Безжалостный титан. Титаны Северного побережья №5

Голос Джоан Джетт раздается в моих наушниках, когда я заворачиваю за угол к дому тренера Харпера. Сегодня утром я пробежал семь миль вместо пяти. Пот остывает на моей коже, ноги горят от приятной боли, а «Я люблю рок-н-ролл» заглушает все остальное. Мама часто пела эту песню, когда мы ездили на матчи. Окна опущены, и мы оба выкрикиваем текст песни. Теперь остались только я и тротуар. У меня сжимается грудь, но не так, как раньше. Не из-за того, что я не могу дышать. Сейчас я должен был бы быть в Эри, помогать Ларри чинить забор, который разваливался с весны. Но тренер Ниеминен хотел, чтобы я приехал в Роузвуд-Бей пораньше для дополнительной тренировки. Я не мог отказать, особенно когда половина команды, включая Зака Найта, считает, что я здесь чужой. Этот год должен быть лучше. Я достаю наушники у входа в трехэтажное здание. Тишина становится невыносимой, и мои плечи напрягаются. Каждый звук звучит слишком громко, слишком близко. Машины. Шаги. Мое собственное дыхание. Мои руки дрожат, когда я роюсь в кармане в поисках ключа. Я толкаю тяжелую стеклянную дверь, затем поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, потому что лифт – это коробка без выходов. Я даже рад, что тренер Харпер попросил меня присмотреть за его кошкой, пока они с Новотны будут в Австрии. Никогда не был в подобном месте. Если честно, вообще нигде не был. Только в Эри и Нью-Йорке. Открыв дверь квартиры, я вхожу внутрь и запираю ее за собой. Всегда запираю. Затем проверяю углы и комнаты, чтобы убедиться, что здесь никого нет. Я здесь уже неделю и до сих пор делаю проверку каждый раз. Безопасно. Ты в безопасности. Мышка развалилась на диване, ее разноцветные глаза — один голубой, другой зеленый — смотрят на меня так, словно я провалил какой-то тест. Она впивается когтями в моего старого плюшевого мишку, которого мама выиграла на окружной ярмарке, когда мне было семь. Мое тело напрягается, в горле образуется гигантский комок. Мышка, должно быть, снова вытащила его из моей хоккейной сумки. – Эй, только не порви. – Мой голос срывается на последнем слове. Она мяукает, когда я подхожу и осторожно беру медвежонка, мои пальцы дрожат от прикосновения к спутанному меху, который стал гладким там, где я касался его каждую ночь. Иногда я все еще чувствую запах маминого ванильного лосьона для тела. А может, я просто жалок. Мышка кричит громче, требовательно. – Да, да. Я знаю. – Аккуратно положив медвежонка на кофейный столик вместе с телефоном и наушниками, я беру кошку на руки. Ее тепло у меня на груди каким-то образом помогает. – Давай-ка покормим тебя, маленький монстр. Все разложено на кухонном столе. Новотны оставил четыре страницы инструкций. Четыре. Включая угрозы о том, что он сделает, если с его кошкой что-нибудь случится. Тренер Харпер буквально вытащил моего товарища по команде за шиворот, когда увидел эту часть. Никогда не видел, чтобы Новотны так быстро затыкался. Его лицо стало красным. Клянусь, он даже застонал. Поставив Мышку на пол, я беру миски с коврика возле холодильника, затем открываю небольшую банку и кладу в одну из мисок влажный корм. В другую кладу сухой корм. Мышка вьется вокруг моих ног, когда я возвращаюсь к коврику и ставлю миски на стол. Пока она ест, я готовлю протеиновый коктейль. Ванильная пудра, банан, миндальное молоко. Ничего особенного, простой завтрак. Пока блендер смешивает ингредиенты, я съедаю второй банан. Когда все готово, я наливаю густой коктейль в стакан и выпиваю половину, чтобы холод помог успокоить мой желудок. Я тяну время. Следующая часть этой утренней рутины самая тяжелая. У меня мурашки по коже, сердце бьется быстрее. Прошло четыре года, а это все еще вызов. Даже здесь. Когда я один. Я считаю в обратном порядке от десяти, потом еще раз, потом еще раз. Вдох через нос, выдох через рот. Держи себя в руках, Рей. Ты в безопасности. Здесь больше никого нет. Я повторяю то, чему научил меня мой психотерапевт, ставлю стакан на стойку и иду в ванную, быстро останавливаясь, чтобы снять обувь рядом с диваном. Я стою в прихожей и осматриваю комнату, затем заглядываю за дверь, затем заглядываю в маленький шкаф. Дважды. Затем еще раз, чтобы убедиться. Там ничего нет. Я раздеваюсь, стоя спиной к зеркалу. Отказываюсь смотреть на шрамы, покрывающие мою левую ногу. Толстые веревки и блестящие участки кожи в тех местах, где они были сделаны. Узкие складки вокруг колена и икры. Татуировка, на которую я потратил много своих сбережений в выпускном классе средней школы, пытаясь скрыть то, что сделали металл и стекло. Не помогло. Только стало менее заметно. Никому не нужен тот, кто выглядит как мозаика из кожи. Не девушкам, на которых я начал обращать внимание в средней школе. Не парням, в которых я влюбился позже. А после приюта… Мои глаза горят, когда я тянусь к ручке и включаю воду. После того случая я терпеть не могу, когда ко мне прикасаются, как бы сильно мне этого ни хотелось. Я захожу в душевую кабину, но где-то в квартире раздается звук захлопывающейся двери. Каждый мускул напрягается, сердце колотится так сильно, что становится больно. Здесь кто-то есть. В квартире кто-то есть. Я хватаю свои штаны, руки так трясутся, что я с трудом их надеваю. Ванная – ловушка. Окон нет. Выхода тоже. Мне нечем защититься. А мой телефон лежит снаружи на кофейном столике. Дерьмо. Не могу даже позвонить в 911. Я приоткрываю дверь и выглядываю в коридор. До входной двери двенадцать шагов, а если побегу, то семь. Я медленно продвигаюсь вперед, бесшумно ступая босыми ногами по паркету. Когда в поле зрения появляется гостиная, у меня чуть колени не подгибаются. Уолш? Мой хоккейный капитан поворачивает голову, и его карие глаза тут же находят мои. – Хеннеман. Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Каждый мускул моего тела напрягается, я готов бежать, но бежать некуда. Он стоит между мной и входной дверью. – Ч-что ты здесь делаешь? – Ты поможешь мне. – Его взгляд скользит по моему телу, холодный и расчетливый, прежде чем он достает пистолет. – Надень футболку. И ботинки. К горлу подкатывает желчь, пока я остаюсь прикованным к месту, сосредоточив внимание на черном металле и его пальце возле спускового крючка. – Давай. Одевайся. – Его голос становится тише, тем же тоном, который заставляет всех замолчать на тренировках. – Это не просьба. Спотыкаясь, я иду к своей сумке в углу и хватаю футболку, сначала натягиваю ее задом наперед, затем поправляю. Я дрожу всем телом. Ненавижу это. Ненавижу, что он это видит. Ненавижу, что мне девятнадцать, а я дрожу так, словно мне снова одиннадцать. Я закрываю глаза, заставляя себя очнуться от этого дурного сна. – Сейчас, – голос Уолша прорывается сквозь мою панику. – Надень ботинки. Каждый шаг, когда я подхожу к дивану и сажусь, похож на бег по густой грязи. Схватив кроссовки, я засовываю в них ноги, но не могу завязать шнурки. Мои пальцы не слушаются. Он фыркает. – Найт прав. Ты просто слабак. Огромного размера, но безобидный, как гребаная бабочка. Жар вспыхивает у меня в груди, на мгновение заглушая страх. Ему просто необходимо было упомянуть этого придурка. Найту никогда не приходилось восстанавливать себя с нуля. Он никогда не был настолько сломлен, чтобы даже дыхание казалось предательством. Я сажусь и свирепо смотрю на Уолша. Он ухмыляется, зная, что задел за живое. Появляется Мышка, протискивается между его ног, как будто ничего не случилось, как будто капитан моей команды не представляет угрозы. Возможно, для нее это не так. Но для меня… Уолш достает из рюкзака бутылку воды и бросает ее мне. – Выпей и успокойся. Я ловлю бутылку, но не открываю. Что-то в том, как он смотрит, заставляет меня поежиться. Его лицо ничего не выражает, ни гнева, ни нетерпения. И от этого становится только хуже. Он садится в кресло слева от меня, слегка сдвигая пистолет. – Давай поговорим о твоем будущем в Крествуде. – Моем... моем будущем? – Если хочешь сохранить свою стипендию, то будешь делать все, что я тебе скажу, или потеряешь все. Моя стипендия значит все. Без нее я не смогу учиться в Крествуде. Но после года общения с Уолшем и его друзьями я знаю, на что они способны. Я видел, что он сделал с теми игроками в лакросс. Гомофобные ублюдки заслужили это, но все же. Методичность, с которой Уолш уничтожал их, создавала впечатление, что ему легко причинить боль другому человеку. Встретившись с ним взглядом, я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно. – Ты так и не сказал мне, чего хочешь. – А это важно? Я хмурю брови. – Конечно, важно. Он откидывается назад, положив пистолет на бедро. – Выпей воды. Не хочу, чтобы ты упал в обморок. Я качаю головой, пытаясь отогнать образующуюся паутину. – Я... в порядке. – Нет, ты не в порядке. Ты бледный и в двух шагах от того, чтобы начать задыхаться. Пей. Он прав. Комната начинает качаться. Я отвинчиваю крышку и залпом осушаю половину бутылки. Это не помогает, из-за слегка горьковатого послевкусия. Уолш наклоняется вперед. – Мы собираемся на день в Коннектикут. – Что? Зачем…. – Затем, что мы собираемся пожениться. Бутылка выскальзывает у меня из рук, вода расплескивается по всему полу. – Что? Пожениться? Со мной? В этом нет никакого смысла. Он встречается с девушкой с начала прошлого сезона. Я качаю головой, но это кажется странным, как будто я пробираюсь сквозь патоку. – Нет... этого... не может быть. – Я пытаюсь встать, но мое тело такое тяжелое, и комната начинает кружиться. – Что ты... – Просто дал тебе кое-что, что поможет тебе расслабиться. – Его голос звучит откуда-то издалека, как будто я нахожусь под водой. Нет, нет, нет. – Ты накачал меня наркотиками? – Слова звучат невнятно. – Я все спланировал заранее, – говорит он так, словно мое похищение – всего лишь еще один пункт в его списке дел. Мои пальцы впиваются в диванную подушку, перед глазами все расплывается. Я смотрю на кофейный столик, на своего медведя. Он нужен мне. Но я не могу пошевелиться. Мои веки отказываются открываться. Я быстро моргаю и опускаюсь обратно на диван, борясь со сном, когда Уолш нависает надо мной. И внезапно мне снова одиннадцать лет. Скрежет металла. Звон бьющегося стекла. Крик Сары. Затем ничего.