Радиостанция «Отчаяние»

Оглушительный успех пришёл не с ангельским хором, а с оглушительным грохотом высадившейся у дверей отеля толпы. Эфир VoxTek сработал, как адский огненный шар. Телефон звонил без перерыва, его пришлось выдернуть из розетки. Веб-сайт отеля, который никто толком не поддерживал, рухнул в первый же час после премьеры. Но люди — грешники, демоны, любопытствующие — шли. Они заполняли холл, глядя по сторонам с тем же выражением, с каким посещают зоопарк или сомнительную достопримечательность. Они не приходили каяться. Они приходили смотреть. «Смотри, это та самая принцесса-простофиля!» «А где тот пёс-ворчун?Правда, что он ел грешников?» «Эй,а покажешь, как ты их «реабилитируешь»? Можно сфоткать? Для блога!» Чарли стояла у стойки администратора, пытаясь сохранить на лице приветливую улыбку, которая застыла, превратившись в болезненную гримасу. Она раздавала брошюры, которые Вэгги отчаяно печатала на стареньком принтере, и повторяла заученные фразы о втором шансе. В ответ получала хохот, снисходительные кивки или требования «фото на память». За день в отель записалось аж пять новых «постояльцев». Первый — демон-стример, который хотел вести дневник «жизни в отеле принцессы-идеалистки». Второй и третий — пара модниц из заведения "Модный дом", которым «наскучили спа и нужна была новая экзотика для инстаграма». Четвёртый — старый мелкий грешник, который честно признался: «Дочень, мне просто негде ночевать, а тут, говорят, бесплатно и принцесса кормит». И только пятый… пятый сидел в углу, не поднимая глаз, и на вопрос «чего вы хотите?» прошептал: «Не знаю. Просто не могу больше быть там, на улице.» Это была капля мёда в бочке дёгтя. Одна. Против десятков любопытных и циников. Вечером, когда толпа наконец рассосалась, оставив после себя мусор и ощущение опустошения, зазвонил её личный, новый, подаренный Воксом телефон. Его экран светился назойливо. «Принцесса! Поздравляю с оглушительным успехом!» — голос Вокса был полон искреннего, победного ликования. — «Рейтинги побили все рекорды! Вы — главная тема Ада!» «Вокс, — Чарли говорила тихо, сидя в темноте своего кабинета, — это не тот успех. Они приходят не за искуплением. Они приходят как в цирк. Мой отель — не аттракцион.» «Ах, принцесса, не будьте так строги к публике! — засмеялся он. — Они заинтересовались. Это первый шаг. Они придут на шоу, а останутся ради… сюжета. Драмы. Вы же даёте им драму! Наивную принцессу и её пёстрый зверинец неудачников! Это же золотая жила!» В его словах прозвучало что-то, от чего у Чарли похолодело внутри. «Мои постояльцы— не «зверинец», — сказала она, и голос её окреп. — И отель — не шоу. Это место для искупления. Для тихой работы над собой.» На той стороне воцарилась короткая пауза, заполненная лёгким статическим шипением. «Искупления,— повторил Вокс, и его голос потерял всю теплоту, став гладким и аналитическим. — Интересное слово. А точно ли ваш отель — для искупления, принцесса? Или это… роскошное убежище для ваших любимчиков? Для тех, кого вы лично решили спасти от последствий их же грехов? Этакий персональный заповедник для тех, кто вам симпатичен?» Удар был настолько неожиданным и точным, что Чарли на миг потеряла дар речи. Она видела перед собой не циников-посетителей, а лица своих друзей: Вэгги с её тёмным прошлым, Энджела с его контрактами, даже Хаска с его зависимостью на алкоголь (хотя его сюда попросил придти Аластор) . Разве она не тянула их сюда, в первую очередь, потому что они были её друзьями? Потому что хотела спасти их? «Я… это не так, — выдохнула она, но в её голосе прокралась неуверенность, которую Вокс немедленно уловил. «Всё в порядке, принцесса, — сказал он, и в его тоне снова появились маслянистые нотки. — Мы все имеем свои слабости. Просто подумайте над этим. И о том, что настоящая сила — не в том, чтобы прятать несколько грешников у себя под крылом, а в том, чтобы изменить систему для всех. А для этого нужны рычаги. Наши рычаги. Обсудим подробнее позже. Спокойной ночи.» Он отключился. Чарли сидела в темноте, держа в руке безмолвный телефон, а в ушах у неё звенели его слова. «Убежище для любимчиков.» Была ли в этом доля правды? Она так отчаянно хотела помочь Аластору… не делает ли она отель его косвенным убежищем? Мысли путались, вызывая головную боль. Тишину комнаты нарушил тихий, нежный звук — что-то упало на пол. Чарли вздрогнула и включила свет настольной лампы. На полу, рядом с ножкой книжной полки, лежала оправа от фоторамки, а рядом — слегка помятая, но целая чёрно-белая фотография. Она подняла её. На снимке ей лет семь. Она сидит на высоком стуле в дворцовой библиотеке, размахивая ногами и беззубо улыбаясь. А за её спиной, чуть в отдалении, прислонившись к полке с книгами, стоит Аластор. Улыбается но натянуто. Его поза напряжённая, почти неловкая, он смотрит не в объектив, а куда-то в сторону, будто только что собирался уйти. Но он там. Он позволил себя запечатлеть для неё. Это была одна из её самых ценных реликвий. На край стола прыгнула Кики, её чёрная кошка с одним ядовито-жёлтым глазом. Она лениво потянулась и мурлыкнула, задев лапой другую безделушку. Видимо, это она, взбираясь на полку за воображаемой мышью, задела рамку. Чарли не рассердилась. Она не могла злиться на Кики — та была частью этого дома, его тихим, независимым духом. Она осторожно положила фотографию на стол, погладила кошку по голове и вздохнула. Образ Аластора на снимке, такого неловкого и настоящего, был глотком чистого воздуха после удушья сегодняшнего дня и ядовитых сомнений, посеянных Воксом. И тогда зазвонил телефон снова. Не Вокс. Незнакомый, но странно знакомый номер. Сердце ёкнуло. Она подняла трубку. «Чарли?»— голос был низким, мелодичным, полным той ледяной, неоспоримой грации, которую невозможно забыть. «Мама?» Разговор был коротким и странным. Лилит не спрашивала, как дела. Она говорила, что видела «интересные кадры» (интервью) и что «семейные узы требуют поддержания». Она предлагала организовать встречу кое с кем. Не во дворце. В нейтральном, «приятном месте». Завтра. Без лишних глаз. «Я подумаю»,— сказала Чарли, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Конечно,дорогая. Я буду ждать твоего звонка, — ответила Лилит, и связь прервалась.** Чарли опустила телефон. Весь мир вокруг казался вдруг полным скрытых смыслов, ловушек и невысказанных угроз. Она снова посмотрела на фотографию. На Аластора. Как он там? Что с ним? Мысль о нём была единственной твёрдой точкой в этом качающемся мире. --- Аластор мел дорожки из чёрного гравия. Движения его были механическими, точными, лишёнными даже намёка на былую грацию. Он был тенью, выполняющей функцию. Внешне он выглядел не просто хуже — он казался выветренным. Синяки под глазами вросли в кожу, став её перманентным фиолетово-жёлтым оттенком. Его обычно острые скулы теперь резко выпирали, а поза была сгорбленной, будто невидимая тяжесть давила ему на затылок постоянно. Ярость не ушла. Она кристаллизовалась. Застыла где-то глубоко внутри, в самом ядре его существа, превратившись в холодный, тяжёлый шар свинца. Выпускать её снова было бессмысленно и опасно. Взрыв в подсобке ничего не изменил, кроме того, что добавил стыда к унижению. Теперь он нёс эту ярость в себе, как ношу, как часть своего нового, уродливого естества. Он выполнил все обязанности за день: отдраил медные дверные ручки до ослепительного блеска, перебрал архивные документы в пыльной канцелярии, отнёс в прачечную горы белья, от которого пахло чужим потом и властью. Настроения не было. Была только глухая, монотонная пустота, сквозь которую лишь изредка пробивалась острая, как игла, мысль о Люцифере. Он был зол. Не кипящей, бурлящей злобой, а тлеющей, вечной ненавистью, которая медленно выжигала из него всё, что ещё могло чувствовать. Но что оставалось? Терпеть. Играть роль. Существовать. Это был его ад в аду. Под вечер, закончив последнее поручение — расставить свечи в бальном зале к приёму которого наверное и не будет, — он направился к своему крылу. Всё, чего он хотел, — это добраться до своей каморки, рухнуть на койку и провалиться в забытье, пусть даже сон приносил кошмары. Он свернул в узкий, слабо освещённый коридор, ведущий к служебным помещениям, и замер. В конце коридора, перед его дверью, стояла Лилит. Она была воплощением невозмутимости в простом, но безупречно скроенном платье цвета ночной грозы. Её руки были сложены перед собой, а взгляд — спокойный, оценивающий — был устремлён прямо на него. Казалось, она ждала. Досада, острая и мгновенная, кольнула Аластора. Не сейчас. Единственное, чего он жаждал, — одиночества. Но отказ королеве, даже бывшей, был немыслим. Он подавил вздох, заставил ноги двигаться вперёд и, поравнявшись с ней, склонил голову в почтительном, но безжизненном поклоне. «Ваше величество.» «Аластор, — произнесла она, и её голос был тихим, но заполнил собой весь коридор. — У меня к тебе дело. Не здесь. Пройдём?» Она не ждала ответа. Она развернулась и пошла в сторону маленькой, заброшенной оранжереи, что примыкала к этому крылу. Аластор, сжав челюсти, последовал за ней. Оранжерея была царством увядания. Растения, когда-то привезённые из самых экзотичных кругов Ада, чахли в горшках, их листья были покрыты пылью и паутиной. Воздух был спёртым и холодным. Лилит остановилась посреди этого запустения, повернулась к нему. Её глаза блестели в полумраке, как у хищной кошки. «Я предлагаю сделку, — сказала она прямо, без преамбул. — Один вечер. Одна встреча. Тайная, безопасная. С Шарлоттой.» Слова повисли в воздухе, обжигая его, как капли кислоты. Аластор не дрогнул, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Чарли. Имя, которое он боялся даже думать вслух. «Условия?»— его собственный голос прозвучал хрипло, он едва его узнал. «Ты выполнишь для меня одну услугу, — продолжила Лилит. — Не сейчас. Когда она мне понадобится. И нет, — она подняла руку, словно предвосхищая его вопрос, — это не будет услужением. Не будет требовать от тебя крови, души или ещё чего-то столь же… банального. Это будет информация. Взгляд со стороны. Мнение. «Дружеская услуга», если хочешь. Условия будут конкретизированы в момент необходимости.» Аластор почуял подвох. Острее, чем запах тления в оранжерее. Он сам был Мастером Расплывчатых Обещаний. Вся его карьера Радио-Демона была построена на сделках, где мелкий шрифт заключал в себе вечное рабство. ««Информация»,«мнение» — понятия растяжимые, ваше величество, — сказал он, и в его голосе на миг проглянул отголосок прежней, холодной расчётливости. — «Дружеская услуга» для одной стороны может обернуться предательством для другой. Я не собираюсь менять одного хозяина на другого, пусть и с более… изысканными методами.» Лилит тихо хихкнула. Звук был сухим, беззвучным. «Проницательно.Но ты ошибаешься. Я не предлагаю тебе нового хозяина. Я предлагаю инструмент взаимовыгодного обмена. Ты получаешь то, чего хочешь больше всего в данный момент — подтверждение, что с ней все хорошо, что она помнит. Я получаю… страховку. Возможность в будущем попросить о взгляде на ситуацию с уникальной точки зрения — точки зрения того, кто знает моего супруга… изнутри.» Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни жалости, ни сладострастия. Был чистый, холодный расчёт. И это, как ни парадоксально, было честнее улыбок Люцифера. Аластор молчал. Его ум, заржавевший от боли и покорности, скрипя, начинал работать. Это была ловушка. Возможно, худшая, чем он мог представить. Но… что может быть хуже текущего состояния? Вечного унижения без надежды? Возможности увидеть Чарли, поговорить с ней, убедиться, что её не сломали так же, как его… Эта мысль была опасным наркотиком. Люцифер обманул. Лилит, возможно, тоже обманет. Но она хотя бы говорила с ним на языке сделок, а не капризов. «Где?Когда?» — спросил он наконец, и это уже было полупризнанием. «Ближе к ночи. У чёрных ворот в восточной стене. Я буду ждать, — ответила Лилит. — Что касается услуги… ты узнаешь, когда придёт время. И да, условие одно: ни слова об этом разговоре. Никому. Особенно Винсенту.» Аластор кивнул. Другого выхода не было. Он протянул руку. Лилит положила свою прохладную, изящную ладонь поверх его. На мгновение их кожи коснулись, и по руке Аластора пробежала странная, холодная искра магии. Свет, зелёно-фиолетовый и призрачный, обвил их сцепленные пальцы, оставив после себя лёгкое, жгущее ощущение — печать договора. «До встречи, — сказала Лилит и растворилась в тени увядающих папоротников, будто её и не было.** Аластор стоял один среди мёртвых растений, сжимая и разжимая онемевшую ладонь. Он только что заключил сделку с дьяволом в юбке. И знал это. Но шаг был сделан. --- Оставшееся до ночи время Аластор провёл в своей каморке. Он не лежал. Он сидел на краю койки, спиной к стене, и смотрел в пустоту. Его мысли были хаосом. Он прокручивал слова Лилит, искал скрытые смыслы, ловушки. Он представлял встречу с Чарли. Что он скажет? Что она скажет? Увидит ли она в нём ту же тень, что и раньше, или разглядит новую, окончательную разруху? Он чувствовал себя предателем. И спасителем. И глупцом. И охотником, снова ступившим на тропу. Он боялся. И надеялся. Это смешение чувств было настолько непривычным и мучительным после месяцев апатии, что он чуть не передумал. Но мысль о её лице, о её голосе… она была сильнее страха. Когда по дворцу поползли глубокие ночные тени, а бой часов где-то вдалеке пробил первый час после полуночи, он пошевелился. Снял служебную униформу, и одел тёмные, неприметные брюки и простую серую рубашку с длинными рукавами, которые скрывали следы на запястьях. Он прислушался. Шаги патрулей были ритмичными, предсказуемыми. Он знал их маршруты, как знал ноты в партитуре. Они были тупыми болванами, думающими только о том, чтобы отбыть смену. Их бдительность была показной. Он вышел из комнаты не как беглец, а как слуга, идущий по поручению. Спокойно, без суеты. Когда в конце коридора показался силуэт стража, Аластор просто свернул в нишу с гобеленом и замер, слившись с тенью. Страж прошёл, зевнув. Дальше было проще. Он использовал служебные лестницы, тайные ходы, о которых знали лишь горничные да крысы. Он двигался бесшумно, как призрак своего бывшего «я», и через двадцать минут был у чёрных, покрытых патиной, малоиспользуемых ворот в восточной стене. Лилит уже ждала. Она была закутана в тёмный плащ. «Городской сад в Пентаграмм-Сити.Лавочка у сухого фонтана со скульптурой плачущего ангела. Она будет там через полчаса. У тебя есть час, не больше.» «А если моё отсутствие заметят?» — спросил Аластор, его голос был чуть более живым, от напряжения. «Меня здесь не было. Ты исчез сам по себе. Но… я позабочусь о том, чтобы твоя комната выглядела занятой, пока ты не вернёшься. Если вернёшься до рассвета. Не опоздай.» Они обменялись последними взглядами — её, полный холодной уверенности, его, полный сдержанной тревоги, — и Аластор проскользнул в приоткрытые ворота. Он оказался на узкой, тёмной улочке за пределами дворцовой ограды. Воздух снаружи пах не дворцовой гарью, пылью и страхом, а вольным, грязным дыханием Пентаграмм-Сити: озоном от неона, жареным мясом с уличных ларьков, дешёвым парфюмом и мочой из тёмных углов. Этот запах ударил в голову, как удар хлыста, пробуждая в нём что-то давно забытое, почти первобытное — инстинкт улицы. Это был запах, в котором он когда-то был королём. Он не пошёл, он исчез в тенях, сливаясь с ними так естественно, будто никогда и не покидал. Его тело, замученное и сгорбленное в стенах дворца, теперь двигалось с новой, звериной грацией. Он знал каждый переулок, каждую арочку, каждую дыру в заборе на пути к центральному саду. Это были его старые охотничьи угодья. Маршрут, который раньше он преодолевал с театральной неспешностью, сейчас был пройден за считанные минуты — короткими рывками от укрытия к укрытию, бесшумными прыжками через низкие ограды, скольжением вдоль глухих стен. И с каждым шагом, с каждым глотком вонючего, но свободного воздуха, что-то в нём расправлялось. Не исчезала боль, не таяла ярость. Но поверх них, как тончайшая плёнка льда на бурлящей лаве, ложилось ощущение контроля. Пусть на час. Пусть в иллюзии. Но это был его выбор, его путь, его риск. Не приказ, не покорность, а действие. Городской сад предстал перед ним пустынным и тихим в этот час. Неон соседних улиц отбрасывал на чахлые кусты и высохшие газоны болезненно-розовые и зелёные отсветы. В центре, у того самого фонтана, из пасти каменного, плачущего ангела не лилась вода — лишь ржавая полоса на постаменте. На одной из лавочек, освещённая жёлтым светом уличного фонаря, сидела Чарли. Она сидела, сгорбившись, обхватив себя за плечи, и смотрела на камень под ногами. При виде её одинокой фигуры что-то дрогнуло в его груди — больнее, чем любой удар Люцифера. Она заметила его приближение не сразу. Только когда его тень упала на гравий перед ней, она вздрогнула и подняла голову. Её глаза, такие же большие и выразительные, как в детстве, расширились. В них мелькнул целый калейдоскоп эмоций: недоверие, радость, облегчение, тревога. «Аластор…» — вырвалось у неё шёпотом. Он подошёл ближе, стараясь держать лицо нейтральным, но знал, что это бесполезно. При свете фонаря все его синяки, вся худоба, вся вымотанность были видны как на ладони. Он сел на лавку на почтительном расстоянии, не касаясь её. «Принцесса»,— сказал он, и его голос, давно не звучавший для кого-то кроме Люцифера и Винсента, прозвучал чужим и хриплым. «Ты пришёл», — прошептала она, и её голос дрогнул. — «Мама сказала, что… что организует встречу. Я не думала, что это… будет так скоро.» Он кивнул, не в силах пока сказать больше. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь далёким гулом города. Неловкость висела между ними, густая и тяжёлая. Она была той девочкой, но уже взрослой женщиной с собственными битвами. Он был её няней, но теперь — сломанной вещью. «Как отель?» — спросил он наконец, чтобы прервать молчание, и тут же пожалел. Её лицо омрачилось. «Он… работает. Людей много приходит, — она сделала паузу. — Но не тех. Не таких, как я надеялась. Они приходят смотреть на «принцессу-чудачку». На… зверинец.» Она не стала рассказывать про Вокса, про его ядовитые слова. Не хотела грузить его своими проблемами, когда на его лице читалась такая глубокая усталость. Аластор слушал, и его старый, аналитический ум, пробуждаемый этой встречей, работал. Он видел не сказанное. Видел боль в её глазах, ту же, что была в его, только иного рода — боль от предательства собственной мечты. «Они всегда приходят смотреть,— сказал он тихо, глядя в темноту сада. — Вопрос в том, что ты покажешь. И кому.» Он решился. «Записка… Вы передали?» Её лицо прояснилось. «Да! Да, конечно. Рози… она приняла её. Сказала, что это самое важное письмо за сто лет.» Она не стала пересказывать содержание — это было бы слишком интимно, слишком больно, да он и сам знал что там писал. Облегчение, тёплое и горькое одновременно, волной накрыло его. Она сделала это. Его послание, его крик в записке, достиг хоть одного берега. «Спасибо, — выдавил он, и это слово далось ему невероятно трудно.** Чарли смотрела на него, и её глаза стали влажными. Она видела, как он пытается держаться, как сквозь маску безразличия пробиваются трещины настоящего, страдающего человека. «Аластор…что происходит? С тобой? — её голос стал твёрже. — Я вижу. Вижу всё. Тебе хуже с каждым разом. Пожалуйста, не отнекивайся.» Он отвёл взгляд, сжимая кулаки на коленях. Молчать дальше было бесполезно. Она не отстанет. А он… он был на грани. На той самой грани, где тишина и ложь становятся тяжелее, чем крик правды. «Что происходит?» — он повторил её вопрос, и голос его сорвался на низкий, надтреснутый шепот, полный такой накопленной горечи, что воздух вокруг, казалось, загустел. — «Происходит то, что должно происходить с вещью, у которой есть хозяин. Её используют. До тех пор, пока не сломается. А потом… может, починят. А может, выбросят.» Он заговорил. Сначала с трудом, с паузами, потом слова полились потоком, чёрным и ядовитым. Он не смотрел на неё. Он смотрел в темноту, как будто рассказывал не ей, а ночи. Он говорил не о побоях — это было бы слишком просто. Он говорил о ночных визитах. О том, как его заставляют одеваться, играть, развлекать. О прикосновениях, от которых хочется содрать кожу. О шёпоте, полном обещаний и угроз. О полном, абсолютном распоряжении его телом, его присутствием, его самой возможностью сказать «нет». Он не произносил слова «насилие». Оно висело в воздухе между каждым его словом. Чарли слушала, застыв. Её лицо медленно белело. Сначала она не понимала. Потом понимание приходило обжигающими, отвратительными волнами. Её отец. Тот самый, который мог шлёпнуть слугу, накричать, унизить публично… Он делал это. Систематически. Хладнокровно. Со своей «любовной зависимостью». Слово «избивать» было детским лепетом по сравнению с той бездной, что открывалась перед ней. «Он… он не может… Мама… она же должна знать…» — вырвалось у неё, голос был сломанным, детским. Аластор горько усмехнулся, и это был уродливый, страшный звук. «Ваша мама, принцесса, вероятно, прекрасно знает, на что способен её супруг. Просто её это больше не касается. Или… касается ровно настолько, насколько это можно использовать.» «Я поговорю с ним! — воскликнула Чарли, вскакивая. — Это недопустимо! Ты не заслуживаешь такого! Никто не заслуживает!» Аластор резко повернулся к ней, и в его глазах впервые за весь вечер вспыхнул живой огонь — не ярости, а отчаянной, панической мольбы. «НЕТ!— его голос прозвучал резко, почти как её отец, и она отшатнулась. — Не вмешивайтесь. Вы ничего не измените. Только сделаете хуже. Для себя. И для…» Он не договорил. Для его матери. Это был последний, самый страшный аргумент. «Но он не послушает тебя!» — крикнула Чарли, и слёзы, наконец, хлынули у неё по щекам. — «Он никогда никого не слушает!» «Вы думаете, я не знаю?» — прошипел он, и его собственное дыхание стало сбивчивым. — «Я знаю. Я знаю это лучше, чем собственное имя. Но это — моя клетка. И я сам должен найти в ней слабое звено. Или сгнить в ней. Но не Вы. Не ты, Чарли.» Он видел её слёзы, и это добивало его окончательнее любой пытки. Видеть, как плачет она — единственное светлое, что у него осталось, — из-за него… это было последним крутом ада. Он замер, не зная, что делать. Утешать? Он не умел. Обнять? Он боялся своего прикосновения, запачканного Люцифером. «Простите... — пробормотал он, и его собственные глаза предательски затуманились. — Простите, что рассказал. Простите, что… что я такой.» Чарли всхлипнула и, не раздумывая, бросилась к нему, обхватив его за плечи. Он вздрогнул всем телом, как от удара током, застыл. Потом, медленно, неверующе, его руки поднялись и очень осторожно, будто боясь раздавить хрусталь, легли ей на спину. Он не плакал. Он просто сидел, чувствуя её тёплые, влажные от слёз щёки у своего плеча, её дрожь, и впервые за бесконечно долгое время чувствовал не боль, не страх, а… связь. Хрупкую, отчаянную, обречённую, но связь. «Ты такая же упрямая, как в детстве, — прошептал он ей в волосы, и в его голосе прозвучала старая, почти забытая нежность. — Всегда лезешь, куда не надо.» «И ты такой же, — выдохнула она, всхлипывая. — Всегда молчишь, пока не взорвёшься.» Он почти рассмеялся. Почти. Потом мягко отстранил её, держа за плечи. « Принцесса, мне нужно идти. Пока ваш отец не заметил моего отсутствия.» Её лицо исказилось от боли. «Уже?» « Ваше Высочество, это был лучший час за последние… за всё время, — сказал он честно. Сказал, потому что это мог быть последний раз. — Но да. Мне пора.» «Я могу прийти. Во дворец. Навестить тебя, — предложила она, хватая его за рукав.** Он покачал головой. «Не стоит. Но… я буду ждать. Всегда.» Это была неправда. Он не мог ждать. Он мог только выживать. Но он сказал это для неё. Она кивнула, вытирая лицо. «Береги себя, Аластор. Пожалуйста.» «И вы, принцесса, — он отпустил её плечи и сделал шаг назад. — Не позволяте никому превратить ваш отель в зверинец. Даже Вам самой.» С этими словами он развернулся и растворился в тенях сада так же быстро, как появился, не оглядываясь. Он не мог. Иначе не ушёл бы. Чарли осталась одна у ржавого фонтана, с мокрым лицом и сердцем, разорванным на части новой, чудовищной правдой. --- Обратный путь был таким же беззвучным, стремительным и полным адреналина. Но теперь к нему примешивалась тяжёлая, сладкая горечь встречи. Его ладони ещё помнили тепло её плеч, в ушах звучал её плач. Он вернулся к чёрным воротам. Они были приоткрыты. Он проскользнул внутрь и бесшумно двинулся по знакомым тёмным тропам, избегая патрулей с той же лёгкостью. Его комната была такой же, как он оставил. Тихая, холодная, нищая. Он сел на койку, чувствуя, как последействие встречи и страха начинает уступать место леденящей усталости. Он сделал это. Он увидел её. Он сказал правду. И мир не рухнул. Пока. Но Люцифер заметил. Не в ту же секунду. Но у короля Ада были свои способы чувствовать своё имущество. Когда Аластор, уже лёжа в постели, пытался заснуть, дверь его каморки без стука распахнулась. В проёме, залитый светом из коридора, стоял Люцифер. Он был в домашнем халате, его волосы слегка растрёпаны, а на лице играла не ярость, а некое странное, заинтересованное любопытство, смешанное с холодком. «Прогулка,Бэмби? — спросил он мягко. — Так поздно? И без разрешения?» Аластор замер, не двигаясь с койки, сердце бешено заколотилось в груди. Он молчал. Любое оправдание было бы смехотворно. Люцифер вошёл, оглядев крошечную комнату, будто видя её впервые. Его взгляд скользнул по Аластору, принюхался. «Ты пахнешь… городом. И… слезами? Чьими-то слезами.» Он подошёл к самой койке и наклонился. Его пальцы коснулись мокрого пятна на его плече серой рубашки — следа от слёз Чарли. «Интересно,— прошептал Люцифер, и в его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с чем-то похожим на ревнивую досаду. — Моя игрушка гуляла сама по себе. И повстречала кого-то. Кто же это мог быть…» Он выпрямился и посмотрел на Аластора сверху вниз. Не было гнева. Было… разочарование. Как у ребёнка, чья кукла оказалась не такой уж и послушной. «Мы завтра поговорим об этом,дорогой. Подробно. А сейчас… спи. Тебе нужно набраться сил. Для… объяснений.» Он повернулся и вышел, оставив дверь открытой, как напоминание о его всевидении. Аластор лежал неподвижно, глядя в потолок. Сладкая горечь встречи окончательно превратилась в чистый, леденящий ужас. Лилит его прикрыла? Или это была часть её плана — спровоцировать Люцифера? Он не знал. Он знал лишь одно: цена за этот один час свободы и правды только что взлетела до небес. И расплачиваться придётся ему. Возможно, завтра. И расплата будет страшной. Он сжал кулаки под одеялом, но не в ярости. В ожидании. Ожидании новой, ещё более изощрённой пытки, которая начнётся с рассветом.