Радиостанция «Отчаяние»

Треск камина в гостиной отеля был единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину. Чарли сидела, сгорбившись, на диване, уставившись в пляшущие языки пламени, но не видя их. Её пальцы судорожно впивались в бархатную обивку, а в глазах стояла густая смесь страха и ярости. «Они были здесь, Вэгги. Прямо здесь. В моём отеле». Голос её звучал сдавленно, будто её горло сжимала невидимая рука. Вэгги, сидевшая рядом, обнимала её за плечи, пытаясь передать хоть каплю тепла сквозь ледяной ужас, сковавший принцессу. Её собственное лицо, обычно озарённое решимостьб, было серьёзным,и неуверенным, морщинки у глаза выдавали беспокойство. «Я знаю, сладкая, я знаю. Держись. Они ничего не сделали, честное слово!», — пыталась успокоить её демонесса. Её голос был мягким, настойчивым, как мёд, пытающийся покрыть острые осколки тревоги. «Я тут была. Эти два придурка — этот телевизор и его пластиковая подружка — они просто ходили, смотрели. Вокс всё щёлкал своей чёртовой камерой, а Вельвет… она всё обнюхивала, будто пыталась оценить обстановку по запаху. Они задавали вопросы. Глупые вопросы. „Как проходит реабилитация?“, „Много ли желающих искупить грехи?“». Чарли медленно повернула к ней голову. В её глазах читался немой вопрос: И что ты им ответила? «А я им улыбалась, как дура! Улыбалась и говорила общие фразы. „Процесс идёт, каждый путь уникален, мы верим в лучшее“. Ничего конкретного! Ни слова об Аласторе, ни о… о твоём отце. Ничего. Они ушли с пустыми руками. Просто очередной визит любопытствующих гадов», — Вэгги говорила всё быстрее, пытаясь убедить не только Чарли, но и себя. Она не стала упоминать ледяной, оценивающий взгляд Вельвет или то, как статический треск от Вокса заполнял комнату, вызывая мурашки на коже. Чарли сделала глубокий, дрожащий вдох, позволив словам Вэгги немного рассеять самый острый страх. Не нападение. Не диверсия. Просто разведка. Возможно, отец был прав, ограничив их власть, и теперь они просто метались, пытаясь понять, как вернуть влияние. Мысль о Люцифере заставила её внутренне сжаться. Спросить у него совета? Он только раздул бы из этого вселенскую катастрофу, а потом… потом мог бы решить «защитить» её способом, который похоронил бы отель и всех, кто в нём был. А мама…Непонятная, отстранённая, появившаяся из ниоткуда после семи лет молчания. В её глазах Чарли видела не материнскую заботу, а расчётливый, аналитический блеск, как у шахматиста, оценивающего доску. Нет, не к маме. Не сейчас. Она только начала выдыхать, пытаясь втолкнуть в себя хоть немного уверенности, как вдруг резкий, настойчивый стук в парадную дверь прозвучал, как выстрел. Все в гостиной вздрогнули. Хаск, дремавший в кресле, встрепенулся, шерсть на загривке встала дыбом. Энджел, раскрашивавший ноготь на мизинце ярко-розовым лаком, замер, кисточка застыла в воздухе. Сердце Чарли упало в пятки, а потом забилось с бешеной силой где-то в горле. Она медленно поднялась, ноги казались ватными. Вэгги хотела было встать вместе с ней, но Чарли жестом остановила её — это была её обязанность, её отель. Шаги по мраморному полу холла отдавались гулким эхом. Рука, дрожа, легла на холодную латунную ручку. Она потянула дверь на себя. На пороге, залитый неоновым светом вывески «Отель Счастья», стоял Вокс. Один. Его экран светился спокойным, почти дружелюбным голубым свечением, а на пиксельных губах играла широкая, непринуждённая улыбка. «А вот и принцесса! Наконец-то на месте!» — его голос был гладким, бархатным, с лёгкой статической примесью. — «В прошлый визит, к сожалению, вас не застал. Ну а теперь, когда вы здесь… можем поговорить?» Чарли почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Она онемела, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнула, отступая в холл, чтобы пропустить его. Движения её были механическими. Запах озона и чего-то металлического, исходивший от Вокса, заполнил пространство. Когда они вошли в гостиную, атмосфера стала густой, как кисель. Все присутствующие уставились на гостя. Вэгги улыбалась натянуто, будто её лицо было маской из сухого гипса. Хаск ворчал что-то себе под нос, скрестив руки. Энджел делал вид, что полностью поглощён своим маникюром, но уголком глаза внимательно следил за происходящим. Вокса это, казалось, нисколько не смущало. Он удобно устроился в кресле, как старый приятель, закинув ногу на ногу. «Итак… Давно не виделись. Признаю, наши прошлые… хм, взаимодействия оставляли желать лучшего». Чарли, всё ещё стоя, нашла в себе голос. Он прозвучал тише, чем она хотела, но твёрдо. «Ну да, „желать лучшего“. Конечно. Подумаешь, ты всего лишь хотел сбросить меня со стройки. Мелочи». За её спиной раздался резкий вдох Вэгги. «ЧТО?!» — голос демонессы взвился до фальцета, её глаз стал размером с блюдца. Вся её показная беззаботность испарилась, сменившись чистой, неподдельной яростью. Она повернулась к Воксу, и её улыбка стала оскалом. «Ты что, стеклянная морда, это ПРАВДА?» На экране Вокса на миг пробежали полосы помех, улыбка дрогнула. Он поднял руки в умиротворяющем жесте. «Эй, эй, спокойно! Да… формально, такая… неудачная попытка контакта имела место. Мне не следовало прибегать к столь… радикальным методам. Но! На то были причины». «И какие же, интересно?» — прошипела Вэгги, делая шаг вперёд. Её фигура, обычно такая пышная и мягкая, вдруг показалась собранной и опасной. «Какие такие причины оправдывают покушение на принцессу Ада?» Вокс замялся. На его экране замелькали цифры, быстрые расчёты возможных ответов. Он не ожидал такого яростного отпора. Взгляд его мельком скользнул по Чарли, и он увидел в её глазах не только страх, но и жёсткую решимость. Он выбрал полуправду. «Конфликт.Старый, личный конфликт… с Аластором», — произнёс он наконец, и имя повисло в воздухе тяжёлым, отравленным колоколом. «А ПРИ ЧЁМ ТУТ ЧАРЛИ?!» — взревела Вэгги, уже почти теряя контроль. «Твои кошачьи разборки с этим радио-уродом — это твои проблемы! Ты что, не мог найти его самого, если у тебя такие огромные… антенны?» «Вэгги!» — голос Чарли прозвучал резко, отрезая. Она положила руку на плечо подруги, чувствуя, как та вся дрожит от гнева. В её собственной груди бушевало пламя, но мысль об Аласторе, о том, какую опасность для него может представлять любое неосторожное слово, заставила её взять себя в руки. «Эта тема… её мы отложим. На потом». Она глубоко вдохнула, заставляя голос звучать ровно и по-деловому, и повернулась к Воксу. «Что вам нужно, Вокс? Именно сейчас. Вы пришли не для того, чтобы извиняться, это ясно». На экране Вокса вновь расцвела улыбка, на сей раз деловая, полная уверенности. «Рад, что принцесса переходит к сути. Я пришёл с предложением. Партнёрства». В гостиной воцарилась ошеломлённая тишина. «Вы…что?» — не поверила своим ушам Чарли. «Партнёрства», — повторил Вокс, разведя руками. «Взгляните вокруг. Прекрасное место, душевная атмосфера… но пустовато, не находите? Клиентов — раз-два и обчёлся. А ведь идея-то грандиозная! Ей нужна правильная… подача. Раскрутка. А кто в Аду знает о пиаре и медиа всё? Правильно — VoxTek». Его взгляд, светящийся луч, скользнул по комнате и остановился на Энджеле. «Если, конечно, не учитывать некоторых… конфликтов интересов. Я вижу, у вас уже работает один из наших контрактников». Все взоры устремились на Энджела. Тот, пойманный врасплох, чуть не уронил флакон с лаком. «Эй, эй, погоди-ка!» — запищал он, поднимая четыре руки. «Я работаю на Валентино, лично. Это совсем другая история! С этой твоей техно-корпорацией у меня общее только то, что я плачу за интернет!» Вокс рассмеялся — резкий, синтезированный смех, наполненный статикой. «Ха-ха-ха! О, всегда найдутся нюансы! Но не в них суть». Он снова посмотрел на Чарли. «Суть в том, что я могу сделать ваш отель самым популярным местом в Кольце Гордости. Прямые эфиры, ток-шоу с „бывшими грешниками“, душещипательные истории искупления… Мы создадим образ! Бренд! „Отель Счастья“ — второй шанс, дарованный самой принцессой! Народ сюда повалит толпами». Хаск, всё это время молча наблюдавший, фыркнул и почесал за ухом. «Звучит красиво, ящик. Но какая тебе, собственно, выгода? Не верю я, что ты проснулся сегодня с щенячьим желанием творить добро. Ты на благотворительность не тянешь». Улыбка Вокса стала тоньше, острее. «Прямолинейно. Что ж, я ценю прямоту. Выгода проста. Вы помогаете мне… я помогаю вам. А именно: когда мой медиа-машина поднимет ваш отель на невиданные высоты, и ваш отец увидит, какое это благо для репутации всей королевской семьи… вы попросите его вернуть VoxTek былую власть и влияние. Полностью. Без ограничений». Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Чарли почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Она медленно опустилась на диван. Перед ней разверзлась пропасть. С одной стороны — её мечта, возможность реально помочь грешникам, наполнить отель, доказать всем, что она права. С другой — сделка с Воксом, могла превести к чему угодно. Вокс был опасен, коварен и абсолютно беспринципен. Доверять ему было всё равно что подписывать договор с акулой, обещающей не есть тебя первым. Она смотрела на его светящееся лицо, на эту маску дружелюбия, за которой скрывался холодный расчёт. Мысли путались. Аластор… Отец… Отель… Прошло несколько минут тяжёлого молчания,прежде чем она смогла выговорить хриплое: «Мне… нужно подумать». Вокс кивнул, как будто ожидал именно этого. «Разумно. Не стоит принимать скоропалительных решений». Он легко поднялся с кресла. «Я дам вам время. Но не затягивайте, принцесса. Окно возможностей в Аду закрывается быстро». Он направился к выходу, и лишь в дверях обернулся, бросив последний взгляд на Энджела. «Удачи вам всем. И… следи за контрактом, паучок». Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. В гостиной ещё несколько секунд висела напряжённая тишина, которую наконец разорвал Хаск. «Ну ты и…»,— он выругался отборно. «Шантажист, манипулятор, гад ползучий…» «Чарли, ты только не вздумай!» — воскликнула Вэгги, хватая её за руки. «Он тебя использует, как лестницу! Залезет по тебе к твоему папочке, а потом плюнет и на тебя, и на отель!» «Я знаю, Вэгги, я знаю…», — прошептала Чарли, закрывая лицо ладонями. Её голова раскалывалась. Она чувствовала себя в ловушке. Ловушке, стены которой сжимались с каждым днём. --- Дворец Люцифера. Глубокие казематы служебных помещений. Тишина в кабинете генерала Винсента была иного качества, чем в отеле. Не тревожной, а стерильной, мёртвой, как в склепе. Воздух не двигался, пахнул старым пергаментом, воском для мебели и подспудной, вечной гарью ада. Он сидел за массивным дубовым столом, вырезанным из древесины проклятых деревьев, но не видел перед собой разложенных карт дислокаций легионов или отчётов о подавлении мятежей в глухих кругах. Его взгляд, холодный и аналитический, был обращён внутрь, в тот лабиринт собственной души, где десятилетиями царил строгий, безличный порядок. — Почему я всё ещё здесь? Вопрос висел в воздухе не первый век. Не из страха. Страх — удел мелкой сошки, которой чего-то не хватает. У него было всё: власть, уважение (приправленное страхом других), стабильность. Его положение было нерушимо, как скала, благодаря безупречной эффективности, железной предсказуемости и полному отсутствию личных амбиций, выходящих за рамки исполненного долга. Он был идеальным механизмом в часовом заводе Ада. Не страх, а… привычка. Привычка к порядку. Ад, при всей его кажущейся хаотичности, был тщательно сбалансированной системой. Иерархия, договоры, баланс сил — всё это держалось на плечах таких, как он. Он был хранителем неписаных законов, смазкой в скрипящих шестернях инфернальной машины. Без его холодной, расчётливой руки на штурвале всё могло рухнуть в кровавую, слепую бойню, ещё более чудовищную, чем текущее состояние вещей. Так он себе всегда объяснял. Или это была гордыня? Убеждённость в том, что лишь он способен удерживать эту тонкую грань? Хранитель. Звучало благородно. Пусть даже то, что он хранил, было чудовищным. Мысли его, против воли, обратились к Лилит. Её возвращение стало камнем, брошенным в стоячее болото придворной жизни. Рябь ещё не улеглась. Она была хаосом, но хаосом иного рода — не слепым и разрушительным, как ярость Люцифера, а холодным, расчётливым, прекрасным и смертоносным, как алмазный скальпель. Он анализировал её как стратегическую угрозу высшего уровня. Её цели были окутаны туманом, но вектор её действий был ясен: она била по самым уязвимым, самым больным точкам короля. По его патологической одержимости Аластором. По его разрыву с Чарли. Она играла на его слабостях, и играла мастерски. Винсент уважал мастерство, даже направленное против системы, частью которой он был. А Чарли… Невинная жертва в этой игре титанов. Девочка с сердцем, слишком большим для этого места, пытающаяся строить замки из песка на берегу моря из лавы и слёз. Он видел в ней отголосок чего-то давно забытого, какую-то наивную, глупую, но упрямую веру, которую ад выжег в нём самом много веков назад. Он не испытывал к ней отцовских чувств — он не испытывал вообще никаких чувств уже очень давно. Но он признавал её роль. И её беззащитность вызывала у него не сострадание, а… стратегическое опасение. Она была слабым звеном. А слабые звенья рвутся, вызывая обрыв всей цепи. И затем был Аластор. Имя всплыло в сознании, и Винсент почувствовал странный, почти забытый укол… чего? Не сочувствия. Скорее, холодного, безличного признания. В Аласторе он видел не просто слугу или игрушку короля. Он видел раба. Но не тела — с этим в Аду было всё в порядке, души продавались и покупались каждый день. Он видел раба души. Того, чья воля, чья самая суть была сломана и скручена в тугой узел чужим капризом. Аластор был зеркалом, в котором Винсент с отвращением узнавал отражение собственного рабства — не цепей и кнута, но долга, привычки, присяги. Они оба были пленниками, просто их клетки были сделаны из разного материала: один — из бархата и страха за близких, другой — из холодного долга и мнимой необходимости. Это осознание было неприятным, как сквозняк в тщательно запечатанной комнате. Винсент отодвинул от себя пустой лист пергамента, на котором он бессознательно выводил сложные тактические схемы. Решение созрело холодное и логичное. Необходимо оценить состояние актива. «Актив» — так он мысленно обозначал Аластора. Его стабильность (или степень его разрушения) была переменной в уравнении придворной политики. Особенно теперь, с появлением Лилит. Он встал, его движения были чёткими и бесшумными. Накинув на безупречный мундир темный плащ, он вышел из кабинета. Его шаги эхом отражались от полированного чёрного мрамора коридоров, ведущих в самую глубь дворца, в служебные крылья, где воздух был беднее и пахло пылью, химикатами для уборки и отчаянием. Он спустился по узкой винтовой лестнице, ведущей в технические помещения, где обитала прислуга высшего разряда — та, что должна быть всегда под рукой у хозяина. Дверь, перед которой он остановился, была ничем не примечательна — простой тёмный дуб, без номерка или имени. Комната Аластора. Спальня и всё остальное. Винсент постучал дважды, резко, без ожидания ответа. Тишина из-за двери была абсолютной, мёртвой. Он нажал на ручку и вошёл. Картина, открывшаяся ему, была далека от чего-либо, что можно было бы назвать «удовлетворительной формой». Каморка под лестницей была крошечной и аскетичной до жестокости. Узкая койка, стоявшая около стены, маленький табурет, умывальник с треснувшей чашей. Ни полок, ни картин, ни намёка на личные вещи. Только служебная униформа, аккуратно висящая на вешалке в шкафу — безупречная белая рубашка и красная жилетка, горькая пародия на его былой стиль. Аластор лежал на койке. Не сидел, не стоял наготове — лежал на боку, спиной к двери, придавленный невидимой тяжестью. Он не шевельнулся при входе Винсента, будто не слышал, или ему было всё равно. Его обычно безупречные, залихватски расчёсанные волосы были растрёпаны, красные пряди липко лежали на лбу и шее, будто он метался во сне или его нещадно трепали за них. Контуры его плеч под тонкой тканой рубашкой (не белой служебной, а какой-то серой, поношенной) проступали слишком чётко, выдавая болезненную худобу. Но самое красноречивое было в его позе. Она не была позой сна. Это была поза полного истощения, глубочайшей усталости, граничащей с отключением сознания. Одно плечо было неестественно поджато, будто защищаясь даже во сне. Дыхание было поверхностным, неровным, временами срывающимся на тихий, хриплый вдох. Винсент стоял на пороге, и его каменное лицо не дрогнуло. Но внутри что-то холодное и тяжёлое перевернулось. Он видел последствия. Не на бумаге, не в отчёте. Вживую. Вчерашний «визит» Аластора в покои прошёл как всегда не очень. Это была процедура, оставляющая после себя вот это — сломанную куклу, брошенную в углу под лестницей. «Аластор», — произнёс Винсент, и его голос, всегда такой ровный, прозвучал в каморке гулко и неуместно. «Король требует вашего присутствия для дневных поручений. Подъём». Фигура на койке едва заметно вздрогнула. Прошло несколько секунд мучительного молчания, прежде чем Аластор зашевелился. Движения его были медленными, прерывистыми, будто каждое сто́ило немыслимых усилий. Он оттолкнулся от стены, с трудом перевернулся и сел на краешек койки, не поднимая головы. Его лицо было обращено к полу. И тогда Винсент увидел его лицо. Вечная улыбка была как-то...неровная. Его губы, обычно растянутые в фирменной оскале, были плотно сжаты в тонкую, белую от напряжения линию. Синяки под глазами были не просто тенями усталости — это были настоящие фингалы, жуткие фиолетово-жёлтые пятна, говорящие о хроническом недосыпе, стрессе и, возможно, чём-то более физическом. Но хуже всего были глаза. Когда Аластор наконец поднял их, чтобы бросить тусклый, невидящий взгляд в сторону Винсента, в них не было ничего. Ни ярости, ни расчёта, ни прежнего безумного огонька. Только плоская, бездонная пустота, как в заброшенном колодце. В них читалась такая степень отрешенности, что это было страшнее любого крика. Он смотрел сквозь генерала, будто тот был ещё одной деталью уродливой обстановки. «Как скажете...», — прошептал Аластор. Его голос был разбитым, лишённым всякого тембра, хриплым шёпотом, который едва можно было разобрать. Он попытался подняться, оперся рукой о стену, и Винсент увидел, как та дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. В этот момент холодный расчёт Винсента столкнулся с чем-то другим. Это была не просто «проверка актива». Это была констатация того, что актив вот-вот перестанет функционировать. Механизм разрушался. И в этом разрушении было что-то… отвратительно личное. Неэффективное. Не говоря ни слова, Винсент шагнул вперёд. Его движение было быстрым и точным. Он не предлагал помощи — он действовал. Из внутреннего кармана своего мундира он достал небольшую плоскую жестяную коробочку, похожую на аптечку времён войны. Он открыл её одним движением большого пальца. Внутри лежало несколько таблеток матово-серого цвета и маленький шприц-тюбик с прозрачной жидкостью. «Руку», — приказал Винсент, его голос не допускал возражений. Аластор, всё ещё находясь в полуотключенном состоянии, машинально, с той же покорностью, с какой он делал всё в последнее время, протянул дрожащую руку. Он даже не смотрел, что делает генерал. Ему было всё равно. Винсент взял его запястье — кожа была холодной и неестественно сухой — и быстрым, профессиональным движением ввёл содержимое тюбика под кожу. Аластор даже не вздрогнул. Затем Винсент высыпал одну таблетку ему на ладонь. «Проглотить. Сейчас. Это не яд. Это адреналин и сильный анальгетик. Тебя хватит на несколько часов. Потом будет хуже, но сейчас ты должен быть на ногах. Король приказал». Аластор тупо посмотрел на таблетку на своей ладони, потом на Винсента. В его пустых глазах на миг мелькнуло что-то живое — дикое, животное недоверие. Последний всплеск инстинкта самосохранения. Зачем? Ловушка? Новый вид пытки? «Если бы я хотел тебя убить, это было бы сделано проще и уже давно», — сухо констатировал Винсент, отвечая на невысказанный вопрос. «Ты бесполезен королю в виде овоща. Я исправляю сбой в системе. Только и всего». Эти холодные, безличные слова, кажется, достигли цели лучше любой жалости. Аластор медленно поднёс таблетку ко рту и проглотил её, не запивая. Он сглотнул с трудом, будто глотал камень. Почти сразу по его телу прошла волна лёгкой дрожи, но на сей раз это была не слабость, а реакция. Цвет, жалкая его имитация, начал возвращаться на его щёки. Дрожь в руках стала чуть менее заметной. Он сделал глубокий, более полный вдох и медленно поднял голову. Пустота в его глазах никуда не делась, но теперь в ней появилась трещина, за которой угадывалась чудовищная, собранная в комок боль и ясность. Страшная ясность того, кто понимает, что его просто «чинят», как инструмент. «Спасибо… генерал», — выдавил он из себя, и в этих словах не было ни капли благодарности. Только горькое, циничное признание факта. «Через пятнадцать минут ты должен быть в передней зале в полной форме. У тебя есть поручения», — Винсент отступил к двери, его миссия была выполнена. Он оценил ущерб и наложил временную заплату. Но, глядя на то, как Аластор с немыслимым усилием заставляет своё тело подчиняться, Винсент добавил уже на выходе, почти не оборачиваясь: «Королева Лилит вернулась. Она проявляет интерес. К отелю. И, возможно, к обстоятельствам слуг короля. Будь осторожен. Её интерес опаснее королевского гнева». Он вышел, закрыв за собой дверь, оставив Аластора в одиночестве с действием препаратов и леденящей новостью. В тишине каморки Аластор сидел неподвижно, чувствуя, как искусственная энергия начинает жечь его изнутри, заливая огнём боль и усталость. Его пальцы впились в край койки, пока белые от напряжения костяшки. Слова Винсента о Лилит упали в пустоту его сознания, как камни, порождая не надежду, а новый, более изощрённый ужас. В Аду не бывает спасителей. Бывают только новые хозяева с новыми методами. Он медленно, превозмогая каждое движение, потянулся к висящей на вешалке безупречной форме. Маска должна была быть надета. Представление должно было продолжаться. --- Позже. Личные апартаменты Лилит.Винсента вызвали. Её приглашение было не приказом, но его невозможно было игнорировать. Кабинет Лилит был полной противоположностью кабинету Люцифера или его собственному. Здесь царил изысканный, холодный порядок, пахло белыми лилиями и морозным воздухом — запахом, которого в Аду быть не могло. Сама бывшая королева сидела за элегантным письменным столом из светлого дерева, изучая какой-то древний фолиант. Она была воплощением спокойной, неоспоримой власти. «Генерал. Как идут дела в королевстве моего… супруга?» — её голос был мелодичным, но в каждой ноте чувствовалась сталь. «Стабильно, ваше величество. Все процессы под контролем», — отчеканил Винсент, стоя по стойке смирно. «„Стабильно“», — повторила она, прикрыв книгу. Её пронзительные глаза изучали его, будто рентгеном. «Интересное слово для описания кипящего котла, готового взорваться. Как, скажем, ситуация с этим… отелем. Или с его слугой». Винсент не моргнул. «Принцесса Шарлотта осуществляет свой проект в рамках дозволенного. Слуга короля исполняет свои обязанности». Лилит усмехнулась, тонко и беззвучно. «О, Винсент. Ты всегда был мастером ничего не говорить. Но я читаю между строк. Ты считаешь, что контроль Люцифера… ослабевает? Из-за его личных увлечений?» Это была ловушка. Прямой вопрос о некомпетентности короля. «Контроль короля абсолютен»,— ответил Винсент, выбирая каждое слово. «Его методы… уникальны. Но эффективны для достижения его целей». «Цель, которая в последнее время сводится к тому, чтобы сломать одну конкретную игрушку», — Лилит откинулась на спинку кресла. «Глупо. Неэффективно. Растрата ресурса. Этот Аластор… в нём есть потенциал. Затуманенный, сломанный, но… есть. В отличие от многих здесь». Винсент промолчал. Согласиться — значит предать короля. Возразить — значит вступить в спор с Лилит. Он выбрал нейтралитет молчания. Лилит, казалось, оценила это. «Хорошо. Держи меня в курсе всех событий, дорогой Винсент» «Как прикажете», — кивнул Винсент, понимая, что она уже всё знает или догадывается. Его роль здесь — статист, подтверждающий её догадки. «Можешь идти, Винсент», — она снова взяла книгу, давая понять, что аудиенция окончена. Винсент развернулся и вышел, его плащ развевался за ним. В коридоре он позволил себе сделать один глубокий, неслышный вдох. Игра становилась слишком сложной, игроков — слишком много. Едва дверь закрылась за ним, в изысканной тишине апартаментов Лилит зазвонил телефон, она подняла трубку, не выражая ни малейшего удивления. «Да?» Голос в трубке был наполнен статикой и подавленной торжественностью. «План „А“ запущен. Предложение на столе. Она колеблется, но… колеблется». На губах Лилит расцвела медленная, безрадостная, но удовлетворённая улыбка. «Хорошо. Пусть колеблется. Сомнение — это начало пути. Следуйте протоколу. Осторожно, но настойчиво. И помните… её отец не должен заподозрить вашу истинную мотивацию». «Понял. Связь прерву». Лилит отключила звонок. Она поднялась и подошла к огромному окну, из которого открывался вид на пылающие шпили Пентаграмм–Сити. Её отражение в тёмном стекле улыбалось ей холодной, победной улыбкой. Паутина плелась. И первая мушка уже запуталась в ней. --- Тишина в отеле была гулкой и плотной, как вата. Угли в камине догорали, издавая едва слышный треск, и их багровый отблеск танцевал на щеках Чарли, высвечивая следы высохших слёз. Предложение Вокса крутилось в её голове, как заевшая пластинка, зацикленная на самом жутком моменте: «Попроси своего отца вернуть им былую власть». Каждое «за» било в виски обнадёживающей волной. Огни софитов, полные залы, голоса, которые наконец услышат! Она могла бы показать всему Аду, что искупление возможно. Сделать отель настоящей силой добра. Спасти их всех. Но «против» было тише, глубже и в тысячу раз тяжелее. Оно сидело холодным камнем в животе. Отец. Просить его об одолжении — всё равно что просить лавину не задевать твой домик. Это бумеранг, который всегда возвращается с непредсказуемыми, ужасающими последствиями. А если эта просьба будет касаться Вокса? После покушения? Это выглядело бы как слабость. Как предательство. Или того хуже — как признание, что она нуждается в его одобрении, в его милости. Это поставило бы под угрозу и без того хрупкую автономию отеля. А ещё… Аластор. Что, если возвышение VoxTek снова наведёт их взгляд на него? Она сжала виски пальцами. Головная боль начиналась тупой, неумолимой пульсацией за глазами. Лёгкий, почти неслышный стук в дверь гостиной заставил её вздрогнуть. Она не произнесла «войдите», но дверь приоткрылась, и в проёме возник силуэт, очерченный светом из коридора. «Чарли?» — голос Энджела звучал непривычно тихо, без привычной кокетливой трели. Он вошёл, осторожно прикрыв дверь за собой. Его обычно яркая, вызывающая поза сменилась на что-то более собранное, почти робкое. Он не напяливал свою обычную улыбку. «Можно?» Чарли кивнула, смахнув остатки влаги с ресниц. «Конечно, Энджел. Вэгги на кухне, а Хаск… ушёл.» «Знаю, видел, как он вылетал, чертыхаясь», — Энджел сел в кресло напротив, неловко подобрав под себя все четыре руки. Он какое-то время молчал, его пальцы теребили оборку на жилете. «Я… э-э-э… насчёт того, что там Вокс ляпнул. Про работу. Я не… я не шпионю тут, честное слово.» Чарли смотрела на него, и в её усталом взгляде не было осуждения. «Я знаю, Энджел. Ты здесь потому, что хочешь быть здесь. Я в это верю.» Эти простые слова, кажется, разрядили часть напряжения в его плечах. Он выдохнул. «Просто… Валентино — это одно. Контракт, работа, вся эта хрень. Но Вокс… Он другого поля ягода. Он не просто хочет власти. Он хочет, чтобы все танцевали под его дудку. Все. И твой отель… он для него либо ступенька, либо гвоздь в ботинке. И то и другое плохо.» «Ты думаешь, я не должна соглашаться», — констатировала Чарли. «Я думаю, что если ты и согласишься, то нужно иметь запасной план длиной в милю, обшитый колючей проволокой и с кучей ловушек», — сказал Энджел с внезапной, несвойственной ему серьёзностью. Он посмотрел на неё, и в его глазах, обычно таких игривых, читалась настоящая забота. «Я верю в твою идею, Чарли. По-дурацки, по-идиотски, но верю. Потому что вижу, как ты веришь. И потому что… здесь, в этом дурацком отеле, меня никто не пытается использовать или купить. Прямо, во всяком случае.» Он хихикнул, но звук получился нервным. Чарли почувствовала, как в её сжатой груди что-то тает, уступая место тёплому, горько-сладкому чувству. Она не была одна. Не совсем. «Спасибо, Энджел. Искренне. Я...Ожидала это от кого угодно от Вэгги, может от Хаска,но не от тебя. Спасибо ещё раз» «О, я понял, я понял!» — он поднял руки в театральном жесте, но тут же снова стал серьёзен. «Просто будь осторожна. Если захочешь его использовать… используй первым. И держи камень за пазухой. Большой камень.» Они сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей. Комфортная, тягучая тишина, где не нужно было ничего объяснять. Потом Энджел вдруг ёрзнул на месте и посмотрел на Чарли исподлобья, как ребёнок, просящий сладкого. — «Эй, а… Чарли?» — «М-м?» — «У нас сегодня… ну, будет сеанс? Этих самых… психотерапевтических штук?» — он произнёс это слово с трудом, будто пробуя его на вкус. «Мне… ну, не то чтобы прям сильно надо, но… там последний раз было… нормально. Сидеть. Говорить. Не про работу.» Чарли посмотрела на него, и на её лице впервые за весь вечер расцвела настоящая, невымученная улыбка. Она осветила её уставшее лицо, согрела глаза. «Конечно, Энджел. Конечно будет. Я как раз собиралась. Жду тебя в кабинете… через полчаса?» На лице паука расцвела ответная, чуть смущённая, но искренняя улыбка. «Договорились, подружка. Я… я пойду, подготовлюсь. Мысленно. Или как там это делается.» Он поднялся, сделал пару неуверенных шагов к двери, потом обернулся. «И, Чарли? Не вешай нос. Мы как-нибудь выкрутимся. Всегда же выкручиваемся, правда?» С этими словами он скрылся за дверью. Чарли осталась одна, но чувство ледяного одиночества ушло. Его сменила усталая решимость. Она поднялась, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. Впереди был сложный сеанс с Энджелом, где нужно будет быть собранной и чуткой. А потом… Потом нужно будет думать. Взвешивать. Искать тот самый «большой камень». Она подошла к окну, глядя на вид Пентаграмм Пентаграмм–Сити, с огнями мерцающее вдали. Но она не знала что где-то там, в сердце этого света, во дворце, был её отец, поглощённый своей больной одержимостью. Где-то в тени дворца — Аластор, державшийся на остатках гордости и искусственном адреналине. Где-то в другом крыле — её мать, плелавшая невидимую паутину. А здесь, в этом хрупком оазисе глупой надежды, ей предстояло принять решение, которое могло изменить всё. Или погубить. Но сейчас у неё был сеанс. И пациент, который в неё верил. Этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Она глубоко вдохнула, выпрямила плечи и направилась в свой кабинет, чтобы готовиться. Ночь в Аду только начиналась.