Радиостанция «Отчаяние»

Вечер в отеле «Счастья» выдался на удивление спокойным. Тишину, нарушаемую лишь потрескиванием камина и отдаленными звуками ада за стенами, можно было почти назвать уютной. Вэгги, устроившись за конторкой, с математической точностью сверяла какие-то отчеты, ее розовый бант покачивался в такт движениям ручки. Ниффти, словно заводная пчелка, наводила последний лоск в холле, ее единственный глаз блуждал по поверхностям в поисках малейшей соринки, а тонкие пальцы в черных перчатках поправляли складки на шторах с почти болезненной аккуратностью. Энджел Даст, вальяжно развалясь на бархатном диване, занимался тем, что делал лучше всего — создавал атмосферу легкого безумия. Он что-то напевал себе под нос, строил глазки собственному отражению в полированной поверхности столика и периодически посылал воздушные поцелуи в сторону бара, где царил Хаск. Демон-кот был воплощением невозмутимости. Его длинные, гибкие пальцы с темными когтями перебирали бокалы, вытирая их до идеального, безразличного блеска. Желтые глаза с вертикальными зрачками были полуприкрыты, лицо — застывшей маской картежника, привыкшего не выдавать своих мыслей. Каждое его движение было выверено, экономно и полно скрытой грации. Чарли наблюдала за этой картиной, сидя в глубоком кресле у камина. В руках она держала чашку с остывшим какао, но пить не решалась, боясь спугнуть хрупкое спокойствие, царившее в зале. Ее взгляд скользнул по Вэгги, по Ниффти, по томно потягивающемуся Энджелу и, наконец, остановился на Хаске. Мысль, дремавшая в ее голове с тех пор, как она узнала о его прошлой связи с Аластором, снова поднялась на поверхность, настойчивая и тревожная. Она отложила чашку, ее ладони стали влажными. Она уже собиралась задать этот вопрос несколько дней назад, но все время отступала, боясь нарушить хрупкий мир в отеле или услышать что-то, к чему не была готова. Сейчас, в этой тишине, момент показался подходящим. Сделав глубокий вдох, она поднялась и подошла к бару. Ее тень упала на стойку, и Хаск медленно поднял на нее взгляд, его лицо не выразило ни удивления, ни интереса. — Хаск, можно тебя на минутку? — голос Чарли прозвучал чуть громче, чем она хотела. — Для Вас, принцесса, всегда найдется минутка, — он отложил блестящий бокал и скрестил руки на груди, всем видом показывая, что все его внимание принадлежит ей. Чарли обернулась, убедившись, что их никто не подслушивает. Энджел был поглощен собой, Вэгги делала вид, что не слышит, а Ниффти замерла с тряпкой в руке, ее глаз внезапно стал пристальным, будто она уловила важность момента. — Это правда, — начала Чарли, понизив голос до доверительного шепота, — что Аластор… давно владел твоей душой? Тишина в баре стала еще глубже. Даже Энджел не было слышно. Хаск не моргнул. Лишь уголок его рта дрогнул в подобии усмешки, лишенной веселья. — Правда, — ответил он просто, и его голос прозвучал ровно, без эмоций, как при оглашении ставки в покере. — Не самый мой удачный вечер за карточным столом. Он был… невероятным игроком. Обворожительным, опасным. Играл не столько на удаче, сколько на нервах. Я проиграл. Без шансов. Он сделал паузу, его взгляд стал отстраненным, будто он видел не полированную стойку бара, а задымленный притон многолетней давности. —Контракт был железным. Я стал его собственностью. Но потом… он просто исчез. Растворился в эфире, в прямом и переносном смысле. Связь оборвалась. Долгие годы я ждал какого-то подвоха, какой-то его хитроумной ловушки… но ничего. Со временем контракт… аннулировался сам собой. Его власть над моей душой истекла вместе с его присутствием. Его взгляд скользнул в сторону Ниффти, которая стояла, не двигаясь, ее большой рот был плотно сжат. —Мы оба были под, его властью, — тихо добавил Хаск. — Когда он забрал мою душу. Ниффти тогда уже была с ним. Он и на нее смотрел с… интересом. Но ей повезло. Она нашла с ним общий язык. Чарли слушала, затаив дыхание. Сердце колотилось у нее в груди. —А каким он был? Тогда? До нынешнего времени? Хаск налил себе стакан чего-то прозрачного, но не притронулся к нему. —Властным. Блистательным. Он сжирал всех на своем пути, Чарли. Подминал под себя целые районы, его голос вещал из каждого радиоприемника, и этот голос вселял ужас. Он был настоящей силой. Но… — Хаск задумался, его пальцы провели по краю стакана. — В его поведении было что-то странное. Какое-то недоговаривание. Как будто за его маской всевластного хозяина силы скрывалась… тень. Как будто он сам был не до конца свободен. Он был осторожен там, где мог бы быть безрассуден. И потом он просто пропал. А когда слухи дошли, что он стал слугой Его Величества… это не укладывалось в голове. Зачем? Зачем ему, Аластору, который ни перед кем не гнул шеи, идти в услужение? Добровольно? Это было… странно. Чарли опустила глаза. Горькая правда, которую она носила в себе, просилась наружу. —Он не пошел добровольно, Хаск, — ее голос дрогнул. — Просто… у моего отца есть его душа. Вот так он и служит. Уже много лет. В воздухе повисло тяжелое молчание. Хаск медленно кивнул, словно сложил последний пазл в головоломке, которая не давала ему покоя все эти годы. Теперь все вставало на свои места. Внезапная осторожность Аластора, его исчезновение, его нынешнее положение. Это не было предательством его принципов. Это было рабством в чистейшем виде. — Понятно, — только и сказал Хаск, и в его голосе впервые за вечер прозвучала не маска равнодушия, а что-то похожее на понимание. Или даже на жалость. Разговор иссяк сам собой. Чарли поблагодарила его кивком и отошла от бара, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она вышла в центр холла, остановившись под скудным светом люстры. Информация, полученная от Хаска, не принесла облегчения, лишь добавила красок в и без того мрачную картину. Аластор появился во дворце, когда ей было около пяти лет. Сначала она видела его редко — мельком, в толпе слуг. Потом все чаще. И с каждым годом огонь в его глазах тускнел, уступая место той самой ледяной маске, которую она научилась ненавидеть. К ней подошла Вэгги, отложив свои бумаги. Она молча встала рядом, ее присутствие было твердым и надежным, как скала. —Все в порядке? — тихо спросила она. — Не знаю, Вэгги, — честно призналась Чарли, глядя в пустоту. — Я просто пытаюсь собрать воедино кусочки головоломки под названием «Аластор». И чем больше я узнаю, тем страшнее становится картина. — Мы справимся, — повторила Вэгги свои слова с балкона, и на этот раз они прозвучали с еще большей уверенностью. Она обняла Чарли за плечи, и та ненадолго прижалась к ней, ища опоры. В этот момент в тишине холла прозвучала навязчивая, вибрирующая мелодия — звонок на мобильный телефон Чарли. Она вздрогнула, порылась в кармане и достала его. На экране светился знакомый номер. Сердце на мгновение екнуло — мать? Но,она не звонила давно. С чувством легкой тревоги и любопытства она провела по экрану. —Мама?.. --- В это же время, в одном из самых ухоженных уголков дворцового сада, Аластор находил свое единственное утешение. Он стоял на коленях перед клумбой, засаживая ее новыми, алыми как кровь, розами. На нем была простая белая блузка с длинными рукавами, которая, несмотря на свою простоту, сидела на нем куда лучше, чем его официальная униформа. Рукава были закатаны до локтей, обнажая тонкие, но жилистые предплечья, испещренные бледными шрамами и свежими царапинами. Одежда была его собственная, из того скудного гардероба, что остался у него с «прошлой жизни», и в ней он чувствовал себя чуть менее принадлежащим дворцу. Посадка цветов была его личным, тихим ритуалом. Он погружал пальцы в прохладную, влажную землю, вдыхал ее сырой запах, и на несколько мгновений ему удавалось забыть о запахе серы, коньяка и собственного страха. Здесь, среди бутонов и шипов, он мог просто быть. Никем. Пустотой. Это была его передышка, его единственная возможность унять тремор в руках и заглушить гул унижения в ушах. Закончив, он смахнул землю с колен и прошелся к небольшой каменной скамье, стоявшей рядом с клумбой. Рядом был простой столик. Он сел, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. Он откинул голову назад, подставив лицо тусклому адскому свету, и закрыл глаза. Мысли, от которых он бежал, работая с землей, тут же набросились на него. Мама. Слово, которое он редко позволял себе произносить даже в мыслях. Ее образ — смутный, теплый, полный любви — всплыл в памяти. Он сам предпочел Ад, найдя в нем ту самую свободу и власть, которых был лишен при жизни. Но она… она заслужила свой покой. Свой Рай. И мысль о том, что из-за него, из-за его неповиновения, ее вечный покой может быть нарушен… это было невыносимо. Фраза Люцифера висела в его сознании тяжелым, отравленным кинжалом. «С твоей мамочкой ничего не случится». Мог ли он попасть в Рай? Аластор не знал. Знания о механизмах загробного мира были для него тайной за семью печатями. Но он знал Люцифера. Знавал его безграничную, извращенную изобретательность, когда дело касалось получения желаемого. Угроза не обязательно должна была быть осуществима. Она должна была быть убедительной. И она была. Он не хотел плясать под его дудку. Каждая клетка его тела, каждая уцелевшая частица его гордости восставала против этого. Но цена… Цена была слишком высока. Не только его собственная свобода или его тело. Теперь — душа его матери. Его отчаяние было бездонным, черным колодцем, на дне которого не было ни надежды, ни света. Его мучительные размышления прервал тихий, почтительный кашель. Аластор резко открыл глаза. Рядом стоял молодой демон-слуга, нервно теребящий подол своей куртки. — Господин Аластор? — пропищал слуга. — Его Величество Люцифер Морнингстар требует вашего присутствия. Немедленно. В тронном зале. Все тепло, которое Аластор смог украсть у земли и света, мгновенно испарилось. Его тело пронзил ледяной холод. Он медленно поднялся со скамьи, его движения снова стали механическими, отработанными. Он бросил последний взгляд на только что посаженные розы, на их нераспустившиеся, полные жизни бутоны. Они казались таким хрупким, таким тщетным жестом протеста против окружающего его мрака. — Хорошо, — произнес он голосом, в котором не осталось ничего, кроме пустоты. И, повернувшись спиной к своему единственному саду, к своему единственному укрытию, Аластор пошел навстречу очередному витку своего ада, оставляя за собой лишь тихий шепот листьев и давящую тишину неизбежности. Дверь в тронный зал ждала его, как пасть чудовища, готовая поглотить его без остатка.