Радиостанция «Отчаяние»

Комната Чарли во дворце была красивой тюрьмой. Шёлковые обои, роскошная мебель, огромная кровать с балдахином — всё то же, что и в детстве, только теперь решётки на окнах казались не защитой, а акцентом. Она сидела на подоконнике, прижав лоб к холодному стеклу, и смотрела вниз, на мрачные дворики, по которым когда-то бегала маленькой. Слёз уже не было. Осталась только пустая, оглушающая тишина внутри. Её мечту убили. Её свободу отняли. Аластора… она даже не знала, что с ним сейчас. Эта неизвестность жгла изнутри хуже любого провала. Дверь открылась без стука. Чарли не обернулась. Она ждала отца, новой порции яда. Но вместо его тяжёлых шагов услышала лёгкий, почти неслышный шорох платья и чёткий, военный стук каблуков. В комнату вошли двое. Лилит, в платье цвета ночного неба, её лицо было бесстрастной маской, но в глазах читалась странная, отстранённая печаль. И Винсент в безупречном мундире, его взгляд, холодный и аналитический, мгновенно оценил обстановку и состояние принцессы. «Дитя моё, — тихо произнесла Лилит, останавливаясь в нескольких шагах. — До меня дошли слухи.» Чарли медленно повернула голову. Её глаза, обычно такие яркие, были тусклыми. «Какой части? О том, что мой отец уничтожил всё, во что я верила? Или о том, что он держит меня здесь, как ценный экспонат?» Лилит вздохнула, и это был не театральный вздох, а усталый, настоящий. «Обо всём. И… о его крайних мерах в отношении слуги. Винсент доложил.» Винсент, стоявший у двери, слегка выпрямился. Его лицо не дрогнуло, но в глазах, когда он смотрел на сгорбленную фигуру Чарли, промелькнула тень чего-то острого и болезненного. Слишком похоже, — пронеслось в голове. Та же поза отчаяния. Та же беспомощность. Как тогда, в окопе, когда Эмили… Он резко оборвал мысль. И ему было жалко Чарли из-за того что её мать ей лгала. Ничего он не докладывал Лилит, он и сам не знал откуда она это узнала. Но он решил промолчать. Не хотел расстраивать Чарли. «Я пришла сказать, что ты права, — неожиданно сказала Лилит. Её голос был ровным, но в нём не было ни капли утешения. — Твой отец… перешёл черту. Не только с тобой. Его одержимость, его гордыня… они ослепили его. Он больше не видит последствий.» «А ты видишь? — с горькой иронией спросила Чарли. — Ты же тоже что-то затеваешь. Я не дура. Ты использовала Аластора, чтобы устроить эту встречу. А теперь он за это расплачивается. Или это тоже часть плана?» Лилит не отрицала. «Иногда, чтобы вытащить занозу, нужно разрезать плоть. Чтобы спасти сад, иногда нужно выкорчевать больное дерево. Даже если оно… родное. Да и это сейчас не важно Чарли» Она сделала паузу, подбирая слова. «Я не могу тебе всё объяснить. Не сейчас. Но знай: моя цель — не уничтожить твой отель или тебя. Моя цель — остановить его. Твоего отца. Пока он не уничтожил всё, что ещё можно спасти. Включая тебя.» Она подошла ближе, но не для объятия. Она положила на подоконник, рядом с рукой Чарли, маленький, холодный металлический предмет — изящный ключ-отмычку. «Это не для побега. Побег сейчас невозможен. Это… символ. Что не все двери навеки заперты. Что у тебя есть выбор. Когда придёт время.» Она задержала взгляд на дочери, и в её ледяных глазах на миг вспыхнуло что-то тёплое, хрупкое и быстро погасшее. «Будь сильной, Чарли. Сильнее, чем он думает.» И она вышла, оставив в комнате запах морозных лилий и тяжёлое молчание. Винсент не ушёл. Он закрыл дверь и остался внутри, прислонившись к косяку. Его присутствие не было удушающим; оно было… твёрдым. Как стена, о которую можно опереться. «Она не лжёт, — тихо сказал он наконец. — Может не все из этого правда. Но её методы… они сродни хирургии без анестезии.» Чарли сжала ключ в ладони, ощущая холод металла. «Он сходит с ума, да? Мой отец.» «Он всегда был… особенным, — дипломатично ответил Винсент. — Но да. В последнее время контроль ослабевает. Личные пристрастия затмевают стратегическое мышление. Это делает его опасным. Непредсказуемым.» «Как Аластор?» — спросила Чарли, и голос её дрогнул. Винсент помолчал. «Аластор — жертва этой непредсказуемости. Самый яркий пример его последствий.» Он оттолкнулся от стены, подошёл и сел на стул в некотором отдалении, не нарушая её пространства. Он сидел прямо, руки на коленях, глядя не на неё, а в пространство перед собой. «Когда-то,очень давно, — начал он неожиданно, его обычно бесцветный голос приобрёл отдалённую, странную мягкость, — у меня была… обязанность. Защищать. Одного человека. Она была юной, хрупкой, и верила, что в мире есть добро. Даже среди ужаса, который её окружал. Я не смог её защитить.» Он не смотрел на Чарли, но она понимала — он говорит не просто так. Он говорит о ней. О той, чья память жила в нём все эти столетия. «Вы напоминаете мне её,— сказал он прямо, наконец повернув к ней голову. В его ледяных глазах не было сантиментов, только суровая, безжалостная честность. — Такой же свет. Такая же… упрямая вера. Которая либо спасёт, либо убьёт.» «Что мне делать? — выдохнула Чарли, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала не паника, а просьба о совете.» «Выжидать, — ответил Винсент без колебаний. — Это первое правило войны, в которую вы невольно вступили. Соблюдать режим тишины. Не давать ему новых поводов для гнева. Заставить его думать, что вы сломлены. А тем временем… думать. Анализировать слабые места. Не вашего отца — их слишком много, и все они ведут к нему. А системы, которую он построил. И искать союзников. Не тех, кто предлагает помощь с улыбкой, а тех, чьи интересы на время совпадают с вашими.» Он встал. «Я принесу вам еды. Вы не ели. Ослабленное тело — плохой союзник для ясного ума.» Он вышел, и дверь снова закрылась на ключ. Но на этот раз щелчок замка не звучал таким окончательным. Чарли смотрела на маленький ключ в своей руке, потом в окно, на тёмный ад за стеклом. В груди, вместо ледяной пустоты, начало разгораться новое чувство — не надежда, а решимость. Холодная, тихая и опасная. --- «Отель Счастья» был похож на лагерь после поражения. В гостиной собрались ядро команды: Хаск мрачно наливал что-то крепкое в стаканы, Вэгги бесцельно перебирала скатерть, Энджел сидел, поджав все четыре руки, и смотрел в пустоту, а Ниффти… Ниффти просто сидела и смотрела на дверь, будто ждала, что Чарли вот-вот войдёт с улыбкой и тортом. Роберт, дрожа, пересказал всё, что услышал и увидел во дворце. Слова о закрытии отеля, о заточении Чарли повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым туманом. «Значит, всё, — хрипло произнёс Хаск, ставя бутылку на стойку с таким стуком, что все вздрогнули. — Цирк закрылся. Пора по норам.» Тишина. Потом Вэгги подняла голову. Её голос, всегда такой звонкий и весёлый, прозвучал низко, ровно и с такой металлической твёрдостью, что даже Хаск нахмурился. «Нет.» Все посмотрели на неё. «Мы никуда не уйдём,— сказала она, и в её единственном глазу горел холодный огонь. — Это её мечта. Она дала нам здесь дом. Даже её отец, король всего Ада, не имеет права это просто… стереть. Как ошибку.» «И что ты предложишь, конфетка? — съязвил Энджел, но без обычного веселья. — Пойти и поговорить с ним?» «Нет, — Вэгги встала. Её пышная, милая фигура вдруг показалась собранной и опасной. — Я предлагаю защищать то, что нам дорого. До последнего.» Хаск изучающе посмотрел на неё. «Откуда у тебя такой тон, девочка? Ты всегда была про любовь и Чарли.» Вэгги вздохнула, и это был усталый, древний звук. Она провела пальцами по шраму, скрытому повязкой на пустой правой глазнице. «Потому что я знаю,что такое терять всё из-за чьей-то «высшей цели». Я… была не всегда такой, как сейчас. Я была ангелом-истребителем. Экзорцистом. Моей задачей было… очищать. Уничтожать грешников. Я верила, что несу свет, порядок.» В комнате повисло ошеломлённое молчание. Даже Ниффти перестала смотреть на дверь. «А потом…потом я увидела слишком много. Увидела, что «очищение» — это просто ещё один вид жестокости. Что свет может быть слепящим и беспощадным. И я усомнилась. А сомнение для такого, как я… было смертным приговором.» Она коснулась края повязки. «Это — не украшение. Это — клеймо Падшей. Мне выжгли глаз и отринули. Для них я стала монстром. Потому что увидела в грешниках не просто мишени, а… людей. Со своей болью.» Она посмотрела на Энджела, на Хаска, на испуганного Роберта. «А потом я встретила Чарли.Её свет… он не жёг. Он согревал. Он предлагал не уничтожение, а… исцеление. Она увидела во мне не падшего ангела, а Вэгги. И я дала слово. Себе. И ей. Защищать этот свет. Даже если для этого придётся вспомнить старые… навыки.» «Так вот почему у тебя крест вместо глаза, — тихо произнёс Энджел, и в его голосе не было насмешки, только понимание.» «Положительный, — кивнула Вэгги, и тень старой улыбки тронула её губы. — Но это обсудим позже. Сейчас — план. Король сказал «убирайтесь». Он пришлёт людей. Возможно, солдат. Возможно, просто рабочих со сварочными аппаратами. Мы не можем дать открытый бой. Но мы можем… создать проблемы.» Хаск хмыкнул, но в его глазах загорелся знакомый, ворчливый азарт. «Саботаж?» «Саботаж,— подтвердила Вэгги. — Сначала — выводим всех остальных постояльцев. Тихо, через чёрный ход. Потом — баррикады. Не чтобы воевать, а чтобы затянуть время. Запереться изнутри. Сделать этот отель самым неудобным куском недвижимости для сноса во всём Кольце Гордости.» Она смотрела на них, и её голос снова стал твёрдым, как сталь. «Они могут снести стены. Но они не смогут стереть то, что она здесь построила. И мы будем здесь, пока можем. Пока не придут. А когда придут… мы хотя бы заставим их попотеть.» План был безумным. Самоубийственным. Но в глазах у всех, даже у перепуганного Роберта, загорелась искра того самого упрямства, которому научила их Чарли. Они были грешниками, неудачниками, падшими ангелами. Но они были командой. И они не собирались сдаваться без боя. --- Покои Люцифера тонули в полумраке. Аластор лежал на боку, отгородившись от мира спиной. За ним, обняв его за талию и прижавшись к его спине, лежал Люцифер в расстёгнутом халате. Король что-то бормотал ему в ухо — бессвязные, самодовольные речи о своих планах, о глупости Адама, о чём-то ещё. Аластор не слушал. Он думал о Чарли. О том, что прямо сейчас она, наверное, так же сидит в своей комнате, запертая, одинокая, с разбитым сердцем. Эта мысль жгла его изнутри острее любого прикосновения. Он выполнил услугу для Лилит. Через щель под дверью, когда его ненадолго оставили одного перед приходом Люцифера, он просунул свёрнутый в трубочку клочок пергамента с сухим отчётом: «Король заточил принцессу в её покоях. Отель приказал разрушить. Состояние короля — нестабильная ярость, смешанная с маниакальным удовлетворением.» Его часть сделки была выполнена. Теперь он был свободен от этого долга. Но свободнее не стал. «Ты вообще слушаешь?» — голос Люцифера прозвучал прямо у уха, раздражённый. «Нет, — честно ответил Аластор, не оборачиваясь. — Мне неинтересно.» Люцифер резко перевернул его на спину и навис над ним, его лицо в полутьме было искажено обидой и злостью. «Это всё из-за неё, да? Из-за Чарли? Ты всё ещё думаешь о ней?» «Это всё из-за вас, — холодно парировал Аластор, глядя ему прямо в глаза. — Вы не понимаете, как можно быть настолько… низким, чтобы издеваться над собственной дочерью.» «Она позорит меня! — выкрикнул Люцифер. — Её дурацкая идея об искуплении — насмешка над всем, что я построил!» И тут в Аласторе что-то сорвалось. Вся накопленная за годы злость, унижение, боль за Чарли вырвалась наружу одним яростным порывом. Он с силой толкнул Люцифера, скинул его с себя и, оказавшись сверху, впился в него взглядом, полным чистой, неразбавленной ненависти. «Идея может быть дурацкой!Но это не даёт вам права отнимать у неё всё! Коверкать жизни всех вокруг! Как можно быть таким… жалким?!» Люцифер застыл под ним в шоке. Никто, никто не говорил с ним так. Никто не смел. Его губы задрожали от ярости. Затем, со звериным рыком, он сбросил Аластора, схватил его за волосы и швырнул обратно на кровать, пригвоздив к матрасу своим весом. Он вцепился ему в подбородок, заставляя смотреть на себя. «Как будто ты лучше!— прошипел он, и его дыхание обжигало. — Ты отнимал жизни! При жизни ты был тем ещё маньяком! А теперь несколько лет ноешь, какой ты несчастный! И такой, как ты, смеет читать мне лекции о чужих мечтах?!» «Да, — хрипло выдохнул Аластор, не отводя взгляда. — Может, я и был серийным убийцей. Но я не отнимал чужие мечты. Не пытался растоптать то, во что люди верят. Может, я и не лучше. Но это не отменяет того, что вы — чудовище. И я не ною. Я констатирую факт.» Люцифер заткнул ему рот ладонью, его глаза пылали адским огнём. «Упрямец. Тогда получишь наказание. По всем правилам Ада.» Он сорвал с Аластора шелковую рубашку (золотые браслеты на запястьях остались, глупо звякнув), оставив его обнажённым и беззащитным. Аластор попытался вырваться, но сила и магия Люцифера были абсолютны. Король впился в его губы поцелуем-укусом, лишая воздуха. Аластор задыхался, его тело напряглось в последней, бесполезной попытке сопротивления. Потом Люцифер перевернул его на живот, его ногти впились в кожу спины, оставляя красные полосы. Аластор стиснул зубы, впился лицом в подушку, пытаясь заглушить всё — боль, унижение, отвращение. А затем началось самое страшное — насильственное, грубое вторжение, стирающее последние грани между мучением и полным уничтожением личности. Он лежал, зажмурившись, его тело вздрагивало от каждого толчка, а разум, чтобы не сломаться окончательно, цеплялся за один образ: Чарли. Её лицо. Её веру. Её свет, который где-то там, в другой клетке, ещё теплился. Это было единственное, что отделяло его от полного распада. --- Лилит стояла в одной из своих многочисленных, тёмных комнат, глядя в окно на вечно бурлящий Пентаграмм–Сити. В руке она держала телефон. «…всё вернулось. Ограничения сняты. План идёт к завершению, — голос Вокса в трубке был полон торжествующей статики." «Я знаю, — холодно ответила Лилит. — Завтра. Приезжайте сюда. Во дворец. Настало время для финального акта.» Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Её лицо в отражении тёмного стекла было прекрасным и бесстрастным, как маска. Она не хотела доводить дочь до этого. Видеть её боль было… неприятно. Но это было необходимо. Чтобы сломать Люцифера, нужно было отнять у него всё, что он считал своим. Его власть (через Вокса), его игрушку (Аластора), и… его семью. Точнее, иллюзию контроля над ней. Чарли должна была стать последним гвоздём в крышку его гроба как несостоявшегося правителя и отца. Лилит повернулась от окна, и её платье шелестнуло в тишине. Война за престол Ада вступала в решающую фазу. И она была готова сжечь всё дотла, чтобы занять своё законное место. Даже если в пепел превратится то немногое, что могло бы напоминать о любви. --- Спустя время Люцифер, удовлетворённо выдохнув, откинулся на подушки. Аластор лежал неподвижно, лицом вниз, его спина была исчерчена царапинами, дыхание — прерывистым и поверхностным. Люцифер устроился поудобнее, обняв его за талию снова, и почти сразу его дыхание стало ровным — он провалился в сон победителя. Аластор медленно, с трудом перевернулся на бок, отгородившись от спящего. Он дрожал — мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самой глубины. Он чувствовал себя осквернённым. Опустошённым. Ненависть к Люциферу была теперь таким же фундаментальным чувством, как дыхание. Но под ней была ещё более горькая правда: он сам пришёл к нему много лет назад. Сам подписал контракт. Сам позволил втянуть себя в эту игру. И теперь расплачивался. Не только он. Чарли расплачивалась за его слабость, за его трусость когда-то давно. Он укрылся одеялом, пытаясь заглушить дрожь, подавить тошноту. Но его ум, острый и аналитический даже в агонии, продолжал работать. Лилит получила информацию. Чарли в заточении, но жива. Отель… Он не знал, что там. Но если команда Чарли хоть наполовину та, из двух человек которых он знал… они не сдадутся без боя. И в этой мысли, в этой крошечной искре сопротивления где-то там, вне этих стен, было единственное слабое утешение. Пока где-то есть борьба, есть и смысл держаться. Хотя бы для того, чтобы однажды, если представится шанс… нанести ответный удар.