Безжалостный титан. Титаны Северного побережья №5

Она здесь, стоит у огромных, от пола до потолка, окон, выходящих на ухоженные сады, в беспроводных наушниках, одетая в свои обычные доспехи – кремовый костюм от «Шанель», светлые волосы собраны в идеальный пучок, который свидетельствует о состоятельности и патологической нетерпимости к недостаткам. К хуям мою жизнь. Мало того, что я не могу найти свой паспорт, так теперь мне еще приходится находиться в одной комнате с матерью. Но мой рейс в Австрию через четыре часа, и я не собираюсь пропускать свадьбу Алексея и Илая. Хотя, избежать встречи с Виктором было бы приятным дополнением. Он был невыносим с тех пор, как обручился с тренером Харпером. Вот только я никуда не поеду, если не найду свой сраный паспорт. Я уже обыскал свою комнату, библиотеку, все сейфы, к которым у меня есть комбинации, все мыслимые тайники в этом мавзолее, который служит нам семейным домом. И ничего. Я выдвигаю ящик за ящиком, каждый из которых захлопываю сильнее предыдущего. После пятого я хлопаю по гранитной столешнице с такой силой, что хрустальная ваза с фруктами дребезжит. – Где он? – Дай мне секунду. – Моя мать прижимает палец к наушнику и сердито смотрит на меня, потому что Корделию Уолш нельзя отвлекать. Она занимается рейдерскими захватами, заседаниями совета директоров и общественными мероприятиями, которые одновременно являются возможностями для бизнеса. Материнская забота? Это не в ее репертуаре. Никогда ее не проявляла. Единственная причина, по которой я существую, это то, что мой отец убедил ее, что им нужен наследник, чтобы унаследовать бизнес. Иногда я задаюсь вопросом, помнит ли она вообще, что родила меня, или же просто забыла обо всех неприятностях, которые ей пришлось пережить. Ее карие глаза, того же оттенка, что и у меня, скользят по мне, как по квартальному отчету, который не оправдал ожиданий, и останавливаются на моих носках: черных, но с изображением фака неоново-зеленого цвета. В конце концов, она это заметит. Когда потрудится посмотреть, в каком я состоянии. – Тебе обязательно поднимать такой шум? – У меня пропал паспорт, а мне нужно выезжать в аэропорт Кеннеди через полчаса. Она подходит и закрывает ящик, который я только что открыл. Ее ноготь с маникюром постукивает по дереву — особый звук, означающий, что она уже выиграла. – Ты не поедешь в Австрию. Мышцы моей шеи напрягаются, когда я смотрю на нее. – Повтори? – Ты меня слышал. Отмени все свои приготовления. Ты не поедешь на эту... свадьбу. Мои коренные зубы скрипят так сильно, что могут треснуть. – Попробуй еще раз. Она смеется, коротко и отчетливо, как будто сворачивает кому-то шею в знак препинания. – Не будь наивным. Такие отношения не имеют смысла. Они не продвигают наши интересы, не укрепляют наше положение и, конечно же, не готовят тебя к ответственности, которая тебя ожидает. – Они - семья. – Мой голос становится тише, когда я выпрямляюсь в полный рост. Она повторяет мою позу. – Ты Уолш. У тебя тридцать миллиардов долларов, шесть континентов и наследство, которое переживет тебя. Семья... – Куда важнее этого дерьма, – встреваю я. Громче, чем намеревался, но ненамного. – Хотя тебе этого никогда не понять. Пощечина попадает именно туда, куда и всегда. По левой щеке, чуть ниже кости. Боль была мгновенной и острой, но я не дрогнул. Двадцать два года равнодушия этой женщины сделали меня невосприимчивым к ее жестокости. – Не смей так со мной разговаривать. – Ее голос убийственно спокоен, а интонации такие, что заставляют руководителей младшего звена обделываться в залах заседаний. – И ради чего они тебя позвали? Ради твоих вечеринок? Или чтобы воспользоваться нашим частным самолетом и слетать в Майами? У меня дергается мышца возле глаза. Сведение самых глубоких связей, которые у меня когда-либо были, к простым стратегическим неудачам заставляет мои руки сжиматься в кулаки. Но сквозь этот гнев пронизывает что-то еще, что-то опасно похожее на прежнее отчаяние, которое я испытывал в детстве, выпрашивая у родителей хоть каплю внимания. Но я уже не тот ребенок. – И еще, сегодня вечером у тебя свидание с Вероникой. Постарайся помнить, что внешность имеет значение, даже если искренняя привязанность выходит за рамки твоих нынешних возможностей. – Забавно, я собирался сказать то же самое о материнском инстинкте. – Перестань так себя вести. Тебе это не идет. – Она снова включает наушники и выходит из кухни. Вероника Каллахан. Последнее дополнение к стратегии моих родителей по контролю за моей жизнью. Часть меня надеялась, что это один из аспектов, который останется моим... пока девять месяцев назад мой отец и Патрик Каллахан не заговорили о слиянии бизнеса. Надеюсь, это дерьмо скоро закончится. Каллаханы затягивают с окончательным согласованием условий, выдвигают требования, пересматривают условия. Мой отец теряет терпение, а это значит, что давление на меня, требующее, чтобы Вероника была счастлива, усиливается. Не то чтобы мне не нравилось проводить с ней время. Она классно трахается и, вероятно, такая же безжалостная, как и я. И она капитан чирлидерш Титанов. Мы действительно идеальная пара. Но я ее не выбирал. Может, именно поэтому мне так понравились губы Райана. Я отгоняю эту мысль, отказываясь думать о том, что произошло в Майами. Мои шаги эхом разносятся по облицованному мрамором коридору, когда я выхожу из кухни в восточное крыло дома, сменяя одно поле битвы другим. Кабинет моего отца. Дверь закрыта, но я не стучу. Уолшы не стучат в собственном доме. Он сидит за своим массивным письменным столом красного дерева, и выглядит так, словно сам был вырезан из того же дорогого дерева. В свои пятьдесят три Грэм Уолш по-прежнему выглядит внушительно — широкие плечи едва скрываются под сшитой на заказ рубашкой, в темных волосах, идеально уложенных, несмотря на поздний час, пробивается седина. А сам офис мог бы служить командным пунктом с мониторами, отображающими цены на акции, международные новостные ленты и информацию о деятельности «Walsh International Holdings» на шести континентах в режиме реального времени. – Коннор. – Он не отрывает взгляда от документов, разложенных на его столе. – Так я и думал, что рано или поздно ты окажешься здесь. – Где мой паспорт? – В моем сейфе. – Он, наконец, поднимает взгляд, в его глазах совершенно нет теплоты. – Где оно и останется. А теперь сядь. – Я постою. – Я не спрашивал. – Его челюсть сжимается, когда я продолжаю стоять. – Ладно. Давай обсудим твое будущее. – Мое будущее связано с тем, что через три часа сорок три минуты я буду в самолете, вылетающем в Австрию. Он откидывается на спинку кожаного офисного кресла, переплетая пальцы. – Твое будущее связано с тренировочным лагерем «Washington Capitals». Пятнадцатого сентября. Мое сердце внезапно забилось быстрее. Две недели назад Зак ушел из «Оттавы». Когда мы встретились после его возвращения, он выглядел довольным. Не разочарованным или сожалеющим, а испытывающим облегчение. И с того вечера я начал сомневаться, действительно ли хоккей был моей мечтой, или это был просто единственный путь, который мой отец мне позволил. Но теперь, похоже, у меня снова отнимают право выбора. – Мне остался год. Один год, чтобы получить степень, чтобы… – Для чего? Продолжать тратить время на своих друзей? – Он встает и обходит стол, пока не оказывается напротив меня. – Ты выиграл свой чемпионат. Доказал свое лидерство. Тебе больше нечего доказывать. Я медленно выдыхаю, затем улыбаюсь. Ровно настолько, чтобы вывести его из себя. – Нет никакой гарантии, как долго продлится моя карьера. Ты не можешь предсказать травмы. И в конечном итоге, по твоему плану, я должен буду возглавить «Walsh International Holdings», верно? Его губы сжимаются в тонкую линию, поза становится напряженной. – К чему ты клонишь? – Думаешь, совету директоров понравится человек, бросивший колледж, но при этом управляющий их империей? Это просто вопиет о превосходстве. Его верхняя губа приподнимается в мимолетной усмешке. Попался. Но потом он улыбается, и каждый волосок у меня на шее встает дыбом. – Ты верно подметил. Оставайся в Крествуде, получай ученую степень. Но есть еще одно важное дело. Кроме того, в выходные в честь Дня Труда ты женишься на Веронике. Этот брак скрепит союз, который даст нам контрольный пакет акций спортивных СМИ Северной Америки. У меня перехватывает дыхание. Брак. Не помолвка, не возможность в будущем. А свадьба. И через три с половиной недели. Я хмурю брови и сужаю глаза. – Только через мой гребаный труп. – Это можно устроить. Уверен, Патрик Каллахан не будет выглядеть бессердечным засранцем в глазах общественности. Мой отец только что... Конечно же, он мне угрожал. – Теперь угрожаешь убийством? Это будет хорошо освещено в «Таймс». И я не являюсь вашим пунктом о слиянии. – Ты будешь делать то, что тебе говорят. Решительность в его голосе, полное отсутствие каких-либо соображений о том, чего я могу хотеть, забивают последний гвоздь в крышку гроба той самостоятельности, которая, как мне казалось, у меня еще оставалась. Двадцать два года он ухаживал за мной, делал из меня идеального наследника, и вот к чему все это вело. Не к моему успеху, не к моему счастью, а к его империи. Должен быть способ победить его. Но пока я буду играть по его правилам. Итак, я медленно улыбаюсь и смотрю прямо на него. – Ладно. Я женюсь на ней. Его брови слегка приподнимаются – первый признак удивления, который я вижу у него за весь вечер. – Вот так просто? – Вот так просто. – Я делаю паузу, давая ему понять, что он победил. – Теперь я могу получить свой паспорт? – Ответ по-прежнему отрицательный. Ты нужен здесь. – Он обходит стол, садится на свой стул и снова сосредотачивается на своих документах. Я ухожу, не сказав ни слова, дверь со щелчком закрывается за мной. Я не хлопаю ею, не ухожу драматично. Только старая, знакомая боль в груди. Та, что поселяется у меня всякий раз, когда я вспоминаю, что я не более чем фигура на их доске, ожидающая, когда ее передвинут. Направляясь в свою спальню, я бросаю взгляд на бескрайние просторы. Вид, который когда-то олицетворял свободу, теперь просто демонстрирует ухоженную территорию моей позолоченной клетки. Но лед в моей груди уже кристаллизуется во что-то более острое. Три с половиной недели до того, как они захотят, чтобы я встал у алтаря и пообещал свою жизнь тому, кого я не выбирал. И все это ради коммерческой сделки. Пришло время перевернуть гребаную доску. Стать игроком, а не фигурой.