Angel or not?

***

      Феликсу снились крепкие руки на бёдрах и звонкие шлепки разгорячённых тел. Даже воздух, казалось, пропах сексом, потом и их смешанными парфюмами. Так страстно и явно, что даже сквозь неясную дрёму стало мокро и невыносимо жарко.       Он резко открыл глаза.       В комнату только начали заглядывать лучи солнечного света. Феликс — улыбнувшись своим сладостно-тягостным видениям — приложил ладони к щекам. Горели.       Эти сны — частые гости — настолько же воодушевляющие, насколько и колющие глаза розовыми осколками.       Предмет влажных грёз и преданных чувств — великолепен, горяч, как сто адовых котлов и, к сожалению, недосягаем.       Хёнджин — его работодатель, отец маленького Аена, у кого Феликс, отдавая всю душу и сердце (а хотелось бы вообще всё), подрабатывал няней — находился под полным запретом.       Если даже постараться отбросить все профессиональные принципы, этику и правила, то одна проблема всё равно оставалась — Хёнджин ничуть им не интересовался.       Справедливости ради, тот оставался безучастным ко всем, замкнув свою жизнь вокруг карьеры и сына. Феликс — бедный студент с неясными перспективами — невыгодная рыбёшка, даже и не надеялся стать исключением.       Что он мог дать такому взрослому, классному и самому ахуенному на свете Хёнджину?       Хуй собачий, да дырку от бублика.       Стараясь отбросить гнетущие и грустные мысли, Феликс откинулся на мягкие пуховые подушки с громким стоном, решив погрузиться в ещё свежие воспоминания.       Да, сны были регулярными, но настолько яркими и осязаемыми — никогда. Хотелось продолжать наслаждаться этими призрачными жадными касаниями и горячими речами.       — Ангелочек, — рельефная рука с красивыми дорожками вен, длинными узловатыми пальцами перекинулась через живот и одним резким движением притянула к себе, — иди обратно, без тебя холодно.       Голос — зациклившего жизнь вокруг карьеры и сына, а прожорливые ручонки вокруг Феликса, абсолютно запретного Хёнджина — заглушало подушкой. Звуки, и так не до конца отчётливые, еле прорывались через громкую орущую в голове панику и ломились сквозь ступор.       Это не сон?!       Стройное, но натренированное тело, не получая реакции или ответа, уже уверенно подминало под себя, наваливаясь сверху. Зашептало у самого уха, влажно касаясь губами хрящика и запуская мурашки:       — Почему ты такой мягкий, когда такой худой? И так сладко пахнешь, — шумный вдох у кромки волос дезориентировал ещё больше. Поцелуй в висок добил совсем, — Спи, фея.       — Хёнджин… — он сам не понимал, что хочет, но заворочался, пытаясь незаметно вывернуться из цепких рук и понять, в чём дело.       Какого хуя он такой тяжелый?       — Веснушка, не крутись, — зубы плотно сомкнулись на плече, — если у меня опять встанет, мы из этой кровати не вылезем до конца года. А нам ещё сегодня перевозить твои вещи.       Феликс послушно замер.       Мысли хаотично бегали в пустой голове, попеременно повторяя «бля», «чё», «какого хуя», «вещи».       Перевозить вещи!???       Какого хуя, куда, бля, перевозить вещи?       Чё?       Получив ещё один предупреждающий, поспешно зализанный укус, Феликс начал дышать и отдался моменту. Под тяжестью возведённой на пьедестал и отполированной до блеска (и стёртых ладоней) мечты — силился вспомнить, как они оказались в этой точке.       24 часа назад       — Нини, золотце, твой папа сегодня немного задержится. У него важная проверка на работе. Но когда мы вернёмся, он обещал быть дома.       Феликс расправлял на пятилетнем Аене бутафорские рожки, приглаживая непослушную шевелюру. Малыш, давно привыкший к частым задержкам отца, даже не нахмурился новостям.       Гиперактивного интересовало только важное и злободневное:       — А когда мы заберём Йеджи? — ребёнок не мог устоять на месте под его руками. Крутился, елозил, постоянно с восторгом оглядываясь на большое зеркало в пол. — Когда? Когда? Когда?       Феликс посмотрел на часы:       — Через полчаса. Не вертись, милый. Ты же не хочешь, чтобы твоя маленькая подружка увидела тебя настолько растрёпанным?       Малыш застыл, смешно растопырив руки и даже маленькие пальчики, позволив няне быстро поправить костюм и тщательно отряхнуть от несуществующей пыли. Феликс, кивнув самому себе, поднялся с колен и встал рядом, удовлетворённо рассматривая их в отражении.       Когда неделю назад Аен за завтраком озвучил желание нарядиться чертёнком, ни у кого это не вызвало удивления. Он и правда в своём возрасте таким и был.       Восторженное требование облачить свою няню в парный костюм почему-то радостно поддержал отец семейства, вызывая замешательство у Феликса.       Какие ж траты.       — Папа! Ты же сам говорил, что он как ангел, — сбивчиво верещал ребёнок, размазывая кашу по тарелке, — А я буду демоном. Защитником! Чтобы Веснушку никто не украл.       Хёнджин, изначально согласившийся с идеей сына, — пререкаться дороже, — продолжал с интересом слушать настойчивые щебетания. Но при упоминании о себе неожиданно спрятал лицо в стакане чая. Широкую улыбку и красные уши утаить не удалось. Помотав головой в разные стороны, словно взвешивая, вовлёкся:       — Конечно, родной. Веснушка — благородное божество, тебе надо быть очень внимательным, — он наклонился через стол, потрепав малыша по макушке, и заговорщически продолжил. — Это ответственное дело. Мы же не хотим, чтобы его кто-то украл?       — Нет! Папа, нет! Он мой! — искренне возмущенный Аен, раздувал пухлые щеки, его глаза бегали между Феликсом и Хёнджином, — Ликси! Скажи, что ты никуда не уйдёшь!       — Нини, — смеялся он в ответ, — конечно, кому я ещё нужен?       — Папе! — с детской непосредственностью и искренне блестящими глазами продолжил ребёнок, — Дядя Джисон говорит, что если он будет таким растяпой, то тебя уведут! Но папа говорит, что он бы тебя…       Сбивчивый монолог прервал задыхающийся кашлем, краснющий Хёнджин, молниеносно прижавший ладонь ко рту малыша.       — Сынок!       Аен, злобно нахмуренный, но не сдающийся, продолжал что-то неразборчиво мычать в руку.       — Веснушка, — Хёнджин хрипел, старательно оправдываясь, — Мы с господином Ханом как-то обсуждали, как сложно найти ответственного и хорошего сотрудника, и что ты давно уже часть нашей семьи, и…       — Господин Хван, — передавая стакан чистой воды своему работодателю, спокойно остановил Феликс, — Не беспокойтесь, я прекрасно знаю, какое у Нини воображение.       Феликс на самом деле сходу мог назвать как минимум три случая активно работающей фантазии ребёнка. В этом возрасте иллюзии искусно перемежались с фактами и возводились в максимальный абсурд.       Во-первых, все эти «фея», «ангел», «веснушка», да даже «Ликси». Его подопечный упрямо доказывал, что придумал их не сам, а его драгоценный отец. Тот, конечно, хоть и обладал душой творца, но уж точно не занимался такой ерундой, как сочинение эпитетов для приходящей няни сына.       Нет, бесспорно приятно обсасывать эту теорию перед сном в разнообразных сценариях «а что, если», но чтоб почём зря не расстраиваться, себя он старался держать близко к земле. И никогда не допускал долгих мечтаний.       Во-вторых, Феликс до сих пор помнил, как Аен на голубом глазу и радостно качая пухлыми ножками, последовательно сливал бабушку. Что та, мол, вечно жалуется деду на непутёвого, ноющего от внеплановой молодой любви Хёнджина.       Эта новость — болезненная и жгучая, сначала выбила его из себя. Но заботливая память услужливо подсказала, что малыш, ради одному себе понятной выгоды, иногда пиздел безбожно.       Как, например, после укуса пчелы, раздутый, словно щенок шарпея, но довольный Аен — убеждал всех в саду о «вечной молодости и свежем тоне лица благодаря живительной силе ярости умирающей пчелы».       Влетело тогда всем, и бабушке, решившей показать внуку плантацию пчёл, и Хёнджину, который при виде ребёнка смеялся до слёз — от Феликса.       Он в свою очередь пережил сложный разговор с воспитателем. И архисложный разговор со своим подшефным с твёрдым запретом подстрекательства других детей на поиски «живительной силы».       И наконец, в-третьих: Аен на общем ужине вещал отцу о парне Феликса, который заходил к ним днём.       Душетрепещущая исповедь велась заупокойным голосом и с огромным осуждением в глазах.       Для антуража не хватало только играющего церковного органа на фоне.       Хёнджин (как и Аен) смотрел исподлобья: немного зло, немного обиженно. Наверняка переживая, что сын подвергся потенциальной опасности с незнакомцами на территории.       Феликс тогда поседел и постарел на сто лет вперёд. Упрямо настаивая, что это всего лишь одногруппник, заехавший забрать материалы для семинара. И что встречались они не дома, а на улице за воротами.       Совсем рьяно пояснял, что никакой он ему не возлюбленный, а так, просто дальний знакомый, даже не друг. Вдалбливая каждое слово в темечко и отцу, и сыну.       Хёнджина ответ успокоил, — святой дух, видимо, был на стороне Феликса, — казалось, даже обрадовал. Оно и ясно. Safety first, и не нужно рядом с Аеном, пусть даже и на минутку, держать посторонних.       Поэтому, слушая про «дядю Джисона», Феликс не тешил себя никакими надеждами.       Он и так по уши погряз в этой семье. Вера фантазёру сулила слишком болезненное падение.       Аен — чудесный, бесхитростный, весёлый, не по годам умный малыш. Хёнджин — строгий со всеми вокруг, но нежный и чуткий родитель.       И как он мог не влюбиться?       Феликс знал, что привязываться не стоило, и рано или поздно у них появится прекрасная жена и мама (или муж и второй отец, не осуждал — завидовал и заранее грустил), но ничего поделать со своим отчаянно тоскующим и верным сердцем не мог.       Наблюдая в зеркало за собой и вертлявым Аеном, он постепенно выходил из многослойных чертогов разума.       Хёнджин реально постарался и организовал им поразительно точные парные костюмы — сочетание вышло отменным.       Малыш сиял в своём эффектно-чёрном комплекте: с красными рожками на голове; стоящим на проволоке хвостиком с пушистой кисточкой; и красивыми ониксовыми крыльями, искусно выполненными из перьев. Взъерошенные волосы, лисьи глаза и лукавая улыбка на детских щеках только усиливали эффект.       Ослепительно белый костюм Феликса — почти что целомудренный: зауженные брюки, укороченный пиджак. Но внезапно полупрозрачная блузка, открывающая кокетливо поблескивающие украшения на сосках, делала его ангельский образ по-шлюшьи порочным. Огромные плотные крылья на каркасе и нимб, как ни странно, градус огня не снижали.       Он поначалу подумывал снять штанги. Но поздно.       Любознательный и не в меру прыткий ребёнок уже успел их не только спалить, но и, сбежав с телефоном, — упоённо и задушевно, будто бы ему за это платили, — наябедничать.       «Папа, а у Веснушки на сисях серёжки! Я хочу такие же, когда вырасту. Папа! Почему ты кашляешь? Ты что, заболел?»       Откровенно говоря, Феликс корил себя — целый год успешно прятал всё звенящее великолепие за безразмерными футболками, и так нелепо проебался.       Он, конечно, перехватив телефон, тысячу раз извинился: и за прерванный обед; и за сбежавшего стукача; и за соски. Клятвенно пообещав, что отговорит Аена от проколов, протягивая мизинчик незримому слушателю.       Хёнджин — примерный отец, понимающий работодатель и ёбанное совершенство — заверил, что всё в порядке.       Правда позже перезвонил и попросил точно дождаться с работы. Как будто когда-то он не?       Хуёвые знаки Феликс считывал на раз.       Боялся представить, насколько встрял, и надеялся, что предстоит разговор об ответственности и благонравии, а не увольнении.       Маленькая оторва, висящая на нём как на дереве, успокоиться не помогала. Феликс обожал этого ребёнка, но иногда — да, хотелось прибить.       — Ликси, — Аен нетерпеливо дёргал за руку, тряся своим маленьким тельцем будто в шейкере, — Пойдём, пойдём, пойдём! Уже пора, полчаса прошло.       Феликс последний раз глянул на их отражение, откровенно пожалев, что научил разбираться во времени. Устало вздохнул — так хотелось защекотать бесовитого до икоты, но увы — и поспешил в особняк через дорогу, забирать бесценную подругу.       С двумя гиперактивными детьми пришлось повозиться. Хотя их коттеджный посёлок небольшой и относительно компактный, но расстояния между некоторыми домами просто огромные.       До чего ж всё-таки бывают богатыми люди!       Аен всё время крепко держал ручки Йеджи в своих. Они не прекращая переговаривались и шушукались. Вместе — выглядели умилительно. Галерея пополнилась сотней фотографий маленьких влюблённых. Не хотелось думать, что это его первый и последний Хэллоуин с ними.       Домой они вернулись только после восьми часов, с тщательно вырезанной и очищенной тыквой, полной кучей конфет наперевес.       — Папа, папа! — Аен тут же рванул вглубь дома, безошибочно находя отца, — Мы с ангелом и Йеджи так отлично провели время. Она оделась ведьмочкой. Мне все говорили, что я красавчик, как ты. А ещё, некоторые тёти пытались совать Ликси какие-то бумажки, но я не разрешал! Забирал сам. Всё как ты учил! А ещё на прощание Йеджи поцеловала меня в щёчку, а я её. А Веснушка дразнил нас!       Феликс из прихожей слышал тараторящего, перескакивающего с темы на тему малыша, и мысленно от души проматерился. Не хватало только, чтобы Хёнджин реально поверил, что он дразнил их ребёнка.       Ну и, знакомства с «тётями» (которых не было!) тоже страсть как не в масть.       Быстро скинув обувь, Феликс просеменил на кухню: одной рукой пытаясь среди предвестников кариеса откопать неудачные попытки флирта; второй поправляя настопиздевший до оскомины нимб.       Ещё и жопа чесалась.       Он рассеянно покачивал тяжёлыми крыльями — до чего ж давили на плечи — но встретив глаза Хёнджина, прозрел.       Оказывается, он доселе и не знал значения слов «тяжёлый» и «давили». Такой взгляд бы, да в палату мер и весов.       — Нини, малыш, собирайся, сегодня ночуешь у бабушки с дедушкой, — Хёнджин поглаживал сына по спине, но не прекращал смотреть на Феликса. — Они скоро за тобой приедут.       Аен радостно завозился в руках, слез с колен и, восторженно попискивая, убежал собираться. Старших родственников он обожал, те баловали его и поддакивали на все хотелки.       Он почти достиг выхода из комнаты, по пути сшибая крыльями все углы, но резко обернулся.       Счастливое выражение лица не предрекало ничего хорошего:       — Папа, попроси Ликси показать сиси!       Где-то в десяти километрах от дома насмешливо свиристели стрекозы и хохотали гиены.       — Может, он тебе даже разрешит потрогать. Мне не разрешил, — Аен завершил недовольно, и, усиленно топая, неуклюже скрылся за углом.       Этот ребёнок!       Феликс, возможно, покраснел до кончиков волос. С одной стороны — ужасно стыдно, с другой — желание «показать сиси» казалось слишком заманчивым. Интересно, а если он покажет Хёнджину пирсинг в уздечке, там тоже можно «разрешить потрогать»?       — Феликс, — голос Хёнджина не терпел возражений, — Иди в кабинет, я провожу Нини до машины и приду.       Этот взгляд — вызывающий мурашки и трепет — Феликс чувствовал даже потупив глаза в пол.       Не Веснушка? Не фея? Не Ликси?       Хёнджин за год совместной работы лишь пару раз называл его полным именем, и то на первых неделях. А уж такой властный и приказной тон не использовал в его сторону вообще никогда. Всегда такой мягкий, мурчащий…       Дело — дрянь.       Аен, вернувшийся на кухню с рюкзачком, снизил градус напряжения в воздухе. Заглянул Феликсу, продолжающему рассматривать стыки на полу, в глаза и поманил маленькой ладошкой вниз.       Боже, как он любил эту крошку!       — Хороших тебе выходных, Веснушка. — Малыш поцеловал его в обе щёки, дождавшись, пока няня присядет на корточки, — Встретимся в понедельник! Обещаю не лезть к пчёлам.       Феликс ощутил комок в горле.       Он так привязался к этому мальчику, что ужасно боялся потерять работу из-за пары оплошностей. Собравшись с силами — нежно улыбнулся дитю, и напоследок потрепал по голове, после чего уверенным шагом двинулся дожидаться своей участи. Готовый бороться до победного.       Хёнджин вернулся быстро.       Вступил в свои владения, небрежными движениями разминая шею, одной рукой оттягивал узел галстука. Воздуха вновь не хватало.       Феликс от волнения кусал губы и нервно дёргал плечами, внезапно осознавая, что ни крылья, ни нимб он так и не снял. Зато на нервах распахнул пиджак, обнажая прозрачную блузу.       Они уставились друг на друга.       Молчание затягивалось, становясь невыносимым.        — Чёрт, Веснушка. Бог свидетель, я держался как мог, — Хёнджин, не выдержав, тяжко вздохнул и провёл рукой по лицу, обнажив усталое и смирившееся выражение. — Я не знаю с чего начать.       Феликс ликовал внутри.       Веснушка! Веснушка — уже отличное начало.       — Мне казалось, я нашёл ангела–хранителя для сына, но по горло увяз сам, — он опирался бёдрами о стол, заняв позицию чётко напротив. Его взгляд скользил по телу Феликса, не поднимаясь к глазам.       Хотелось прикрыться и обнажиться одновременно.       — Я собирался провести воспитательную беседу. Планировал поговорить с тобой о влиянии на Аена. Даже готовился в машине, — голос звучал разбито и обречённо, — а потом ты заходишь, — махнул рукой на наряд, — в этом. И всё, о чём я могу думать, как раскладываю тебя на каждой поверхности в доме.       Хёнджин наконец-то поднял глаза.       Голод, глубинный инстинктивный голод и всепоглощающая тоска горели на дне зрачков.       — Я так привязался к тебе. Даже в мыслях называю Аена нашим сыном, — он горько усмехнулся, — Знаю, я жалкий. Ничего не говори. Послушай. Я люблю тебя. Но если ты захочешь уйти, я пойму. Ты такой светлый и юный, я не хочу пятнать тебя своими тёмными мыслями, давить статусом, ты ничем мне не обязан. И отвечать на мои чувства тоже.       Феликс пытался переработать всю информацию в ускоренном режиме и метался между «ахуеть» и «АХУЕТЬ»; сознание отказывалось сотрудничать.       Он глупо и часто моргал, пристально глядя на Хёнджина. Тот воспринял это по-своему:       — Прости, что напугал тебя, — увлечённо продолжал смотреть, будто не мог остановиться, — Ты можешь идти, я найду, как объяснить Нини. Не переживай о будущем, переведу полный расчёт и премию, дам лучшие рекомендации. Ещё раз прости меня, но я не мог это больше держать в себе.       Феликс — наконец-то собравший слова в смысл — отморозился и вскочил:       — Дави на меня!              — Что?              Он сделал уверенный шаг к растерянному Хёнджину, сокращая и без того маленькое расстояние.              — Запятнай меня.              Ещё один.              — Воспитай меня.              Приблизившись вплотную, не удержался, схватил за галстук, и аккуратно потянул на себя не сопротивляющегося Хёнджина и прошептал губы в губы:              — Разложи на каждой поверхности.              Не дожидаясь ответа — вонзился в желанный, блядский рот. Не нежничая, с первой секунды старался высосать душу. Хищный, растерянный, яростный, неожиданно получивший всё.              Феликс вложил в этот поцелуй столько накопленной тоски, что благие части его рушились, сгорая в страсти и вседозволенности.              Руки, проворные и настырные, уже вовсю расстёгивали брендовую рубашку, вырывая пуговицы с корнем, требовали гладкой кожи. С нажимом пересчитывали рёбра, щупали, щипали, мяли плоть.              Хёнджин вцепился руками в стол, не успевая за напором. Феликс уверенными движениями расстегнул ремень и настойчиво, не глядя, искал молнию собачки, не отрываясь от влажных, развязных чмоков.              Если надо, штаны он тоже порвёт.              — Веснушка… — Хёнджин задыхался в поцелуях, — Феликс!              Он нехотя оторвался и постарался сфокусировать зрение, в глазах напротив зрачки полностью перекрыли радужку.       Хёнджин собрался:               — Я хочу сразу обозначить свои намерения.              Феликс угукнул в ответ и присосался к шее, руками нетерпеливо пытаясь залезть в трусы, через пояс брюк, наплевав на бесящую молнию.              Ого, вот это размер.              — Феликс… — Хёнджин встряхнул его за плечи, заставив смотреть в глаза, — Ангелочек, послушай меня, я хочу тебя всего и с тобой всего. Не только тело. Ты слышишь меня?              «Ангелочек» во плоти рассмеялся и перетянул руки Хёнджина к себе на зад. Тот сначала ласково, будто на пробу сжал ягодицы, но быстро вошел во вкус, притянув к себе до упора. Правда смотреть продолжал ожидающе.              Большие чувственные губы поблескивали слюной, соблазняя сорваться, не давая прямого ответа.              «Ну хорошо же сосёмся, душевно. Поболтать всегда успеем», — мысленно рассудил Феликс, с головой ныряя в порок.              Он не целовал, а пожирал — настырный, умелый и ненасытный — по очереди засасывал то верхнюю, то нижнюю, иногда и обе. Кусался ожесточённо, пытаясь поглотить целиком. Активно работал языком, жадно вылизывал рот, вызывая стоны из тела напротив.              Феликс оторвался на секунду — глотнуть воздуха; дышал загнанно и с восхищением пялил на Хёнджина.              Взгляд не знал за что зацепиться и не прекращая бегал: с аристократичного лица с крупным ровным носом на голую вздымающуюся грудь, на висевший между полами распахнутой рубашки галстук, на косые мышцы пресса, уходящие под пояс до сих пор не расстегнутых штанов.              Непорядок.              Хёнджин смотрел в ответ не отрываясь, абсолютно заворожённый и снесённый напором, послушно продолжая сжимать упругие полушария. Он только открыл рот, видимо, желая ещё раз подсветить намерения, как Феликс, не церемонясь, за шею потянул к своей груди.       Хёнджин сквозь блузу припал к соску, и, увлечённо посасывая чувствительную плоть, играл со штангой. Хватка рук на заднице усилилась. Войдя в азарт, с особой тщательностью чередовал губы, зубы, язык: то оставляя лёгкие, невесомые поцелуи, то одичало вгрызаясь, как в долгожданно пойманную добычу, то будто извиняясь, зализывал следы несдержанности. Скулил от наслаждения.       Феликс, запустив руки в шелковистые волосы, гортанно стонал, прижимаясь ближе, и вовсю наслаждался жизнью. Но почувствовав ещё более требовательный укус, выпалил на выдохе:              — Я тоже хочу с тобой всего. И тебя всего.              — Правда? — Хёнджин отцепился от «сись» и засиял блаженной улыбкой.              — Конечно. Я тоже в тебя давно влюблён, — он рассмеялся нежно, на мгновение растаяв от такого детского и искреннего вопроса. — И теперь ты от меня не избавишься.              Феликс коротко чмокнул кончик носа, закрепляя договор.              Член, сдавливаемый двумя слоями плотной ткани, все эти сюсюканья не ценил.              Шаловливая рука, погладив щёку, поползла ниже по телу, алчно ощупывая твёрдые мышцы, и через миг уже уверенно стаскивала штаны.               Порочная улыбка растягивала губы:              — Давай, помоги мне, я не могу уже больше.              Хёнджин, казалось, словил дисконнект и совсем завис от перепадов настроения и температур, не поспевая за сценарием:              — Ангелочек, — он забавно склонил голову, не пытаясь поднять жопу со стола. Феликс забросил все попытки снять одежду и надулся. — Если бы я раньше знал, что ты такой похотливый.              — Я не похотливый!              Хёнджин скептически посмотрел на него в ответ. Рука сначала показала на своё полуголое тело, а после на полностью одетого Феликса, заставив закатить глаза.              Ладно, похотливый.              Да, он выглядел как ангел, да, он чуткий и нежный. Местами феминный, местами эмоциональный, воспринимающий всё близко к сердцу.       А местами всё ещё чесалась жопа!       Но он никогда нигде не заявлял о своей святости и непорочности. Одно к другому намертво не привязывалось.              Он и мечтать не мог сегодня утром, что вечер закончится так.              Кстати, а как так?              — Ты трахать меня будешь или нет?              Должно было выйти угрожающе, но с нимбом на голове и во всей этой святой атрибутике наверняка получилось больше комично.              Хёнджин на прямой вопрос подорвался ретивым щеночком и притянул обратно в свои объятия, сминая крылья с громким хрустом:              — Конечно буду! Я просто удивлён, — он начал покрывать лицо Феликса беспорядочными мокрыми поцелуями, — Ты же моя фея, моя Веснушка, мой ангел.              — Люцифер тоже ангел, — Феликс осуждающе цокнул, но резко дёрнулся, — погоди, ты что, серьёзно меня лизнул?              — Прости, прости, сокровище. Я так счастлив, — тот в подтверждении своих слов, как маленький телёнок, размашисто обслюнявил щёку ещё раз и стиснул в руках крепче.              Окончательно круша блудливую и сладострастную атмосферу.              Феликс прищурился.              Возможно, Аен ни разу не спиздел, и все эти детские, милые прозвища реально придумал не он, а Хёнджин.              Какая ласковая дурёха.              Правда такими темпами сегодня его скорее залижут, чем трахнут. Пора расчехлять порочную природу на полную. (Прокол в уздечке благоразумно сохранил, как последний аргумент).              — Дай мне полчаса, а потом можешь растянуть меня в душе.              Глаза напротив загорелись интересом, руки вновь спустились к упругой заднице:              — Ангелочек, а ты наденешь потом крылья и нимб?              Феликс вызывающе поднял брови и закусил губу:              — Только если я буду сверху.              — О другом я и не мог мечтать.              Сейчас              События прошедших суток полностью встали на свои места.              Он медленно считал в уме под размеренное дыхание.              Раз — валявшиеся на полу разодранные крылья.              Два — нахальные перья, раскиданные по огромной хозяйской кровати.              Три — навалившийся сверху голый Хёнджин.              Четыре — голый, но в нимбе, он сам!              Всё вокруг только подтверждало нахлынувшие воспоминания.              Он позже подумает, у кого занял смелости, творя все те невообразимые непотребства ночью и дразня воркующего Хёнджина до беспамятства.              Разум услужливо подсказывал: первые разы они, конечно, занимались любовью и много тискались, но в последние — его точно отодрали как суку, по ощущениям вырвав пару тройку волос и бодренько так придушив.              И вроде он сам напросился, разбрасываясь аргументами в лицо, а может, дело было в Хёнджине с неожиданным кинком на падших ангелов.              Неважно.              Оберегаемый крепкими руками и впечатанный в матрас скульптурным телом, — тщась вспомнить, в какой из умопомрачительных, выбивающих дух моментов, он согласился переехать, — Феликс не заметил, как снова провалился в сладкий, наполненный счастьем оживший сон.