Небесным Воинством. Ангелы-экзорцисты, сияющие ослепительной, невыносимой для глаз грешников белизной, парили над улицами, их крылья резали кровавое небо, а лица были скрыты за чёрными масками, с одним крестом вместа глаза, не выражавшими ни гнева, ни милосердия, лишь холодную, безличную эффективность. По древнему, никому не понятному соглашению, они не имели права трогать адарожденных — тех, кто родился уже в пекле. Их копья, луки и странное сияющее оружие были направлены исключительно на души грешников, населявших в основном Круг Гордыни. Дворцы могущественных Владык, включая замок самого Люцифера, стояли нетронутыми — неприступные крепости в бушующем море священной резни. Много лет назад Люцифер, в приступе то ли величайшего цинизма, то ли отчаяния, дал свое молчаливое согласие на эту бойню. И именно это, как поговаривали в самых темных уголках ада, стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Лилит и заставившей ее покинуть и мужа, и дочь. Нынешним Истреблением, как и всегда, руководили две фигуры: Адам, Первый Человек, чье лицо, обычно выражавшее самодовольство, сейчас было сосредоточенным и суровым, и его правая рука — Лют, существо столь же безжалостное, сколь и эффективное. --- В «Отеле Счастья» царила напряженная, неестественная тишина, контрастирующая с грохотом, доносившимся с улиц. Чарли Морнингстар стояла в главном коридоре, ее ладони прижаты к холодному витражному стеклу. Она смотрела, как вдали, на фоне пылающего неба, мелькали сияющие силуэты экзорцистов и падали, рассыпаясь в прах, тени грешников. Ее лицо было бледным, в глазах стояли непролитые слезы. Это зрелище было самым наглядным опровержением ее мечты, ежегодным напоминанием о том, насколько ее идея искупления казалась смешной и наивной в этом мире. Она была не одна в отеле. С ней был ее первый и пока единственный постоялец — Энджел Даст, паук-демон в облегающем розовом костюмчике, чье присутствие одновременно и поддерживало ее, и испытывало на прочность. А также ее верная подруга и менеджер — Вэгги, круглая, добродушная на вид личность, чья практичность была противовесом безудержному оптимизму Чарли. Чарли не стала рассказывать отцу о Вэгги, зная, что это вызовет массу неудобных вопросов о лояльности и происхождении. — Эй, зайка, не грусти так, — раздался сладкий, нарочито томный голос Энджела. Он развалился на бархатном диване в гостиной, закинув ногу на ногу. — Смотри, какое шоу! Бесплатно! Прямо как в том стрип-клубе на Третьей улице, только… смертельнее. — Энджел, пожалуйста, — вздохнула Вэгги, поправляя свои волосы. — Это не шоу. Это трагедия. Чарли, услышав их голоса, медленно оторвалась от окна и вошла в гостиную. Ее плечи были опущены. —Вэгги права. Каждый год одно и то же… И каждый год я надеюсь, что хоть один, только один, сможет спастись. Найти убежище… здесь. — Они смогут, Чарли, обязательно смогут! — Вэгги поспешила к ней и обняла ее за плечи. — Твоя идея сработает! Нужно просто время. И правильный подход. — Я на это надеюсь, — тихо сказала Чарли, садясь в кресло напротив Энджела. — Ведь Энджел поверил. Пусть и по своим… причинам. Значит, есть шанс, что и другие поверят. Затем ее лицо омрачилось, и она с силой сжала кулаки. —Если бы только не тот провал на телестудии! Эта… эта Кэти Килджой! Настоящая стерва! — Ага, кошечка оскалила коготки, — присвистнул Энджел, явно довольный ее вспышкой гнева. — Но нам помог генерал Винсент, — мягко напомнила Вэгги, пытаясь перевести разговор в более позитивное русло. — Он обеспечил безопасность и даже пригрозил той ведущей. Это многое значит. При упоминании Винсента на лице Чарли появилась теплая, но грустная улыбка. —Да… он был очень добр. И тут ее мысли, словно по накатанной колее, скатились к другому, более темному и загадочному образу. Ее улыбка исчезла. —А еще… я вспомнила Аластора. Его лицо, когда мы вернулись после открытия… Я до сих пор не могу забыть этот взгляд. Такой… пустой. И в то же время полный такой боли. — Аластор? — переспросил Энджел, нахмурившись. — А это кто такой? Сексуальный новый бармен? Надеюсь, у него есть хвостик. — Энджел! — Вэгги бросила на него строгий взгляд, затем повернулась к Чарли. — Это… тот самый Радиодемон, да? О котором ходят легенды? Но, насколько я поняла из твоих рассказов, он сейчас… служит твоему отцу? Чарли кивнула, ее взгляд стал отстраненным, она смотрела в прошлое. —Да. Он был еще тем Радиодемоном, когда мне было лет пять. Он тогда иногда появлялся во дворце, такой… яркий, опасный, загадочный. И мама тогда еще была с нами. — Ее голос дрогнул на последних словах. — А когда мне исполнилось семь, Аластор уже постоянно служил у нас во дворце. Он стал моим… няней, если это можно так назвать. А мама… мама вскоре ушла. Вэгги, видя ее грусть, снова попыталась ее поддержать, поглаживая по спине. —О, дорогая… — Ну и что? — Энджел развел руками, его лицо выражало полное непонимание. — К чему весь этот разговор про какого-то старого няньку? У нас тут апокалипсис за окном, а ты про какого-то чувака. — Я не могу видеть его таким! — вырвалось у Чарли, и в ее голосе зазвучали нотки отчаяния. — В детстве… я думала, он всегда улыбается, потому что счастлив. Он был для меня таким сильным, таким неуязвимым! А оказалось… это просто маска. Маска, под которой он прячет все. Я хочу помочь ему, но он не позволяет! Он отталкивает меня каждый раз! Я не знаю почему! Может быть… — в ее глазах вспыхнула новая, слабая искра надежды, — может быть, если он сможет исправить свои грехи… может быть, он тоже сможет искупиться? Вэгги смущенно покашляла, переминаясь с ноги на ногу. —Ну, искупиться… это вряд ли, Чарли. Учитывая его, гм, историю. Маньяков и убийц искупить… маловероятно. Тех, кому пришлось совершить грех под давлением обстоятельств — возможно. Но все знают, что когда Аластор попал в ад, он не стал ждать ни секунды. Он сразу начал охоту на высших оверлордов. Так что вряд ли ему «пришлось» это делать. И в ад он попал, скорее всего, совсем не случайно. Чарли знала, что Вэгги права. Аластор не был белым и пушистым. Он был монстром, созданным из человеческой жестокости и демонической мощи. Но то, что ее отец с ним делал… то, что она видела все эти годы — следы наказаний, страх в его глазах, его сломанную гордость — это было уже слишком. Конечно, она не знала о том кошмаре, что разворачивался в покоях ее отца теперь частенько, но она видела достаточно, чтобы понять: это переходит все границы. Она тяжело вздохнула, чувствуя себя абсолютно беспомощной. Вэгги, видя ее состояние, решила действовать. —Знаешь что? Нам всем нужно взбодриться. Предлагаю сыграть во что-нибудь. Например… в монополию! Чарли, понимая, что подруга пытается ее отвлечь, с слабой улыбкой кивнула. —Хорошая идея. — О да! — воскликнул Энджел, потирая руки. — Я всегда ставлю на отели! Особенно на те, что на розовой улице. Они такие… соблазнительные. Вэгги просто тяжело вздохнула, делая вид, что он ее бесит, хотя на самом деле она уже давно привыкла к его выходкам. --- А в это время в личных покоях Люцифера царила иная, более интимная и куда более ужасная форма ада. Сам Король Ада стоял у огромного панорамного окна, затянутого алым шелком. Он был облачен в свой темно-бордовый халат, подол которого волочился по полу. В руке он держал полный бокал вина, но не пил, а лишь следил за тем, как на горизонте гаснут последние вспышки небесного света. Истребление подходило к концу. На его лице не было ни злорадства, ни гнева — лишь странная, отстраненная задумчивость, смешанная с легкой скукой. На его огромной кровати с бархатным балдахином, почти теряясь в ее просторах, сидел Аластор. Его одежда — белая рубашка и красная жилетка — была скомкана и брошена на пол. Сам он, стараясь хоть как-то прикрыться, кутался в тяжелое шелковое одеяло, вышитое изображениями грешников, испытывающих вечные муки. Его лицо было пустой маской. Знаменитая улыбка превратилась в тонкую, сжатую в белую ниточку линию губ. Голова была опущена, взгляд устремлен в узоры на одеяле. Длинные чуткие уши были плотно прижаты к растрепанным алым волосам, а все его тело выражало одну-единственную эмоцию — желание исчезнуть, свернуться в комок и перестать существовать. Последние пять дней стали для него непрерывным кошмаром. Люцифер, словно одержимый, проводил с ним все больше времени в этой комнате, превращая ее в тюрьму, ложе и зал пыток одновременно. Во время одного из таких «сеансов» Люцифер с наслаждением прошептал ему на ухо, что отныне у них будут регулярные «свидания». Аластору оставалось лишь молча принимать это, ибо кто бы стал спрашивать мнение слуги? Люцифер, наконец, отошел от окна и налил себе свежий бокал вина из хрустального графина. —Ну что ж, — произнес он с довольной улыбкой, поворачиваясь к кровати. — Мы прекрасно провели время, не так ли? И я уже надумал, что завтра мы обязательно продолжим. Аластор медленно поднял на него взгляд. В его потухших глазах вспыхнула искра раздражения, столь знакомая и, видимо, столь ценимая Люцифером. —О, да, — его голос был хриплым и полным сарказма. — Вы же не этим самым занимались на протяжении пяти дней подряд. Какой увлекательный досуг. — Ой, да ладно тебе, олененок, — Люцифер сделал глоток вина, его глаза блестели. — Не хмурься. Красота же. Ты сам видишь. Он протянул бокал Аластору, предлагая ему. Тот даже не повернул головы в его сторону, продолжая смотреть в пространство перед собой. Люцифер флегматично пожал плечами и отпил сам. Подойдя к книжной полке, уставленной древними томами в переплетах из демонической кожи, Люцифер начал неспешно выбирать следующее чтиво. —Вот не пойму я тебя, — завел он разговор, словно беседуя со старым приятелем. — Ты же сам, при жизни, заключил со мной сделку. Сам пришел. А теперь чем-то недоволен. Странно. Аластор медленно перевел на него взгляд. В его глазах горел холодный, безжизненный огонь. —Если бы я знал, что меня обведут вокруг пальца и сделают из меня непонятно кого, я бы еще подумал, прежде чем соглашаться. — Слушай, дорогой, это ад, — парировал Люцифер, не глядя на него, проводя пальцем по корешкам книг. — Ты думаешь, за твои деяния тебе кто-то по головке будет гладить? Здесь у каждого свой счет к мирозданию. Аластор фыркнул, и это был звук, полный глубочайшего презрения. —Но, уверяю вас, в условия нашей сделки не входило делать из меня слугу, а потом использовать… — он запнулся, его горло перехватило спазмом от отвращения, — …вот так. Люцифер на мгновение замер. Затем он медленно повернулся, и его глаза забегали, в них заплясали знакомые искорки опасного, хищного веселья. —Но я вообще-то не обманул. Я просто… поменял условия. Немного. — Как интересно, — голос Аластора стал ледяным. — Только почему-то я не был об этом уведомлен. В следующее мгновение Люцифер оказался рядом с ним. Он двигался с такой неестественной скоростью, что Аластор даже не успел моргнуть. Холодный палец Люцифера лег ему на губы, заставляя замолчать. —Ладно, тихо, — прошептал Король, и его голос стал сладким и вкрадчивым. — Ты сегодня слишком много болтаешь. Аластор с силой отвернулся, чувствуя, как по его спине пробегает волна тошноты. Мало того, что этот демон использовал его самым гнусным образом, он еще диктовал, когда ему говорить, а когда молчать. Ненависть, черная и густая, как смола, заполняла его изнутри. Люцифер, допив свой бокал, с удовлетворением поставил его на стол и повалился на кровать рядом с Аластором. —Что ж, на сегодня ты свободен, — лениво произнес он. Не дав ему договорить, Аластор начал медленно, с трудом подниматься. Каждое движение отзывалось болью во всем теле — и физической, и душевной. О, как ему хотелось сейчас выпить несколько бутылок того дешевого пойла, чтобы хоть на время заткнуть эту зияющую пустоту внутри, смыть с себя ощущение осквернения, эту липкую паутину прикосновений Люцифера. Но Люцифер тут же добавил, растягивая слова: —Но… вечером я позову тебя снова. Аластор замер, его спина напряглась. Он медленно обернулся, и на его лице читалось неподдельное, животное потрясение. —Второй раз? — его голос сорвался на шепот. Пережить два таких «сеанса» за один день было бы за гранью его моральных и физических сил. Люцифер одобрительно кивнул, —Да, я решил что лучше ещё раз сегодня чем завтра — и наслаждался его реакцией. Аластору ничего не оставалось, как сдать свои позиции. Он лишь тяжело вздохнул, чувствуя, как земля уходит у него из-за ног. Одеваясь, он двигался как автомат, его пальцы плохо слушались. Наконец, он вышел из покоев Люцифера, не оглядываясь. Его шаги по коридору были медленными и неуверенными. Все тело ныло, каждый мускул кричал о перенапряжении и унижении. Ему был нужен тот самый напиток, его единственное спасение. И сегодня, в виде особой «милости» за то, что он был «хорошим олененком» — а был он им лишь потому, что в какой-то момент его воля сломалась, и он впал в оцепенение, которое Люцифер принял за покорность — Король бросил ему несколько жалких монет. Не в счет зарплаты, а просто так, словно бросая кость собаке. Мысль об этих деньгах вызывала у Аластора рвотные позывы, но нужда была сильнее гордости. Он направился в убогий бар для прислуги, расположенный в подвале дворца. Воздух там был спертым и пропахшим перегаром. Аластор молча сел на табурет у стойки и бросил монеты бармену — немолодому, угрюмому демону с рогами, обмотанными тряпьем. — Пойло, — коротко бросил Аластор, его голос был пустым и отстраненным. Бармен кивнул и потянулся за грязной бутылкой. И в этот момент острый слух Аластора, его длинные уши, уловили шепот из темного угла за его спиной. Несколько слуг, таких же, как он, перешептывались, думая, что их не слышно. — …видел, как он теперь часто выходит? От самого Короля… —…ходит слух, что он теперь «любимчиком» стал… —…делит с ним постель, только бы того не гневить. Нашел себе тепленькое местечко, Радиодемон-то… Аластор сидел неподвижно, но внутри у него все закипало. Боже, как он ненавидел эти слухи! И самое ужасное было то, что они почти соответствовали действительности. Почти. Кроме одной, ключевой детали: он не «нашел себе местечко». Его загнали в угол, сломали и заставили. Он был не добровольным участником, а пленником, живой игрушкой, у которой не было права голоса. Бармен уже начал наливать мутную жидкость в стакан. Аластор резким, порывистым движением выхватил у него из рук всю бутылку. —Я не просил наливать, — прошипел он, и в его голосе впервые за весь день прозвучала злоба, живая и неконтролируемая. Схватив бутылку, он развернулся и вышел, оставив бармена в недоумении, а шептунов — в испуганном молчании. Вернувшись в свою каморку, он с силой швырнул жилетку в угол. Скинул свои лаковые туфли, обнажив изящные оленьи копыта. Снял монокль, аккуратно положив его на стол. Затем, найдя почти пустую пачку сигарет, он с дрожащими руками прикурил одну, сделав первую, глубокую затяжку, и тут же запил ее длинным глотком из горлышка бутылки. --- Прошел час. Сигарета давно догорела в пепельнице, превратившись в столбик пепла. Бутылка была почти пуста. Аластор сидел на краю койки, его сознание плавало в мутном тумане алкогольного забытья. Именно этого он и добивался — чтобы голова не соображала, чтобы боль притупилась, чтобы хоть на несколько часов выпасть из этой ужасной реальности. Он повалился на койку, не раздеваясь. Его мысли спутались, губы беззвучно шептали обрывки фраз: «Все к черту… Все пошло к черту… Ненавижу его… Ненавижу Люцифера…» Вечером он точно не собирался идти к нему. Пусть хоть силой тащит. Ему было все равно. Пусть найдет его здесь, в этом состоянии, — хуже, чем уже было, он себе не представлял. Так, с камнем на душе и пустой бутылкой в руке, Аластор провалился в сон. Но это не был отдых. Это было просто падение в черную, безвоздушную пустоту, где не было ни сновидений, ни надежды, лишь одно сплошное, безразличное отчаяние.