Радиостанция «Отчаяние»

Зал Высшего Суда Рая не был похож на адский тронный зал. Пространство казалось бесконечным, сотканным из самого света. В центре, на возвышении из лучистого облачного вещества, восседала Сера. Её присутствие было подавляющим и величественным. Она была невероятно высока — около трёх с половиной метров, даже сидя. Её тёмная кожа казалась бархатистой под мягким светом, а бело-серые вьющиеся волосы, переходящие в омбре, спускались тяжёлыми прядями. Лицо её было украшено россыпью светлых веснушок и чёткими, графичными стрелками, подводившими глаза. На ней было величественное двухслойное платье сложного кроя, струившееся вниз. За её спиной, в три яруса, располагались шесть огромных, белоснежных крыльев. Над головой парил не простой нимб, а сложная, коронообразная конструкция из чистого света. Её спокойствие было всеобъемлющим, как тишина между звёздами. Рядом с ней, на чуть менее внушительном облаке, сидела Эмили. Контраст был разительным. Её серебристая кожа светилась внутренним мягким свечением, а длинные, пышные волосы цвета сирени и голубых сумерек с белёсыми кончиками обрамляли живое, выразительное лицо. Её большие тёмно-синие глаза без зрачков, со светлой склерой, были полны искренней озабоченности. По её носу и скулам были рассыпаны милые белые веснушки. Простое белое одеяние с золотыми застёжками и складками подчёркивало её изящество. За её спиной тоже были три пары крыльев, но меньшего размаха, более лёгких, и нимб над её головой был простым кругом сияния. Она излучала добрую, нервную энергию, так непохожую на величавое спокойствие Сери. И эту гармонию безжалостно разрывал Адам. —…и этот самодовольный пиксельный ублюдок, чёрт возьми, простите, Сера, за мой французский, — выкрикивал он, отчаянно жестикулируя, — имеет наглость заявлять, что наш священный ритуал истребления — «незаконен»! Это, блин, объявление войны! Прямое, наглое, дерзкое! Рядом с ним, как мрачный часовой, замерла Лют. Её присутствие было диссонансом. Она слегка наклонила голову в сторону Сери и Эмили — жест, в котором читалось формальное уважение, но не более того. Сера слушала, её многочисленные глаза (те, что проявлялись в её истинной ангельской форме лишь как отсветы в глубине зрачков) были неподвижны. Лёгкая складка озабоченности легла между её идеальными бровями. —Успокой дыхание, Адам, Первый Человек, — её голос был низким, мелодичным, успокаивающим саму материю воздуха. — Гнев застилает видение. Возможно, это лишь блеф. — Блеф?! — Адам выругался снова, но тут же, поймав взгляд Эмили, смущённо добавил: — Тьфу, то есть… прошу прощения. Но это не блеф! Лют подтвердит! Этот… этот грешник уже мобилизует свои жалкие заводы! Он сказал это мне в лицо, ей-богу… тьфу, ей-Богу! Это вызов! Эмили, сложив руки на коленях, робко вмешалась: —Может быть, есть другой путь? Если он чувствует угрозу, может, стоит попытаться поговорить? —Говорить? С грешником? — Адам чуть не поперхнулся. — Эмили, прости за прямоту, но ты, как обычно, витаешь в облаках. Эти твари понимают только силу! А Люцифер, этот так называемый «король»… — он язвительно растянул слово, — …просто никчёмный, пардон за выражение, тряпичник! Неудивительно, что его дочурка открыла этот цирк уродов — «отель» для «искупления»! Бред сивой кобылы, ей-богу… ой, простите ещё раз. Эмили вздрогнула, услышав ключевое слово. —Искупление? — переспросила она, наклоняясь вперёд. Её синие глаза без зрачков расширились от живого интереса. — Дочь Люцифера… она верит в искупление? —Да какая разница, во что она верит! — отмахнулся Адам, но уже менее резко, стараясь сдержать поток брани. —Сера, — Эмили повернулась к старшей серафим, её голос звучал с внезапной смелостью. — А если попробовать поговорить с ней? Если она ищет мирный путь… Может, через неё можно что-то донести? Чтобы избежать кровопролития. — Что?! — вырвалось у Лют, её сухой голос прозвучал как скрип камня. Но она тут же сдержалась, лишь бросив на Эмили быстрый, неодобрительный взгляд. — Очищение должно быть полным. Переговоры — признак слабости. — Лют права, прости, Сера, за поддержку, но это так, — поддержал Адам, но без своей обычной оголтелости. Он уважал Сери слишком сильно, чтобы полностью игнорировать предложение Эмили, хоть и считал его наивным. Сера подняла руку — плавный, властный жест. Все замолчали. —Кровопролитие есть нарушение высшей гармонии, — произнесла она. Её взгляд перешёл на Эмили. — Твоё предложение несёт в себе отголосок милосердия. Редкое качество, которое мы не должны забывать, даже перед лицом тьмы. — Затем она посмотрела на Адама и Лют. — Но и бдительность — наш долг. Адам, Лют — приготовьте легионы истребителей. Пусть будут готовы. На случай, если путь диалога окажется тщетным. Она снова обратилась к Эмили: —Иди, Эмили. Найди эту принцессу Ада. Поговори. Узнай. Ты представляешь Рай. И если в её сердце нет искры истинного света… нам придётся выбрать иной путь. Эмили глубоко вздохнула и кивнула, её нимб вспыхнул чуть ярче от решимости. Она исчезла в вихре мягкого, перламутрового света. Адам, проводив её взглядом, обречённо взмахнул рукой. —Ладно, Лют. Пошли этих бездельников муштровать. Будем готовы, как велела Сера. Хотя, чёрт побери… — он замолчал, вспомнив, где находится, и лишь покачал головой. Лют молча кивнула, её жёлтые глаза-щели мельком встретились со взглядом Сери, в котором был холодный, безошибочный приказ подчиниться. Они вышли, оставив Серу одну в сияющем зале. Её многочисленные, невидимые сейчас глаза видели дальше стен — к надвигающейся буре, в которой хрупкая надежда Эмили столкнётся с ожесточённой реальностью Ада. --- В тот же вечер, когда багровое солнце Ада тонуло в смоге Пентаграмм-Сити, каждый экран, каждое табло, каждое зеркало в городе вспыхнуло одним и тем же изображением. Изображением Вокса. Но не того надменного дельца или холодного стратега. Это был новый образ. Он сидел не в стальном кресле, а на фоне абстрактного, сияющего золотом и сталью фона, напоминавшего то ли восход, то ли взрыв. Его экран светился ровным, уверенным синим, а его логотип-ухмылка был заменён на строгий, вдохновляющий символ — стилизованную букву «V», похожую на взлетающую птицу или остриё копья. — Граждане Ада! — его голос звучал не резко, а мощно, с хорошо поставленными паузами, как у старого радиодиктора. — Наступает час выбора. Час, который определит наше будущее. Кадры сменились: промелькнули старые, потрёпанные изображения Люцифера на троне (поданные так, чтобы он выглядел капризным и отстранённым), затем Лилит, холодную и расчётливую. Потом — кадры ангелов-истребителей, снятые, видимо, скрытыми камерами во время прошлых чисток. Вспышки света, падающие демоны. — Долгие годы нами правила семья Морнингстаров! — слово было произнесено с такой язвительной интонацией, что оно звучало как ругательство. — Семья, которая обещала защиту, а привела нас к унижению! Которая позволяла небесным палачам приходить в наш дом и убивать нас, как скот! Которая заботилась лишь о своей власти, о своих игрушках, — здесь мелькнуло на долю секунды стилизованное, тёмное изображение силуэта в красном, — и забывала о вас! Камера вернулась к Воксу. Он наклонился ближе к экрану, и его голос стал заговорщицким, полным мнимой искренности. —Они не смогли нас защитить. Они даже не попытались. Но я — попытаюсь. Я не прошу у вас верности по праву крови. Я предлагаю вам силу по праву разума! Технологии, которые сравняют с землёй небесные врата! Армию, которая будет сражаться не из страха перед тираном, а за своё право на существование! За своё будущее! Изображение снова сменилось: теперь это были кадры заводских цехов, где ковалось новое оружие, строчные отряды демонов в одинаковой, функциональной экипировке с логотипом VoxTek, голограммы масштабных оборонительных сооружений. —Они объявили нам войну? Хорошо! — Вокс вскинул руку, и за его спиной взметнулись виртуальные языки очищающего пламени. — Мы примем этот вызов! И мы победим! Не для того, чтобы занять их троны из костей, а чтобы построить свой — из стали и свободы! Присоединяйтесь ко мне! К тем, кто не боится смотреть в будущее! К тем, кто готов драться за свой дом! За свой Ад! Эфир прервался, сменившись повторяющимся призывом и координатами пунктов вербовки. И это сработало. Не на всех. Но на многих. На отчаявшихся, которым надоело быть пушечным мясом в играх сильных. На амбициозных, которые увидели в хаосе шанс. На напуганных, которые поверили, что за стальными стенами Вокса будет безопаснее. По всему Пентаграмм-Сити, а потом и в других кольцах, потянулись вереницы демонов к указанным адресам. Они верили не в Вокса-личность. Они верили в Вокса-символ, в Вокса-машину, которая обещала им защиту и месть. Он создал не армию — он создал культ. Культ прогресса, войны и избавления от старых богов. --- Отель дышал. Не тем предсмертным хрипом, что был после штурма, а усталым, но упрямым дыханием выздоравливающего. Физические раны залатали: дверь стояла на новых петлях, стекла вставлены (пусть и не все идеально), баррикады разобраны, а мебель расставлена так, чтобы скрыть самые заметные шрамы. Работа шла не магией (силы Люцифера были на исходе, да и не горел он желанием тратить их на ремонт), а руками. И это сплотило странных обитателей отеля куда сильнее любых речей. Лилит, к всеобщему удивлению, оказалась блестящим логистом. Она не приказывала, а предлагала чёткие, разумные схемы: «Роберт, эти доски — на второй этаж, в комнату три. Хаск, проверь соединения в баре, они могут быть ослаблены». Её холодная эффективность была лишена высокомерия, она была направлена на общее дело, и это вызывало у Вэгги и даже у ворчливого Хаска молчаливое уважение. Она относилась к ним не как к слугам или грешникам, а как к… коллегам по выживанию. Люцифер был иным. Он пытался помогать, но его помощь была показной, нервной. Он мог часами ковыряться с резной панелью, вложив в неё всю свою оставшуюся магию, чтобы она сияла, как новенькая, в то время как в углу дыра в стене зияла, завешенная ковром. Его присутствие было тяжёлым. Он метался между попытками восстановить свой авторитет (которые теперь вызывали лишь вежливое равнодушие) и глубокой, скрытой растерянностью. Чарли держалась от него на расстоянии — слишком свежи были раны предательства и заточения. Когда основные работы были закончены, Чарли взяла на себя роль гида для самого сложного «нового постояльца». —Ребята, это Аластор, — сказала она, подводя его к группе, собравшейся в почти отремонтированном лобби. — Он… старый друг. Будет с нами. Вэгги изучала его своим единственным глазом. Она видела не «старого друга», а существо, от которого исходил слабый, но ощутимый запах старой крови, тёмной магии и… боли. Его гордая осанка, красная рубашка, золотые браслеты — всё это говорило о прошлой силе, но сейчас он казался тенью. Тенью, которую её ангельское (пусть и падшее) нутро инстинктивно оценивало как угрозу. Она кивнула вежливо, но без тепла. —Вэгги, — представилась она коротко. Энджел, наоборот, сразу пришёл в дикий восторг. Он обошёл Аластора кругом, оценивающе свистнув. —О-хо-хо! А ты, я смотрю, со вкусом, сладкий! Это какой-то винтажный гламур? Лю-блю! — Он попытался подмигнуть, но Аластор лишь медленно повернул к нему голову, и его взгляд — пустой, безразличный, как у хищника, смотрящего на слишком шумное насекомое, — заставил Энджела на секунду замолчать. Роберт, прячась за Вэгги, лишь покраснел и пробормотал что-то невнятное. Его неуверенность, его абсолютная беззащитность показались Аластору настолько неподдельными, почти комичными в этом аду силы и жестокости, что в уголке его рта дёрнулся едва уловимый намёк на усмешку. Этот жалкий человечек был… безвреден. И в этом была своя прелесть. Чарли, стараясь разрядить обстановку, рассказывала о прошлом Аластора — о его утончённости, знаниях, о том, как он помогал ей в детстве. Она тщательно обходила все острые углы: его истинную природу, контракт, годы рабства. Она создавала образ милого, чудаковатого джентльмена. Аластор терпеливо слушал, отвечал односложно на вопросы, но внутри всё сжималось. Взгляд Вэгги, полный скрытой оценки и недоверия, резал его. Попытки Энджела флиртовать вызывали лишь глухое раздражение. Он чувствовал себя экспонатом в музее странностей Чарли. Его рана на шее ныла. — Если вы не против, — наконец вежливо прервал он Чарли, — мне бы хотелось немного… привести себя в порядок. Осмотреться. — Конечно! — Чарли улыбнулась, но в её глазах читалась тревога. — Твоя комната наверху, третья слева. И, Аластор… если что-то не так, ты всегда можешь прийти ко мне. Поговорить. Он посмотрел на неё, и в его глазах на миг смягчилась ледяная стена. —Не беспокойтесь, принцесса, — сказал он, и его голос на секунду обрёл старое, бархатное звучание. — Всё в порядке. Я просто устал. Пока по общайтесь со...своим друзьями. Он повернулся и ушёл по лестнице, его шаги были бесшумными, а силуэт в проёме окна второго этажа казался одиноким и отстранённым. Войдя в отведённую ему скромную комнату (такой контраст с покоями Люцифера!), он закрыл дверь и прислонился к ней. Тишина. Наконец-то тишина. Он подошёл к треснувшему зеркалу над умывальником и начал сдирать с шеи бинты, которые Чарли так старательно накладывала. Под ними открылась длинная, неглубокая, но отвратительная царапина. Кожа вокруг неё была воспалённой, а сам шрам светился слабым, золотистым отсветом — проклятие ангельской стали, медленно отравляющее плоть демона. Он сжал кулаки. Если бы не эти браслеты, если бы не его ограничения… Мысль была ядовитой. Он бы разорвал этого Вокса на атомы. Он бы… — О, какая картина— прозвучал голос сзади. Аластор вздрогнул, но не обернулся. В зеркале, в отражении комнаты, он увидел его. Люцифер. Он стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, со скрещёнными руками. Как он вошёл так тихо? — Вы всегда появляетесь, когда Вас меньше всего ждут, — холодно констатировал Аластор, торопливо пытаясь снова прикрыть рану обрывком бинта. — А ты всегда пытаешься скрыть то, что не может быть скрыто, — парировал Люцифер, делая шаг внутрь. Его голос был низким, натянутым. — Чувствуешь себя комфортно в этом… приюте для неудачников? Нашёл себе новую публику? — Может, вы оставишь меня в покое? Хотя бы здесь, в отеле вашей же дочери? — Аластор не оборачивался, его пальцы нервно завязывали узел на затылке. — Оставить в покое? — Люцифер рассмеялся, но смех был сухим, безрадостным. — После всего, что я для тебя сделал? Я дал тебе кров, защиту, своё внимание… а ты что? Неблагодарность. Только неблагодарность. Аластор наконец повернулся к нему. Его глаза, обычно пустые, пылали. —Ты дал мне одну лишь боль, Люцифер! И ничего больше! Всё остальное было лишь оправданием для неё! Ты сломал меня, как игрушку, которой наскучило слушаться! — Я сделал тебя сильнее! — выкрикнул Люцифер, его собственное спокойствие треснуло. — Без меня ты был бы просто очередной душой в котле! — Может, так было бы лучше! — парировал Аластор, и его голос сорвался на хрип. — Может, тогда я не был бы свидетелем того, как ты ломаешь свою дочь! Как ты отнимаешь у неё мечту! Она в тебе разочаровалась, Люцифер! Она видела, насколько ты ничтожен! И не удивительно, почему от тебя и жена ушла! И почему какой-то телевизор с проводами смог согнать тебя с трона, который ты сам построил! Это было слишком. Граница, которую Аластор переступил впервые так открыто. Люцифер замер. Его лицо побелело от ярости, смешанной с невыносимой болью. Он не кричал. Он сделал резкий жест рукой. В воздухе с лязгом материализовалась короткая, тяжёлая цепь из чёрного металла. Она с грохотом обвилась вокруг шеи Аластора, чуть ниже раны, и дёрнула. Аластор, не ожидавший физической атаки здесь, в этом тихом месте, с подавленной магией, потерял равновесие и рухнул на колени. Люцифер в два шага оказался рядом, наклонился и вцепился ему в волосы, заставляя запрокинуть голову. —Ты слишком много стал позволять себе, — прошипел он, его дыхание обжигало щёку Аластора. — Ты забыл, где твоё место. Забыл, кому принадлежишь. — Я не забыл, — хрипел Аластор, пытаясь вырваться, но цепь сжималась, лишая воздуха. — Мне просто надоело это место. Надоело быть твоей вещью. — Надоело? — Люцифер притянул его лицо ещё ближе. — А вот Воксу, я слышу, не надоело. Он набирает армию. Готовится идти на Рай. И знаешь, что это значит? Когда пушки начнут палить, когда небеса объявят тотальную войну… райские врата будут закрыты. А экзорцисты будут искать любую лазейку. Любую связанную с Адом душу. В том числе… ту, что светится где-то в райских кущах. Твою матушку. Подумал ли ты об этом, когда решил, что тебе «надоело»? Глаза Аластора расширились. Весь его гнев, вся ярость, всё сопротивление — всё вымылось одним леденящим ударом чистого, животного страха. Он забыл дышать. Мама. Его самая большая и самая слабая точка. Люцифер увидел этот страх. Увидел панику в его глазах. И на его лице появилось выражение мрачного, жестокого удовлетворения. Он добился своего. —Я предупреждал. Нужно было быть паинькой. Но ты сделал свой выбор. Теперь смотри, как будут страдать все, кто тебе дорог. Начиная с самого дальнего и самого светлого. Он разжал пальцы, впившиеся в волосы, и отступил. Цепь с шеи Аластора растворилась так же внезапно, как появилась. Люцифер, бросив на него последний, тяжёлый взгляд, развернулся и вышел, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком. Аластор остался сидеть на полу, обхватив руками горло, где ещё чувствовалось ледяное прикосновение металла. Дрожь, начавшаяся глубоко внутри, охватила всё его тело. Он попытался вдохнуть, но воздух не шёл. Картины, одна страшнее другой, проносились перед глазами: ангелы, врывающиеся в райский домик его матери, её испуганное лицо, вспышки святого света… Он зажмурился, пытаясь вытеснить эти образы, впиваясь пальцами в паркет, чтобы ощутить хоть какую-то реальность. Через несколько минут, когда паническая атака немного отступила, оставив после себя ледяную пустоту и тошноту, он поднялся. Ему нужно было… что-то. Что-то, чтобы заглушить этот холод внутри. Он вышел из комнаты и спустился по лестнице в лобби. Оттуда доносились голоса — Вэгги что-то обсуждала с Лилит, Энджел что-то громко рассказывал Роберту. Он прошёл мимо, не глядя, и свернул в бар. Хаск уже наводил там последний лоск, протирая стаканы. Он увидел Аластора — бледного, с диким взглядом, с окровавленным, небрежно перевязанным горлом. Хаск ничего не сказал. Он просто взял бутылку самого выдержанного виски, что уцелела в его тайнике, налил две порции в толстые стопки и одну бесшумно подвинул к краю стойки. Аластор взял стопку. Его рука дрожала, и золотистая жидкость колыхалась. Он не стал церемониться. Он опрокинул её в горло одним движением. Огонь прошёл по пищеводу, согревая ледяную пустоту внутри. Старый, знакомый вкус. Тот самый, что он пил стаканами в другой жизни, когда был хозяином своей судьбы и чужих душ. — Ещё, — хрипло сказал он, не глядя на Хаска. Тот молча налил. Аластор снова выпил. Дрожь стала меньше. — Я видел, как он вышел, — наконец проговорил Хаск, не отрываясь от протирания бокала. Его голос был низким, лишённым осуждения или симпатии. Констатация факта. — Похоже, разговор был не из приятных. Аластор лишь хрипло рассмеялся, поставив пустую стопку на стойку. —У нас с ним все разговоры такие, Хаск. Это даже не разговоры. Это… напоминания. О том, кто есть кто. — М-м. Знакомое чувство, — пробурчал Хаск, наливая ему третью, но уже меньшую порцию. — Только раньше напоминал ты. По-другому, конечно. Но суть… похожа. Аластор наконец посмотрел на него. Они обменялись долгим, понимающим взглядом. Два демона, связанные старым долгом, старым страхом. Но сейчас, в этой тишине бара, над бокалом виски, их связь была не долгом, а чем-то иным. Признанием того, что они оба были пленниками — каждый в своей клетке. И сейчас их клетки стояли рядом. — Многое изменилось, — тихо сказал Аластор, на этот раз отпивая медленно. — Мало что к лучшему, — согласился Хаск. — Но хоть бар цел. И некоторые лица… знакомые. Они посмотрели на друг друга. И в их взгляде можно было понять понимание друг другу. В этот момент в бар ворвалась маленькая торнадо в виде Ниффти. Увидев Аластора, она просияла. Не раздумывая, она подбежала, ловко используя складки его красной рубашки и его согнутую в колене ногу как ступеньки, и с проворством, недоступным большинству взрослых, забралась ему прямо на голову. Её маленькие руки уверенно обхватили основание его оленьих ушей, чтобы держаться, а сама она устроилась, свесив ноги по бокам его головы, как на живом троне. —Мистер Аластор! Вы уже отдохнули? Вэгги говорит, что завтра будем красить стены в столовой! Вы поможете? А ещё… а ещё я нашла старую пластинку! Аластор, отвлечённый от своих мрачных мыслей этим неожиданным и знакомым грузом на голове, слегка замер. Чувство странное — вторжение в личное пространство было полным, но исходило оно от Ниффти, и потому воспринималось не как угроза, а как… естественное явление, вроде того, что кот садится на колени. Он даже не попытался её снять. —Скрипичная? Возможно, каприс Паганини, моя дорогая, — отозвался он, его голос приобрёл оттенок старой, почти забытой мягкости. — Или что-то из раннего джаза. Позже послушаем. —Отлично! — Она тут же переключилась, её пальцы непроизвольно пошевелили его ушами. — А почему у вас шея снова кровит? Вам нужно новую повязку! Я сейчас… —Не беспокойся, Ниффти, — он остановил её мягко, но твёрдо. —Позже. —Ой, а кто это тут у нас собрался? Тайное общество выпивох? — в бар, развалясь, вошёл Энджел. Он тут же пристроился рядом, облокотившись на стойку. — Присоединяйтесь, девочки! Так, что у нас тут? Виски? Классика. Скучновато. У меня есть идея получше… Аластор просто вздохнул, и его глаз снова дёрнулся. Но упрёк «девочки», адресованный ему с Ниффти на голове, был уже настолько сюрреалистичен, что вызвал не раздражение, а глухое, внутреннее покалывание абсурда. Хаск, не спрашивая, пододвинул Энджелу бокал. Аластор просто вздохнул, и его глаз снова дёрнулся. Но было уже не так раздражающе. Было… привычно. Хаск, не спрашивая, пододвинул Энджелу чистый бокал и налил ему ту же марку виски, но с таким видом, будто делал ему одолжение. —Пей и не вякай, паук. Энджел скорчил гримасу, но выпил. И так они сидели вчетвером: молчаливый бармен, паникующий внутренне, но внешне спокойный демон в красном, болтливый паук и маленькая девушка, болтающая ногами на высоком стуле. Странная компания. Но в этой странности была капля того самого «дома», о котором говорила Чарли. Чарли, наблюдая за этой сценой со второго этажа, из тени коридора, не смогла сдержать улыбки. Она видела, как Аластор отпивает виски, как Ниффти что-то ему щебечет, как Хаск что-то ворчит Энджелу. Это был не идеальный мир. Это был хрупкий, шаткий мир. Но он был. И он держался. Она отвернулась и пошла к себе, решив наконец дать себе передышку. Ей нужно было отдохнуть, собраться с мыслями. Вэгги сейчас была с Лилит и Робертом, а отец… она не знала, где он, и не хотела знать. Она вошла в свою комнату, вздохнула с облегчением и собиралась плюхнуться на кровать, как прямо перед ней, с громким «БАМ!» и вспышкой розовато-золотого света, материализовался… кто-то. Это была Эмили. Но её появление было далеко от ангельского величия. Она вывалилась из портала не плавно, а с глухим шумом, споткнулась о красивый, но неудобный пуфик Чарли, сделала несколько неуклюжих шагов по инерции и врезалась в комод, отчего на него с грохотом упала ваза с искусственными адскими цветами. —Ой! Ой-ой-ой! Простите! — запинаясь и потирая лоб, залепетала она, поправляя сбившуюся причёску. Она выглядела растерянной, взволнованной и абсолютно непохожей на грозного небесного посланника. — Извините за вторжение! Я… я пыталась точно прицелиться, но навигация между мирами — это так сложно, особенно когда торопишься, и… вы Чарли Морнингстар, да? Чарли замерла посреди комнаты, широко раскрыв глаза. Перед ней стояло самое настоящее, живое, несколько помятое ангельское существо. И оно не атаковало. Оно… извинялось. —Я… да, это я, — наконец выдавила она. — А вы… кто? — О, простите, забыла представиться в этой… суматохе! — Эмили сделала глубокий вдох, выпрямилась и попыталась придать своему лицу официальное выражение, что с её взъерошенными волосами и покрасневшим от удара лбом смотрелось трогательно и смешно. — Я Эмили. Серафим. Из Рая. Мне нужно с вами срочно поговорить. О мире. О войне. И… об искуплении. Если, конечно, у вас есть минутка?