Радиостанция «Отчаяние»

Тишина в гостиной отеля была натянутой, как струна перед обрывом. Чарли сидела, скрючившись в кресле у потухшего камина, пальцы бессознательно впивались в колени так, что ногти оставляли белые полумесяцы на коже. Предложение Вокса висело в воздухе плотным, удушливым туманом, пронизывая каждый уголок её сознания. Она видела его в трещинах на потолке, слышала в тиканье старых часов, ощущала горьким привкусом на языке. — «Солнышко, ты уже два часа смотришь в одну точку. Давай я тебе чаю сделаю? С корицей? Как ты любишь!» — голос Вэгги был неестественно бодрым, с той тревожной весёлостью, которая всегда выдавала её панику. Она суетилась вокруг Чарли, поправляла несуществующие складки на её пиджаке, гладила по волосам, но её собственные руки слегка дрожали. Чарли лишь медленно помотала головой, не отводя взгляда от пепельницы в камине. — «Нет… спасибо, Вэг. Не хочется.» С дивана раздалось сердитое ворчание. Хаск лежал, закинув лапы за голову, но его жёлтые глаза были прищурены и внимательно следили за принцессой. — «Чёртов ящик. Надо было его антенны открутить и запихать ему поглубже, когда он здесь вертелся.» — «Испачкать ковёр? Фу!» — пискнула Ниффти, устроившаяся на спинке кресла. Она что-то вязала из ядовито-розовой пряжи, и её спицы пощёлкивали с раздражающей регулярностью. — «Хотя… если аккуратно. И потом хорошо выстирать. Но лучше не надо, он весь из гаек и масла, пятно не выведешь.» Чарли вздохнула, наконец оторвав взгляд от огня. — «Он не придёт, если я просто скажу „нет“. Это я понимаю. Или… или он сделает так, чтобы отель провалился без его помощи. Он может. У него есть влияние в медиа, у него есть ресурсы. Он может высмеять нас, сделать изгоями…» — «Пусть попробует!» — Вэгги заломила руки, и её голос дрогнул от ярости. — «Мы справимся! Мы… мы устроим уличное представление! Будем раздавать листовки! Или... » — «Листовки в Аду, Вэгги?» — Хаск хмыкнул беззвучно.— «Их используют, чтобы подтереться или сразу сжигают.» — «Мы справимся», — повторила Чарли, но это прозвучало как заклинание, в которое она сама не верила. Её пальцы нащупали что-то в кармане пиджака — не телефон, а тонкий, сложенный в несколько раз клочок пергамента. Записка. Она почти забыла о ней в водовороте тревоги. Память ударила, как вспышка: бледное, исстрадавшееся лицо Аластора в тени дворцовых колонн, его пальцы, холодные и дрожащие, вкладывающие ей в ладонь этот свёрток. «Рози… в Каннибал-Тауне…» Его глаза, полные последней искры чего-то, что было не страхом и не отчаянием, а… просьбой. Чистой, хрупкой просьбой о доверии. Этот маленький твёрдый прямоугольник в кармане вдруг показался ей якорем. Единственной реальной, осязаемой вещью в мире, где всё остальное было дымом, угрозами и невыполнимыми обещаниями. — «Мне… мне нужно сходить», — сказала она вдруг, поднимаясь. Ноги её немного подкашивались. «Мне нужно сделать одну вещь. Я обещала кое что.» Вэгги тут же насторожилась, как охотничий пёс, уловивший след. — «Куда сходить? В таком состоянии? Никуда ты не идёшь одна, Чарли! Ты сейчас от ветра упадёшь!» — «Она права, девочка», — пробурчал Хаск, садясь. — «Выглядишь, как после драки с лифтом. И проиграла ты.» Чарли хотела возразить, но сил не было. И Вэгги была права. Мысли путались, в висках стучало, а Каннибал-Таун… он был не самым дружелюбным местом для принцессы, чей отец когда-то заточил их предводительницу. — «Хорошо… хорошо, Вэгги. Только… это должно остаться между нами. Пожалуйста.» Ниффти заинтересованно приподняла голову. — «Секретики? Люблю секретики!» — «Именно поэтому ты остаёшься здесь с Хаском», — твёрдо сказала Вэгги, уже собираясь. — «Присмотрите за отелем. И да...спеките что-нибудь рамках приходу. Только Без яда на этот раз.» Чарли взяла Вэгги под руку, чувствуя, как талую уверенность придаёт не её собственная сила, а твёрдое, тёплое плечо подруги. Она кивнула Хаску, который ответил едва заметным поднятием бровей — знак того, что он понял серьёзность момента. И они вышли в неоновый сумрак Пентаграмм–Сити --- Дорога в Каннибал-Таун лежала через кварталы, где архитектура становилась менее вычурной и более мрачной. Неон гас, уступая место тусклому свету газовых фонарей и красноватому отсвету из трещин в мостовой, словно сам ад дышал снизу. Воздух стал гуще, в нём витали запахи жареного мяса, пряных трав и чего-то медного, острого. — «Чарли, милая, скажи мне честно...», — Вэгги прижалась к ней ближе, понизив голос до шепота. — «Зачем мы сюда притащились? Это место… мм… с очень специфическими кулинарными предпочтениями.» — «Я… я обещала Аластору», — прошептала Чарли в ответ, её взгляд скользил по силуэтам прохожих — демонов с необычными шрамами, в одеждах, стилизованных под старину. — «Передать записку. Его знакомой. Рози.» Вэгги закатила свой оставшейся единственный глаз так выразительно, что это было видно даже в полутьме. — «О, конечно! Конечно! Ради этого старомодного, высокомерного, радиоактивного придурка мы идём в самый негостеприимный район после часа пик в метро! Чарли, он же… он же ужасен был! Все его боялись! Он ломал души в щепки для развлечения!» — «Он был… сложным», — тихо сказала Чарли, и в её голосе прозвучала носка старой, детской боли. — «Но он был моим другом, Вэгги. Единственным, кто не смотрел на меня как на причуду или политический актив. Он читал мне сказки. Учил играть на пианино. И… и я знаю, что он скрывает. Как и все мы.» Она бросила на подругу быстрый, понимающий взгляд. Вэгги замялась. Она сама хранила за улыбкой целые пласты боли и тайн, о которых Чарли догадывалась, но никогда не выспрашивала. Тайну, от которой пахло серой, пеплом и сломанными обещаниями. — «Ладно, ладно», — сдалась Вэгги, махнув рукой. — «Говорить с призраками прошлого — твоя специализация. Давай уже найдём эту твою Рози и уберёмся отсюда. Меня тут есть за кого принять.» Чарли, собравшись с духом, подошла к первой же парочке демонов, мирно беседовавших у витрины мясной лавки. — «Простите… вы не подскажете, где живёт Рози?» Демоны, мужчина и женщина с аккуратными шрамами-узорами на щеках, обернулись. Их взгляды, сначала отстранённые, стали оценивающими, когда они узнали принцессу. Но в них не было враждебности, скорее… любопытство. — «Рози? Мадам Рози?» — переспросила женщина, её голос был низким и бархатистым. — «Она в своём салоне. «Улыбка и Коготь» на Агора-стрит. Большой двухэтажный дом с палисадником из чертополоха и роз. Не пропустите.» — «Спасибо», — кивнула Чарли, чувствуя, как сердце заколотилось чуть быстрее. — «Она… она ждёт гостей?» Мужчина хмыкнул. — «Мадам Рози всегда рада гостям. Особенно… необычным.» Его взгляд скользнул по Вэгги, и он едва заметно улыбнулся. Агора-стрит оказалась тихой, почти провинциальной улочкой. И правда, среди мрачных фасадов выделялся один дом. Двухэтажный, из тёмного, почти чёрного дерева, с остроконечной крышей и резными ставнями. Но вместо ощущения угрозы он излучал… ухоженность. Палисадник перед ним действительно был засажен колючим, пышным чертополохом, среди которого алели несколько невероятно ярких, почти светящихся в темноте роз. Свет в окнах первого этажа был тёплым, золотистым. Чарли перевела дух и постучала в массивную дверь с медной молотком в виде стилизованной улыбки. Дверь открыл дворецкий — высокий, худощавый демон в безупречном викторианском фраке, с лицом, напоминающим вежливого бородавочника. Его маленькие глаза внимательно оглядели гостей. — «Добрый вечер. Мадам Рози принимает?» — спросила Чарли, стараясь звучать уверенно. — «Принимает всегда, если гости пришли с миром и хорошими манерами», — ответил дворецкий, и его голос был удивительно мелодичным. — «Позвольте доложить. Ваши имена?» — «Чарли… Шарлотта Морнингстар. И моя подруга, Вэгги.» Бородавочник не дрогнул, лишь кивнул и скрылся в глубине дома. Через минуту он вернулся. — «Мадам просит вас в гостиную. Пожалуйста.» Они вошли. Интерьер был поразительным. Никаких трофеев или мрачных символов. Уютная гостиная в тёплых тонах: бархатные диваны, полки с книгами, камин, в котором потрескивали дрова. В воздухе пахло чаем, выпечкой и духами с нотками граната и дыма. И тогда появилась она. Рози. Демонесса в элегантном платье цвета спелой вишни, с пышными формами, тёплыми темными глазами и самой искренней, располагающей улыбкой, которую Чарли видела за долгое время. И конечно же на ней была её большая пышная шляпа. — «Принцесса! Какая неожиданная и приятная честь!» — её голос был как тёплое какао, густой и сладкий. — «И вы, дорогая, прошу, чувствуйте себя как дома. Франклин, чаю, пожалуйста. И тех пирожных с ежевикой.» Они уселись. Первые минуты прошли в светской беседе — Рози расспрашивала об отеле, восхищалась смелостью Чарли, ловко парировала осторожные вопросы Вэгги о каннибальских традициях, превращая это в дискуссию о кулинарном искусстве и уважении к ресурсам. Она была настолько очаровательна и нормальна, что это почти пугало. И тогда Чарли, почувствовав, что момент настал, положила руку на карман. — «Мадам Рози… я пришла не просто так. Мне передали кое-что… для вас.» Она достала смятый конверт из пергамента и протянула его. Улыбка на лице Рози не исчезла, но в её глазах промелькнула тень, мгновенная, острая как бритва, настороженность. Она взяла конверт, её пальцы, не дрогнули в тот момент. — «Прошу прощения», — тихо сказала она и развернула листок. Чарли наблюдала, как она читает. Улыбка на губах Рози не угасла, но она застыла, стала… другой. Несокрушимо вежливой, но лишённой прежней теплоты. Её брови чуть сдвинулись, глаза пробежали по строчкам ещё раз. В гостиной было слышно только потрескивание огня и тихий стук чайных чашек, которые расставлял Франклин. — «Что-то не так?» — не выдержала Чарли. Рози медленно подняла на неё взгляд. — «Вы… знаете, что здесь написано, принцесса?» — «Нет. Мне только сказали передать. Записку я не читала, этикет сами знаете.» Рози кивнула, сложила записку и на мгновение прикрыла глаза. Когда она открыла их, в них была решимость. — «В таком случае, я думаю, вы должны знать. Ради него.» Она развернула листок снова и начала читать вслух, её голос был ровным, но каждая буква падала, как капля ледяной воды: — «Дорогая Мисс Рози. Встреча на мостовой была мимолётным солнечным лучом в глубоком колодце. Я не могу просить помощи. Моя душа принадлежит Королю. Но я прошу памяти. Если я исчезну — а это вопрос времени, — помяните меня не тем монстром, которым я был давным-давно, и не тем призраком, которым я стал, а тем человеком, который когда-то любил джаз, свою маму и смех доброй женщины за стойкой кафе. Я прошу невозможного — помяните меня живым. Ваш Аластор.» Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Вэгги замерла с полуоткрытым ртом, её глаза стали огромными. Чарли почувствовала, как по её спине побежали мурашки, а в горле встал ком. Это было не просьбой о помощи. Это было… предсмертной запиской. Завещанием души. — «Можно… можно мне?» — хрипло попросила Чарли. Рози молча протянула ей листок. Бумага была тонкой, почерк — неровным, торопливым, местами буквы сползали, будто писались в темноте или дрожащей рукой. Чарли перечитала его сама, и каждое слово впивалось в сердце, как шип. «Вопрос времени»… «исчезну»… «душа принадлежит Королю»… Она подняла глаза на Рози, и в них стояли слёзы. — «Он… ему так плох?» Рози вздохнула, и в этом вздохе была вся тяжесть ада. — «Я видела его лишь раз, принцесса. Недавно, мы с ним столкнулись на мостовой. Он был тенью. Красивой, дерзкой, но тенью. А по этим строкам… тень гаснет.» Она отставила чашку. — «Откуда вы знаете Аластора?» Чарли сглотнула, судорожно сжимая записку. «Он… он работает у нас. Во дворце. Прислугой.» Она не могла выговорить слова «раб». Не сейчас. Не здесь. Рози долго смотрела на неё, и её взгляд был проницательным, почти рентгеновским. Она видела не принцессу, а испуганную девочку, несущую чужую агонию на своих плечах. — «Вижу длинная история», — тихо констатировала она. — «И очень тяжёлая. Я не стану допытываться. Но… благодарю вас. От всего сердца. Вы принесли мне самое важное письмо за последнюю сотню лет.» Она наклонилась вперёд, и её голос стал мягким, почти материнским. — «И позвольте дать вам один совет, дитя. От того, кто видел много гибелей. Когда кто-то пишет такие письма… иногда они ждут не памяти, а причины её не понадобиться.» Чарли ничего не сказала. Она просто сидела, держа в руках хрупкое свидетельство чьего-то отчаяния, чувствуя, как её собственные проблемы внезапно обретают новый, чудовищный масштаб. --- Аластор проснулся от того, что замёрз. Холодный воздух дворца гулял по его коже, поднимая мурашки. Он не открывал глаза сразу, слушая тишину. Тишина была неправильной. Не гулом его каморки под лестницей, а плотной, бархатной тишиной огромного пространства. И запах… запах яблок, дорогого табака и магии. Он понял, где он, прежде чем увидел. Он всё ещё был в покоях короля. Он лежал на боку, прижавшись к краю огромной кровати с балдахином. Олений хвост, пушистый комок красной шерсти, был поджат под себя, инстинктивно прячась. Сам он был раздет. Короткая, бархатистая шерстка цвета его кожи окрывала его плечи, спину, бёдра, и в утреннем свете, пробивавшемся сквозь тяжёлые шторы, казалась потускневшей. Уши, длинные и заострённые, были прижаты к голове, кончики их дёргались от каждого звука его собственного дыхания. Даже во сне его лицо не было расслабленным. Брови были сдвинуты, губы плотно сжаты, а в уголках глаз залегли глубокие морщины страдания. Он медленно открыл глаза. Потолок, расписанный сценами падения ангелов, плыл в тумане недосыпа и боли. Боль была разлитой, глухой, сосредоточенной в пояснице, в бёдрах, во всём теле, которое чувствовало себя использованным и выброшенным. Он не сел. Он просто повернул голову на подушке, и его взгляд упал на фигуру у окна. Люцифер стоял спиной к нему, залитый холодным рассветным светом. Он был одет в тёмный халат и читал какую-то толстую книгу в золочёном переплёте. Он выглядел спокойным, почти задумчивым. Картина идиллического утра. Аластор сглотнул. Горло было сухим и болезненным. Он попытался приподняться, опираясь на локоть, и тихо застонал — непроизвольный, животный звук, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. Он тут же замер, надеясь, что тот не слышал. Люцифер услышал. Он медленно закрыл книгу и повернулся. На его лице играла мягкая, удовлетворённая улыбка. — «Проснулся, Бэмби? Как спалось?» Аластор не ответил. Он подтянул к себе колени, обхватив их руками, и уронил голову на них, пряча лицо. Одеяло, единственная защита, было спутано у его ног. Он натянул его на плечи, создавая хлипкий кокон. Он ненавидел это. Ненавидел быть таким открытым, таким уязвимым, таким… обнажённым во всех смыслах. Его душа уже давно была выставлена напоказ, но тело… тело было последним рубежом, и этот рубеж падал каждую ночь. Люцифер не спеша подошёл к кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Аластор невольно отшатнулся, прижимаясь к спинке. Король сел сзади него и обнял за плечи, притянув к своей груди. Аластор замер, весь превратившись в одну сплошную струну напряжения. «Расслабься», — прошептал Люцифер ему в самое ухо, и его губы коснулись чувствительного кончика. Аластор вздрогнул, но не отстранился. Он просто зажмурился, сглотнув ком в горле. Угроза, висевшая над его матерью, была холоднее любого прикосновения. Он выбрал покорность. Гнилую, безжизненную, но покорность. Люцифер, почувствовав отсутствие сопротивления, довольно вздохнул и притянул его ещё ближе. Голова Аластора оказалась прижатой к его груди, и он слышал мерное биение сердца, которое владело его душой. Он лежал неподвижно, обхватив себя руками под одеялом, пытаясь создать иллюзию хоть какой-то автономии. Люцифер начал гладить его по голове, его пальцы запутались в растрёпанных красных волосах, потом скользнули по основанию рожек, один из которых так и остался сломанным, заставив Аластора непроизвольно вздрогнуть. — «Такая досада», — заговорил король, и в его голосе прокралось раздражение. — «Эта Лилит… она вернулась не вовремя. Всю игру портит. Своими намёками, своим холодным видением. И Чарли… наша девочка затеяла свою дурацкую затею. Но знаешь, я — собираюсь её навестить. На этой неделе.» При имени Чарли под одеялом что-то дрогнуло. Не тело Аластора, а что-то глубже. Мгновенная искра в потухших глазах. Люцифер её уловил. Его рука на голове Аластора остановилась. — «О? Интересуешься?» — его голос стал игривым, сладким и ядовитым. — «Хочешь увидеть нашу маленькую принцессу? Проверить, как поживает её отель?» Аластор молчал, затаив дыхание. — «Я мог бы взять тебя с собой», — продолжил Люцифер, его пальцы снова задвигались, теперь уже почти ласково. — «В качестве… э-э-э… слуги при королевской свите. Но, знаешь, такие визиты требуют особого настроения. А ты в последнее время такой… угрюмый. Не играешь со мной.» Аластор чувствовал, как по спине бежит холодный пот. Он знал, к чему это ведёт. — «Так вот, условие», — Люцифер наклонился так, что его губы почти касались уха Аластора. — «Следующей ночью. Я хочу шоу. Ты наденешь какое-нибудь… красивое. Пышное платье. Под цвет твоих волос. И сыграешь для меня на пианино. Всю ночь. Если ты развлечёшь меня как следует… может, и возьму тебя с собой к Чарли.» Аластор ощутил, как внутри него всё сжимается в тугой, болезненный узел. Платье. Нет, ему конечно нравились женские наряды. Но не до такой же степени. Это было его глупой, личной слабостью. И Люцифер знал. Он знал всё. Знать, что он умеет играть — это одно. Но знать это… это было проникновением в последнюю крепость. Отвращение и бессильная ярость поднялись в нём кислой волной. Он отстранился от Люцифера, не глядя на него, и сполз с кровати. Одеяло, которое он так яростно оборонял, он с дерзостью стянул с собой, обернув вокруг тела, как тогу. Резкое движение заставило Люцифера пошатнуться на краю матраса. На лице короля на миг мелькнуло недоумение, а затем — вспыхнул азарт. Он не рассердился. Ему нравилось это. Нравилось, когда его «олень» пытался брыкаться. — «Я… подумаю», — выдавил из себя Аластор, голос его был хриплым от невысказанных слов. «Буду ждать ответа к вечеру, дорогой», — мягко сказал Люцифер, откинувшись на подушки. «А теперь беги. У тебя обязанности. И… работа смоет этот утренний запах непослушания.» Аластор не оглянулся. Он скинул одеяло быстро одевшись в пижаму которая валялась на полу, и вышел, и лишь в пустынном коридоре, когда дверь закрылась за ним с тихим щелчком, последние что он услышал это: — «Пока, Бэмби». Он шёл, чувствуя, как ноги подкашиваются, а в пояснице стреляет тупая, знакомая боль. Усталость была такой глубокой, что хотелось рухнуть прямо здесь и не вставать. Но он шёл. По коридору. Слуги, попадавшиеся навстречу, замирали, увидев его. Их взгляды — любопытные, жалостливые, злорадные — скользили по нему, по пижаме, по следам на шее, которые не скрыть. Шёпот, похожий на шелест крыс, полз за ним. — «Опять у короля… Смотри, еле ноги волочит… Что он с ним делает…» У Аластора дернулся глаз. Ненависть к этому шепоту была единственным, что согревало его изнутри. Он добрался до своей каморки, нашёл чистую униформу (безупречно выглаженную, ещё одно унижение) и оделся. Каждое движение давалось с трудом. Потом — долгая дорога в прачечную глубоко в недрах дворца. Стирка. Гигантские медные чаны, пар, едкий запах щёлока. Он сгружал в кипяток горы чужого белья — простыни, скатерти, нательную одежду стражников. Стирать ему пришлось , пар обжигал лицо и больные глаза. Боль в пояснице усиливалась, становясь острым, жгучим гвоздём при каждом наклоне. Подвал. Пол здесь был земляным, сырым, покрытым слоем пыли и непонятной грязи. Ведро с ледяной водой, жёсткая щётка. Он встал на колени. Холод и влага сразу просочились сквозь ткань брюк. Он тер, счищая грязь, и мысли его путались, уходя в туман боли. Он почти засыпал на ходу, голова клонилась, веки слипались. И тогда случилось. От рассеянности, от дрожи в руках, он задел ногой ведро. Оно с грохотом опрокинулось. Ледяная вода хлынула по полу, заливая только что вычищенный участок и его собственные ноги. Аластор вздрогнул так, будто его ударили током. Звук падающего ведра, плеск воды — всё это в тишине подвала прозвучало как взрыв. Он замер, глядя на лужу, расползающуюся по земле. И тут его накрыло. Волна бессильной ярости, стыда и усталости. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Его тело дрожало — не от холода, а от сдерживаемых эмоций. После ночи с Люцифером он чувствовал себя не просто плохо. Он чувствовал себя разбитым, уничтоженным на молекулярном уровне. — «Выглядишь так, будто проиграл войну в одиночку.» Голос прозвучал сзади, ровный, без интонации. Аластор не обернулся. Он узнал его. Винсент. — «Как ты себя чувствуешь?» — спросил генерал, подойдя ближе. Его тень упала на Аластора. — «Прекрасно, генерал», — скривился Аластор, не отрывая взгляда от лужи. — «Просто решил освежиться.» — «Врать не надо. Это бесполезно и неэффективно.» Аластор вздохнул, и в этом вздохе было всё: усталость, боль, отчаяние. — «Плохо. Как обычно. Но я привык.» — «Привыкнуть к гноящейся ране — не значит её вылечить», — холодно констатировал Винсент. — «Тот препарат… могу дать ещё. На один день.» — «Нет!» — отрезал Аластор резче, чем планировал. Он наконец поднял на него взгляд. — «После него… пустота ещё страшнее. Нет, спасибо.» — «Я предупреждал об откате», — напомнил Винсент. Он постоял секунду, наблюдая, как Аластор тщетно пытается собрать воду тряпкой дрожащими руками. — «Ладно. Когда закончишь здесь — зайди ко мне. Кабинет. Есть… вопросы по расписанию.» Аластор кивнул, не вникая в смысл. Винсент ушёл. Зачем? — тупо крутилось в голове Аластора. Не чай же они будут там пить. Он дополз до конца, выжал тряпки, убрал ведро. Каждая кость ныла. Потом был главный зал. Мраморный пол, огромный, как озеро. Мыть его в одиночку было безумием. Он работал механически, шваброй, движениями выверенными и усталыми. Сознание уплывало, в глазах стоял туман. Он видел не пол, а разводы света, тени от канделябров, и в них мерещились старые воспоминания. Смех Чарли. Мелодии джаза. Лицо матери. Когда последний квадрат мрамора был вымыт, он отнёс ведро, поставил его на место и, шатаясь, поплёлся в сторону кабинета Винсента. Дверь была приоткрыта. Аластор постучал костяшками пальцев. — «Войдите.» Винсент сидел за своим идеальным столом, без единой лишней бумажки. Он что-то писал. Увидев Аластора, он отложил перо. — «Садись.» Аластор сел на стул у стены, неловко, будто его тело забыло, как это делать. «Тебе удалось… восстановиться после утреннего происшествия?» — спросил Винсент нейтрально. «Если вы про пролитую воду — да. Если про остальное… процесс идёт.» Винсент кивнул. Потом он поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда старую, но прекрасно сохранившуюся доску для шашек и коробку с фигурами. Он поставил это на маленький столик у камина. — «Сыграем?» Аластор уставился на доску, потом на Винсента. — «К чему это?» — «К убийству времени и развитию стратегического мышления. Ты ведь умеешь?» Аластор медленно поднялся и пересел к столику. — «Немного. Играл иногда, при жизни.» Они расставили фигуры. Аластор взял чёрные. Первые ходы были осторожными, изучающими. «Я стал замечать», — начал Винсент, передвигая белую шашку, — «что в слухах, которые ползут среди прислуги, появилась новая тема. Касающаяся… интенсивности твоих ночных обязанностей.» Аластор замер, его пальцы сжимали чёрную шашку. «И вы, генерал, горите желанием их обсудить? Я не знал, что вы любитель сплетен.» «Я не люблю ничего, что снижает эффективность. А слухи, особенно основанные на фактах, снижают её у всех. Меня интересуют факты. Что именно происходит?» Аластор резко передвинул шашку, сбив одну из белых. «Это. Не. Ваше. Дело.» «Если король калечит свой актив до нерабочего состояния — это моё дело. Я отвечаю за функциональность слуг.» Аластор рассмеялся — коротко, сухо, беззвучно. «Функциональность. Отличное слово. Я функционален. Дышу. Передвигаюсь. Исполняю приказы. Чего ещё желать?» «Чарли в курсе?» — вдруг спросил Винсент, глядя на доску, а не на него. Вопрос ударил, как плетью. Аластор встал в ступор. — «Что?» — «Чарли. Знает ли она о масштабах?» — «Нет. Не совсем», — ответил Аластор, и голос его снова стал шёпотом. Он отвернулся. «Почему? Я думал, вы ей доверяете. Вы же… много времени с ней провели. Воспитывали, можно сказать.» — «Вы тоже», — парировал Аластор, возвращаясь к игре, делая ещё один ход. — «Вы занимались её образованием в области политики и безопасности. Помню, как вы водили её на инспекцию легионов. Она называла вас „дядя Винни“.» На лице Винсента дрогнула почти незаметная мышца. «А ты учил её танцевать чарльстон и рассказывал страшные истории о Луизиане, от которых она потом не спала, но всё равно просила ещё.» Неожиданно тёплая волна воспоминаний нахлынула на них обоих, пробивая лёд формальностей. «Помните, как она в пять лет украла Ваше микрофонное крепление и пыталась объявить ужин?» — сказал Аластор, и в его голосе впервые за весь день прозвучала носка чего-то живого. — «Помню. А как она в десять попробовала составить указ об обязательном наличии пончиков на каждом завтраке и принесла его на мою подпись, как настоящий документ?» — в уголке рта Винсента дрогнуло подобие улыбки. — «Она подделала печать из воска и макарон», — Аластор качнул головой, и его пальцы на миг разжали шашку. «И Вы подписали.» — «Он был юридически безупречен по форме, хоть и бессмыслен по содержанию. Я уважаю хорошую работу.» Они замолчали, каждый унесённый в своё прошлое, где был свет и смех маленькой девочки, которая не боялась ада. — «Чарли для меня…», — начал Аластор снова говорить, глядя на огонь в камине, — «она была… светом в тоннеле. Другом. Иногда единственной причиной, чтобы… чтобы не позволить тьме здесь внутри съесть всё окончательно.» Винсент внимательно смотрел на него. «А для Вас, генерал?» — вдруг спросил Аластор, поворачивая к нему своё измождённое лицо. — «Кем она является?» Вопрос повис в воздухе. Винсент отвёл взгляд, его пальцы выстроили в линию несколько белых шашек. «Дочерью», — сказал он настолько тихо, что это было почти не слышно. (Раньше он думал что не чувствовал к ней отцовских чувств, но теперь все поменялось). Аластор замер. «Что?» «Дочерью», — повторил Винсент, уже глядя прямо на него. Его глаза, обычно ледяные, были бездонными и печальными. «Не по крови. Но… она с детства была для меня… чем-то, что я должен был защищать. Она напоминала мне…» Он замолк, и его челюсть напряглась. «Кого?» — прошептал Аластор, чувствуя, что ступает на минное поле, но не в силах остановиться. Винсент закрыл глаза. И перед ним вспыхнуло не адское пламя, а грязный, развороченный снарядами окоп. Дождь. Грязь по колено. И рядом с ним, прижавшись, тряслась от холода и страха девочка лет тринадцати. С большими, тёмными глазами, полными слез, но не проливавшими их. «Папа, они близко?» — «Нет, Эмили. Всё тихо. Держись.» Он дал ей свою шинель, оставив себе только мундир. Она улыбалась ему, этой дрожащей, храброй улыбкой. А потом — грохот, свист, темнота. И тишина. Когда он очнулся, она лежала рядом, недвижимая, а в её раскрытой ладошке лежала его же пуговица, которую она всё время теребила, чтобы успокоиться. Он открыл глаза. Кабинет, Ад, Аластор. Реальность была горше любого воспоминания. «У меня была дочь», — сказал он просто. Голос был ровным, но в нём стояла вся тяжесть мира. «На Земле. Она погибла. На...» Он не смог договорить. Аластор смотрел на него, и в его собственном сердце что-то сжалось в ответной боли. Он увидел не генерала, а такого же пленника. Пленника памяти и потери. «Простите… я не знал.» «За что прощать? Факты не нуждаются в извинениях. Она… если есть справедливость, то она в Раю. И это лучше, чем если бы она была здесь.» Слова отозвались в Аласторе жутким, знакомым эхом. « Мама…». Прозвучало в голове у Аластора. И это единственное, что его спасает. От н̶е̶г̶о̶. От всего этого.» Они были разными — хаотичный, артистичный грешник и дисциплинированный, холодный солдат. Но их связывали цепи одного вида: цепи любви к тем, кто был в свете, пока они гнили во тьме. «Я… понимаю», — очень тихо сказал Аластор. «Моя мать… она тоже там.» Их взгляды встретились. Никаких больше слов не было нужно. В этой тишине кабинета, над доской для шашек, они признали друг в друге не слуг и не врагов, а соузников. И тут Аластор, его взгляд упавший на доску, вдруг едва заметно растянул улыбку шире. Старая, остроконечная, почти что его прежняя улыбка. — «Кстати… вы проиграли, генерал.» Винсент быстро посмотрел на доску. И правда. Пока они говорили, Аластор провёл незаметную, изящную комбинацию. Белые были в ловушке. На лице Винсента впервые за многие годы промелькнуло чистое, неподдельное удивление. Он даже приподнял бровь. «Впечатляюще. Я… отвлёкся. Партия была крайне интересной.» «Вам… не с кем было играть?» — спросил Аластор, внезапно осознав это. «Я всегда играл против себя. Это развивает, но лишено… неожиданности.» «Значит, я первый», — Аластор откинулся на спинку стула, и в его позе на миг мелькнул призрак былой непринуждённости. Ему самому это понравилось. Острый ум, тактика, тишина, не отягощённая страхом или болью. Просто игра. «Тогда, возможно, повторим?» — предложил Винсент, собирая шашки. — «Вечером?» Вечер. Слово, как ледяная вода. Вечер — это ответ Люциферу. Вечер — это платье, пианино, цена за возможность увидеть Чарли. Тошнота подкатила к горлу. — «Не… не сегодня», — сказал Аластор, и его голос снова стал тусклым. — «Завтра. Если… если будет возможность.» Винсент кивнул, ничего не спрашивая. Он видел тень, вернувшуюся на лицо собеседника. «Как скажешь. Завтра.» Аластор поднялся. Его тело снова ныло, но теперь боль казалась чуть более переносимой. Он кивнул Винсенту и вышел. --- Возвращение Чарли и Вэгги было тихим. Они прошли в гостиную, где Хаск дремал в кресле, а Ниффти, кажется, пыталась связать ему на голове бант из своей розовой пряжи. Энджел уже вернулся со съёмок. Он сидел у барной стойки, спиной к комнате, медленно размешивая ложечкой что-то в стакане. Его плечи были опущены, челка слегка сбита набок — верные признаки тяжёлого дня. «Ну, как сходили?» — лениво поинтересовался Хаск, одним глазом следя за коварными действиями Ниффти. «Супер!» — выдохнула Чарли с такой неестественной бодростью, что все сразу поняли: было всё что угодно, только не «супер». «Просто… надо немного отдохнуть.» Она почти бегом поднялась по лестнице в свою комнату. Вэгги бросила остальным многозначительный взгляд — «Не лезьте» — и последовала за ней. Чарли стояла посреди своей комнаты, сжимая в руке тот самый злополучный телефон. На экране горел номер Вокса. Записка Аластора была отдана Рози. Слова Рози звенели в ушах: «Иногда они ждут не памяти, а причины её не понадобиться.» Вэгги вошла без стука, закрыла дверь и облокотилась на неё. «Ну?» «Я не могу, Вэгги», — прошептала Чарли, глядя на телефон. «Я не могу рисковать отелем. Он — наш шанс. Единственный реальный шанс заявить о себе громко. Если мы станем популярны, если у нас будет влияние… может, тогда…» Она не договорила «тогда я смогу помочь Аластору». Но Вэгги поняла. «Или он использует тебя, доберется до власти, и тогда он выжмет из тебя всё, а отель превратит в декорацию для своих ток-шоу. Чарли, это Вокс. Он не станет играть по твоим правилам.» «А если я сыграю по его?» — вдруг сказала Чарли, поднимая голову. В её глазах горел странный, отчаянный огонь. «Рози… она дала мне совет. Не напрямую. Но она сказала: в Аду нужно уметь делать рискованные шаги. И помнить, у кого какая слабость. У Вокса слабость — его эго, его желание быть главным медиа-магнатом. У меня… у меня слабость — это отель. И Аластор.» Она подошла к столу, коснулась края записки. «Я не могу помочь ему прямо сейчас. Я даже не знаю как. Но я могу построить платформу. Силу. Чтобы, когда придёт время… у меня были рычаги. Чтобы я могла что-то требовать. Даже от отца.» Это была опасная, почти безумная логика. Но в ней была своя железная последовательность. Вэгги смотрела на подругу и видела не наивную девочку, а принцессу, которая начинала понимать, как устроен её мир. И это зрелище было страшным и восхитительным одновременно. «Ты уверена?» — спросила Вэгги, уже без прежней паники. «Это точка невозврата.» Чарли вспомнила записку Аластора. На его отчаянную просьбу о памяти. Она подумала о его пустых глазах во дворце. О том, как он просил её передать записку — своё единственное послание. «Нет», — честно ответила она. «Но я больше не могу просто ждать.» Она подняла телефон. Палец дрожал над кнопкой вызова. Она сделала глубокий вдох, задержала его, и нажала. Гудки прозвучали в тишине комнаты оглушительно. Один. Два. «Говорите», — в трубке раздался гладкий, уверенный голос Вокса. Фоном едва слышно щёлкали клавиши. «Вокс. Это Чарли.» На том конце короткая пауза. «Принцесса. Я начал думать, что вы потеряли мой номер.» «Я думала. Взвешивала риски.» «И?» Чарли закрыла глаза. Перед ней пронеслись образы: пустые залы отеля, насмешливые лица грешников, лицо отца, полное раздражения, и — исхудавшее, страдальческое лицо Аластора с тлеющей в глубине искрой надежды на встречу. Она выдохнула. И произнесла те слова, которое, она знала, изменило бы всё. «Я согласна на сделку.» В трубке воцарилась тишина, а затем — низкий, довольный смех, наполненный статикой. «Рад это слышать, принцесса. Очень рад. Тогда завтра в десять утра моя команда будет у вас. Мы начнём с интервью. Только вы и я. О вашем… видении. Будет просто чудесно.» Связь прервалась. Чарли опустила руку с телефоном. Она чувствовала себя так, будто только что подписала договор с самой бездной. Сердце колотилось где-то в горле. Вэгги подошла и обняла её, крепко, почти до хруста. «Что бы ни было, я с тобой. Мы все с тобой.» Из окна комнаты был виден Пентаграмм–Сити, сияющий, как ядовитая рана в теле ночи. Где-то там, в его сердце, Аластор, возможно, в этот самый момент смотрел в ту же тьму, разрываясь между позором и надеждой. А Чарли только что бросила вызов этой тьме, впустив в свой дом одного из её самых ярких огней. Игра началась по-настоящему.