Безжалостный титан. Титаны Северного побережья №5

Я не спал всю ночь. Как бы ни старался, я просто лежал, уставившись в потолок. Иногда смотрел на плакат с пингвинами на стене. Иногда на фотографию мамы, папы, Сары и меня на прикроватной тумбочке. Подушка под моим лицом влажная, темно-синее одеяло так туго скручено в руках, что болят костяшки пальцев. В груди все время что-то сжимается, и я не могу перестать издавать эти прерывистые звуки. Я вернулся в Эри вчера поздно вечером. Поездка на поезде прошла как в тумане — три часа я смотрел на свое отражение в темном окне, телефон жужжал у меня на бедре, пока я, наконец, не выключил его. От каждой вибрации мой желудок сжимался. Ларри встретил меня на вокзале. Один взгляд на мое лицо, и он, казалось, был готов кого-нибудь убить. Рассказал ему, что произошло. В основном. Но не стал упоминать, как Коннор держал меня под дулом пистолета. Или как накачал меня наркотиками. Но все остальное выплыло наружу. Шантаж. Брак. Лишение стипендии. Я сжимаюсь сильнее, горло болит от сильных рыданий. Мне нужен мой мишка. Но он остался в Крествуде. В той комнате. С ним. С таким же успехом я мог бы вырвать свое сердце и оставить его там. Раздается стук в мою дверь. – Рей? Ты не спишь? Я вытираю лицо футболкой и сажусь. – Нет. Дверь открывается, и входит Ларри с бутылкой воды в руке. Он ставит ее на прикроватный столик. – Подумал, что тебе это может пригодиться. – Спасибо. Он садится в мое рабочее кресло. – Как ты держишься? Выспался прошлой ночью? Я качаю головой, и слезы снова наворачиваются на глаза. – Прости меня. Мне так жаль. Его густые брови нахмурены. – За что? – Ты так много сделал. Попросил помощи у тренера Ниеминена. Подтолкнул меня попробовать свои силы в Крествуде. – У меня перехватывает дыхание. – А я все испортил. – Рей, прекрати. – Его голос твердый, но нежный. – Ты ничего не испортил. – Моя стипендия пропала. Все, ради чего ты работал... – Все, ради чего ты работал. – Ларри наклоняется вперед, упираясь локтями в колени. – Да, я сделал несколько звонков. Но ты тот, кто всего добился. Получит хорошие оценки. Произвел на Ниеминена такое впечатление, что он захотел взять тебя в команду. Я подтягиваю колени к груди. – Не важно. – Нет, важно. – Он проводит рукой по своим волосам с проседью. – Послушай, я предложил Крествуд, потому что увидел, на что ты способен на льду. То, как ты играл... – Он делает паузу. – У тебя есть потенциал в «НХЛ», Рей. Ты любишь хоккей. Вот почему я попросил об одолжении. У меня перехватывает горло. – Любил. – Любишь. До сих пор. – Он ерзает на стуле, отчего тот скрипит. – Но это не значит, что ты должен продолжать играть. Ты хочешь сосредоточиться на своем дипломе бухгалтера? Мы так и сделаем. В Гэнноне хорошая программа. Как и Мерсихерст. Черт, даже Пенсильванский государственный хоккейный университет. И у них отличные хоккейные команды, если ты решишь продолжать играть. Я хочу возразить, сказать ему, что все не так просто, что я не могу просто взять и начать все сначала где-нибудь в другом месте. Что я устал все терять. Но он старается. Он всегда старается. – Я хотел, чтобы ты гордился мной. – Слова звучат прерывисто. – Сынок, я горжусь тобой каждый день с тех пор, как ты поселился здесь. Колледж этого не изменит. Хоккей тоже. Я тянусь за бутылкой с водой, но мой взгляд останавливается на фотографии моей семьи. Моя рука замирает, горло сжимается. Три дня. Еще три дня, пока... – Рей, дыши. Ну давай же. Вдох. Выход. Но я не могу. Не могу дышать. Это слишком. У меня перехватывает дыхание, и звук, который вырывается из меня, отвратительный, грубый, слишком громкий. Все мое тело сотрясается, когда я снова начинаю стонать. – Папа, мне больно. Мне так больно. – О, сынок. – Матрас прогибается, и затем руки Ларри обхватывают меня, притягивая к своей груди. – Я держу тебя. Мои пальцы сжимают его толстовку, а рыдания разрывают меня. Его рука гладит меня по спине, точно так же, как в ту первую ночь, когда я с криком проснулся в этом доме. Точно так же он делал после каждого кошмара, в канун каждой годовщины, каждый раз, когда горе становилось слишком сильным, чтобы я мог его выдержать. – Выплесни это. Просто выплесни все это наружу. Не знаю, как долго мы так просидели. Достаточно долго, чтобы рыдания перешли в икоту. Достаточно долго, чтобы у меня заболели ребра от сильного плача. И достаточно долго, чтобы усталость начала побеждать горе. Мое дыхание, наконец, замедлилось, и хриплые вздохи стихли. Футболка Ларри промокла в том месте, где я плакал, уткнувшись ему в плечо. Он единственный человек, рядом с которым я не вздрагиваю. Единственный, от чьих прикосновений я чувствую себя в безопасности. – Прости, я не хотел так говорить... – Рей. Называй меня так, как тебе кажется правильным. Папа, Ларри, тренер — для меня это не имеет значения. Мы это уже обсуждали. Но это важно. Мой настоящий отец похоронен на кладбище Эри, уже восемь лет как там. И вот я здесь, называю папой другого мужчину. – Сынок, это твой выбор. Всегда был и всегда будет. Это ничего не меняет между нами. Я киваю. Он сказал то же самое после того, как спросил, хочу ли я, чтобы он меня усыновил, и я сказал ему «нет». Я не хотел заменять своего отца. И никогда не захочу. Но я воспринимаю Ларри и как своего отца тоже. Вот почему иногда это слово срывается с языка, вот почему оно обжигает мне горло, даже если кажется правильным. Когда я проснулся на больничной койке, все, чего я хотел, – это мама, папа и Сара. Я продолжал спрашивать о них, пока к нам не подсела сотрудница прокуратуры и не объяснила, что произошло. Никто из моей большой семьи не пришел. Никто не заступился за меня. Кроме Ларри. В то время он был моим тренером по хоккею. Он получил разрешение на временное усыновление, пока я выздоравливал в больнице. Все считали, что это в моих интересах, с тех пор как я его знал. Я откидываюсь на спинку кровати и вытираю глаза. – Дело не в том, что я не... я имею в виду... Это сбивает с толку. – Я знаю, сынок. – Я хочу так тебя называть. Ты мне как отец. Ты сделал для меня все, принял меня, когда в этом не было необходимости. Ты со многим мирился. Даже когда я нападал на своих одноклассников. – Об этом я сожалею больше всего. Когда они забрали тебя после инцидента на кладбище, я должен был устроить скандал. Заставил их выслушать. – Ты пытался. – Недостаточно сильно. – Его плечи опускаются. – Но я не знал, что еще делать. – Я тебя не виню. У Ларри, вероятно, не было выбора. Я был приемным ребенком. После того, как меня арестовали за нападение на тех детей, меня забрали меня из-за соображений безопасности и стабилизации психического здоровья. Меня поместили в тот детский дом, где сломали все, что еще не было сломано. После этого я вернулся к Ларри. Он сделал все, чтобы помочь мне, чтобы убедиться, что никто не попытается забрать меня снова. Он вытирает уголок глаза, затем прочищает горло. – Где твой медведь? – В Крествуде. – С тем парнем? Я киваю. Прошлой ночью я думал, что Ларри поедет в Крествуд и задушит Коннора голыми руками. Он был в ярости, когда я рассказал ему, что произошло. Но не важно, как сильно я хотел позволить ему, не важно, как легко было бы возненавидеть Коннора и никогда не оглядываться назад... При этой мысли у меня сжимается сердце. Потому что все не так просто. Не для меня. Я смотрю на свою кровать, заламывая пальцы. – Я влюблен в него. Он ворчит. – Да, я понял это вчера вечером. В том, как ты говорил о нем, даже в том, как ты был зол и обижен, было что-то еще. – Я такой глупый. – Нет, не глупый. Любовь не подчиняется логике. Будь это так, я бы никогда не влюбился в свою бывшую жену. Она была настоящей катастрофой. Импульсивная, упрямая, она сводила меня с ума. Но я все равно любил ее. Иногда ты ничего не можешь поделать с теми, кого любишь. Я прикусываю щеку изнутри. – Тогда почему ты ее бросил? – Сынок, она бросила меня. Нашла кого-то другого. – Он похлопывает меня по колену. – А теперь одевайся и спускайся вниз. Я приготовил блинчики. – Я не голоден. – А я не спрашиваю. – Он встает и идет к двери, останавливаясь на пороге. – Рей, я люблю тебя. И я здесь. Всегда. – Я тоже тебя люблю. Он тихо закрывает за собой дверь. Я на мгновение замираю, уставившись на то место, где он только что был. Ларри боролся за меня. Пережил восемь лет кошмаров, срывов на годовщины и реакции на травмы. Ни разу не заставил меня почувствовать себя обузой. Ни разу не разочаровался. У меня дрожат ноги, когда я встаю. Все болит — глаза от слез, ребра от рыданий, грудь от проделанной в ней дыры в форме Коннора. Но я натягиваю шорты и чистую футболку. Потому что Ларри испек блинчики, и он не просит меня быть в порядке. Он просто просит меня попробовать. И, возможно, этого будет достаточно, чтобы пережить следующие три дня.