Интроверт

      Сидя в кресле, Хосок напряженно всматривается в телефон, на котором высвечивается ненавистное имя. Отвечать на звонок не хочется, но он знает, какие последствия может повлечь за собой его молчание. Он сжимает челюсти и проводит подрагивающим пальцем по экрану.       — Долго, — слышит вместо приветствия недовольный голос. — Ты все сделал, что я просил?       — Да, он в камере, — тихо отвечает Чон.              — Он должен быть не просто в камере! — взрывается собеседник. — Он должен страдать каждый жалкий день своего существования! Ты понял меня?       — Я понял. — Скулы сводит от напряжения, а рука непроизвольно сминает лист с чьим-то отчетом в несуразный ком.       — Я это уже слышал. Забыл, что я могу сделать за твою несговорчивость? — хрипло смеется мужчина. — Напоминаю, Чон, ты на своем месте и не пострадал только потому, что пока мне нужен. Но стоит тебе дернуться, кислород тебе больше не понадобится. И не только тебе. Я помню, какая милая Дохи. Такая очаровательная малышка. Сколько ей, Чон? Десять? Одиннадцать? Жаль будет, если…       — Я все сделаю! — не выдерживает Хосок и шумно сглатывает. Дышать становится труднее. Ради Дохи он будет терпеть и унижения, и угрозы. Она единственный человек, которым Чон Хосок по-настоящему дорожит. Даже жена давно опостылела и воспринимается как нечто инородное в его доме и жизни, и живет он с ней только ради дочери. Она его маленькая надежда, что сердце может хоть что-то чувствовать.       У каждого человека есть слабое место, точка, удар по которой его разрушит и, возможно, убьет. У каждого есть то, ради чего он дышит. Даже самые грязные и прогнившие насквозь люди цепляются за что-то значимое только для них. Для кого-то это любовь — к жизни, к себе, к ребенку, к человеку, даже к питомцу. Для кого-то — месть, жажда крови, алчность, деньги, власть. Абсолютно неважно, что именно тебя мотивирует. Гораздо важнее, как ты действуешь благодаря своей мотивации.       У Чон Хосока в целом отличная жизнь. Он достиг карьерных высот, не прилагая особых усилий, не переживая и методично шагая по головам своих предшественников. Не слишком чистый на руку, не слишком обремененный моралью, не слишком переживающий за законы и откровенно плюющий на людей. Он пьет качественный кофе за завтраком и неприлично дорогой коньяк за ужином. Он подписывает документы, которые заведомо разрушат чью-то жизнь. Он знает, что это может закончиться в любой момент, поэтому осторожничает и не лезет на рожон. Но жизнь та еще сука, которой плевать на твой маршрут. Она рисует свой.       Хосок отшвыривает телефон на стол и откидывается на спинку дорогого кожаного кресла. В какой момент все полетело к чертям? Когда он принял тот злосчастный звонок от не того человека? Когда вступил в должность? Когда решил, что жизнь простого полицейского не для него и взял первую взятку? Когда? Ответа нет. Да и поздно искать ответы. Сейчас нужно решать проблемы. А у него проблемы уровня «между жизнью и смертью». Причем не своей. Он уверен, что если не выполнит то, о чем его настойчиво просят, он не умрет. Он будет страдать до конца своих дней, и только для этого ему сохранят жизнь.       Руки дрожат, а липкий пот покрывает спину. Дохи. Он вспоминает ее смешливые глаза и улыбку, как она прищуривается, когда задумала какую-то шалость, как таскает блузки матери и наряжается, чтобы казаться взрослой. Страх подбирается к горлу и душит. Медленно лишает возможности сделать вдох.       Хосок тянется к селектору, роняет взгляд на внутренний телефон без кнопок и нервно дергается, фантомно слыша звонок на него и стальной голос, который оповещает, что тот прокололся. А он прокололся.       Он жмет на кнопку вызова, и тишину кабинета разрывает женский голос:       — Господин Чон? — отзывается Джэхи.       — Зайди, — сухо отвечает Хосок.       Девушка входит через несколько секунд, тихо прикрывает за собой дверь и замирает в ожидании поручений.       — Чем я могу… — начинает говорить, но мужчина обрывает ее одним жестом, подняв руку. Он смотрит потяжелевшим взглядом, скользит по стройному телу, а затем хлопает по колену ладонью.       Джэхи хорошо знаком этот жест. Она, ни секунды не колеблясь, идет к столу, поворачивает своего начальника вместе с креслом и задирает узкую юбку, обнажая ноги в чулках и кружевное белье.       Хосок тихо выдыхает, ведет пальцами по внутренней стороне бедра девушки, цепляет трусики и рывком стягивает их вниз. У него совершенно нет желания растягивать прелюдии, поэтому он встает, сдвигает бумаги на край стола и легко подсаживает Джэхи на него. Из тумбочки выуживается презерватив, а дорогие брюки сползают до колен. Чон входит одним грубым толчком, отчего девушка вскрикивает, но зажимает себе рот ладонью.       — Ни звука, — шипит мужчина, методично вколачиваясь в юное податливое тело.       Он не испытывает к Джэхи особых чувств, не жалеет ее, не дарит подарки, не угощает ужинами и не беспокоится о том, что кто-то может узнать о его связи с ней. Секретарша — всего лишь мимолетное удовольствие и инструмент для снятия напряжения. С женой он не спит уже несколько лет. Оно и понятно. Договорной выгодный брак с не слишком привлекательной дочкой «полезных» людей не мог быть чем-то приятным. Первое время секс был нужен для наследников, а когда родилась Дохи, оказалось, что она не слишком нужна и срочно требуется сын. Хосок еще какое-то время пытался, механически отдавая супружеский долг в надежде на рождение мальчика, но жена заболела, а после лечения потеряла фертильность. О сыне можно было забыть, и Хосок с радостью это сделал, за компанию забыв и о жене.       Джэхи тихо стонет и извивается под ним, шире разводя ноги и прикусывая пухлые губы. Чон забирается руками под блузку, с силой сжимает грудь девушки, отчего та прогибается в спине и закатывает глаза. Внутри нее влажно, жарко и тесно. В свое время мужчина соблазнил наивную студентку, наобещав ей умопомрачительную карьеру, став ее первым и на данный момент единственным.       Джэхи давно поняла, что ни о каких чувствах с его стороны и речи быть не может, но упорно на что-то надеется. Поэтому самозабвенно отдается в руки и терпит некоторую грубость. Хотя директор никогда не был жесток и не причинял боль специально, но и лаской не баловал. Они целовались от силы десять раз в самом начале «отношений», а сейчас он просто трахает ее на столе в кабинете или в небольшом отеле недалеко от города. Иногда просит встать на колени, и девушка не отказывает, старательно глотая член, а после и сперму. Она не знает другой близости, ей не с чем сравнить, ее все устраивает. Почти. Она верна и преданна, и верит, что когда-нибудь Чон Хосок уйдет от жены и разглядит в ней ту самую. А пока этого не произошло, Джэхи будет покорно исполнять желания своего любовника.       Мужчина срывается на быстрый рваный ритм, шумно дышит и, сжав челюсти, кончает, не издав при этом ни звука. Рывком поднимает девушку на ноги и кивает на дверь. Сейчас секретарша — отработанный материал. Она уже неинтересна. Хотя Хосок доволен тем, как она работает. Во всех смыслах.       Нервозность немного отпускает, дышать становится чуть легче. Он приводит себя в порядок, возвращается в кресло и набирает дочь.       — Папочка, — радостно верещит девочка, — ты соскучился?       — Да, милая, — в голосе слышна несвойственная директору нежность. — Как прошел твой день? Как дела в школе?       — Ой, знаешь, Ильсон такой дурак, — начинает делиться важным для нее Дохи. — Представляешь, он притащил в класс огромного жука! И положил его на стол учителю. Она так визжала! — девочка аж захлебывается эмоциями, торопится рассказать все сразу и иногда глотает окончания от перевозбуждения. — И нас всех наказали! Всех! Из-за этого Ильсона. Обидно, — заканчивает свою сумбурную историю.       — И как же вас наказали? — тихо спрашивает Хосок, улыбаясь.       — Нас заставили мыть два класса. Два! Свой и соседний, — грустно говорит Дохи.       — Моя девочка, ты же справилась? Я не сомневаюсь, что справилась. За это я тебе что-нибудь куплю по дороге домой. Что ты хочешь?       — Клубнику! — выпаливает девочка. — Белую и большую!       — Хорошо, — смеется мужчина. — Будет тебе белая и большая. Обнимаю тебя. — Он слушает короткое прощание и отключает вызов. В груди образовывается что-то мрачное и холодное. Тревожное.

***

      Чонгук стоит у окна с большой чашкой кофе, заботливо приготовленного Санылем. В голове сумбур. Он не понимает, что происходит, но чувствует, что это что-то такое, что изменит все. Он думает о Тэхене, вспоминает, что было у них за три года дружбы. У них. У «них» не было ничего. Это у Чонгука были чувства, желания, вспышки перед глазами от болезненных оргазмов, холодные души по утрам и въевшийся в футболку запах чужого тела. Футболку, которую Чонгук купил только потому, что она понравилась Тэхену, и тот регулярно ее таскал, не задумываясь о том, что вещь нужно постирать, перед тем как вернуть владельцу.       Тэхен вообще мало беспокоился о банальном и бытовом. Он всегда был слишком живой и торопился успеть все, поэтому не тратил время на рутину. Он горел, в нем бурлила жизнь.       Чон невольно кривится от стоящего перед глазами образа мужчины в тюремной робе. Этот человек ему незнаком. Тэхен не просто изменился, он будто угас, очерствел. Словно… Чонгук резко поднимает взгляд, осознавая болезненную истину: Тэхен пережил что-то такое, что сделало его неживой тенью самого себя.       Рука с силой сдавливает чашку, под кожей напрягается каждая мышца, а мозг лихорадочно подбирает комбинации и сценарии, которые могли превратить его солнечного Тэ в жесткого наемника.       В этот момент Чонгук решает для себя, что докопается до правды. И если окажется, что Ким Тэхен именно тот, о ком говорил директор, то он вырвет из себя воспоминания и оставит только профессиональное и равнодушное. Но если с Тэхеном что-то случилось такое, что привело его в сегодняшний день и в это место, то Чонгук попытается исправить несправедливость.       Он опускает взгляд на чашку и криво ухмыляется. Саныль… Только он мог притащить начальнику кофе в кружке со смешным псом и надписью: «Я принес твой любимый р-р-р-аф». Замечает небольшой скол у донышка и понимает, что парень пользуется ей на регулярной основе и довольно давно. Это мило. У Чонгука небольшая классическая чашечка для американо без опознавательных знаков. Но его секретарь еще слишком молод и непосредственен. Он еще спешит жить и ищет во всем если не смысл, то что-то красивое, забавное или интересное. Он похож на… На того Тэхена, которого любил Чонгук.       А любил ли? Или придумал себе эту первую подростковую влюбленность, приняв простое влечение за настоящие чувства? Сейчас уже он не ответит, но воспоминания настолько теплые и приятные, что он убедил себя, что это была именно любовь. Так ему нравится думать.       — Заместитель Чон, вызывали? — слышит за спиной знакомый голос после короткого стука в дверь.              — Да, Чимин, привет. Проходи, — не оборачиваясь, отвечает и тяжело вздыхает. — Я хочу поговорить с тобой о… — Он запинается, не зная, как преподнести то, что хочет сказать. Опасаться, что Пак кому-то доложит, нет оснований. Старший надзиратель едва ли не единственный человек во всей тюрьме, у которого совесть чиста. Он не разносит сплетни, не строит козни, не топчет соперников и никогда не перегибает палку с заключенными. Но все равно просить о личном немного неловко. Чонгук оборачивается и идет к захламленному бумагами столу. — Присядь, разговор будет… Странным, наверное, — наконец подбирает правильное слово Чонгук и садится в свое кресло.       Чимин внимательно смотрит на него, ненадолго задумывается, но опускается на стул напротив. Он знает Чона с того дня, как он заступил на должность. Где-то в параллельной вселенной он должен был с опаской и осторожностью относится к этому человеку, выискивая слабые места, чтобы постепенно занять его кресло и кабинет. Но Чимин в своей вселенной, где правит справедливость и честность. Каким чудом он еще работает в этом филиале министерства человеческих пороков, Пак и сам объяснить не может. Директор свои грязные дела проворачивает через простых блочных надзирателей или вообще охрану тюрьмы, не вмешивая мужчину в это. А вот его заместитель… У Чимина к нему двойственное отношение.       Чонгук достаточно холоден, суров. Он жесткий, но не жестокий. Безосновательно не будет творить беззаконие и старается все решать по справедливости. Но иногда все же выходит за рамки, общаясь с заключенными, которых надо продавить для того, чтобы те сдали подельников или рассказали что-то важное о происходящем в тюрьме. Он безжалостен к преступникам и всегда вежлив и бережлив с сотрудниками.       — Вы же знаете, что я помогу с любыми вопросами, если это…       — Чимин, — протяжно стонет Чонгук, непроизвольно закатывая глаза, — ну сколько раз просить говорить со мной неформально? Мы одного возраста, а твоя должность всего в шаге от моей.              — И все же ваша выше. И звание у вас тоже выше, — мягко протестует Пак.       — Да кого здесь вообще волнуют звания? — хмыкает Чон. — Мы не в армии и не в полиции. Мы в гадюшнике, — еле слышно добавляет, а Пак не может не согласиться. Он прекрасно видит, что творится в Тэдждонской тюрьме и категорически против многих методов «перевоспитания» преступников.       — Хорошо, — в тысячный раз сдается Чимин, но знает заранее, что все равно будет соблюдать субординацию, — я постараюсь говорить неформально в личных беседах, — все равно озвучивает «поправку на ветер».       Чонгук вздыхает и снисходительно улыбается. Упрямство Пака ему импонирует, нравятся принципиальность и стойкость позиции. Ему вообще Чимин нравится. Несмотря на внешнюю мягкость и даже какую-то нежность, он строгий начальник, жесткий надзиратель, старающийся не допускать сложные ситуации между заключенными. Он честный, ответственный и справедливый. При этом отличный собеседник и приятный человек. И даже визуально он нравится Чонгуку. Будь они в других обстоятельствах, возможно, он бы заинтересовался молодым мужчиной с другой стороны…       Чон одергивает себя от ненужных мыслей и возвращается к делам насущным. Тревожным, неприятным, скребущим корявыми когтями изнутри прямо по сердцу. Опасным. Он знает, что все это густо приправлено опасностью.       Он трет пальцами глаза, собирается с мыслями и тихо начинает говорить:       — В блок В поступил заключенный 2718 Ким Тэхен, — очень тихо говорит Чонгук. Ему трудно даются слова, но очень надеется на понимание со стороны Чимина. Он шумно выпускает воздух из легких, не скрывая свое напряжение. — Думаю, будет проще, если я расскажу с самого начала. — Он смотрит на Пака, а тот одобрительно кивает, заинтересованно слушая. — Мы с ним учились в старшей школе, потом вместе поступили в академию. Мы были друзьями, довольно близкими, — медленно произносит, надеясь, что надзиратель не поймет превратно. — Потом Тэ… Тэхен ушел в разведку, а я пошел в исполнительную. К чему я это все… — задумчиво тянет Чон, сознательно сокращая рассказ и избегая лишних деталей. — Я знаю этого человека, знаю его характер, его принципы. И я не верю, что он совершил что-то противозаконное. Стойкое ощущение, что он здесь не просто так. — Чонгук замолкает и смотрит в глаза коллеге.       Чимин неотрывно следит за взглядом, не избегая прямого зрительного контакта. Он сосредоточенно слушал рассказ, подметил дрожь в пальцах, болезненное выражение лица и подергивания зрачков. Он уже понял, что этот заключенный не простой, что он значим для заместителя Чона, и это… интересно.       — Что вы… ты от меня хочешь? Чем я могу помочь? Я пока не понимаю, — осторожно говорит Чимин, не сводя цепкого взгляда с Чона.       — Я хочу, чтобы ты присмотрел за ним. Ничего не нужно больше. — Чонгук сцепляет руки в замок и упирается локтями в стол, наклоняясь ближе. — Я боюсь, что ему могут как-то навредить, подставить. Ты же знаешь, как это здесь бывает, — еле слышно заканчивает, будто их кто-то может услышать.       Пак поджимает губы и отводит задумчивый взгляд. В такой просьбе нет ничего необычного. Его часто просят о таком, когда к ним поступает кто-то важный для еще ведущегося следствия, например. Или настолько опасный, что защита нужна окружающим. Но это не тот случай. Он видит все отчаяние на лице своего непосредственного начальника, видит, как тому больно, и просто не может отказать. Впервые перед ним Чон Чонгук настолько открыт и уязвим. И отчего-то Чимин ему верит.       — Нужно что-то конкретное? — решает уточнить Пак.       Чонгук немного расслабляется, понимая, что ему не отказывают в просьбе. Он трет влажные ладони друг о друга, задумывается на минуту и тихо говорит:       — Я хочу знать правду. Если он что-то скажет или сделает… — он не заканчивает. На самом деле Чон боится узнать, докопаться. Боится, что слова директора окажутся правдивыми. Боится, что Тэхен чудовище. Прошло столько лет с их последней встречи, все могло измениться. Он и сам давно изменился, жизнь тоже не щадила и била в самые слабые места, но он не ссучился, просто стал хладнокровнее и жестче. Но кто знает, как сильно могло сломить Тэхена.       — Я понял, — кивает Чимин. — Не переживай, — медленно произносит. Все еще трудно обращаться на «ты». — Я присмотрю, но не могу быть рядом круглосуточно. И блок В… Он… Не совсем под моим контролем, — подбирает аккуратные слова.       — Я знаю, — голос предает, и Чонгук хрипит. Он знает, что происходит в блоке В. Не может не знать. Но и изменить ситуацию тоже не в силах. — Спасибо, Чимин, — искренне благодарит.       — Не за что, заместитель Чон, — приподнимает уголок губ надзиратель и поднимается.       Когда за Паком закрывается дверь, Чон смотрит на папку, лежащую на краю стола. Ее принес Саныль час назад. Он берет ее в руки, и на сером картоне остаются следы от влажных пальцев. Чонгук колеблется, желание прочесть огромное, но страх перед правдой пока преобладает. Чонгук шумно выдыхает и зашвыривает папку в ящик стола, запирая тот на ключ. Он не готов, не сегодня.

***

      В первое мгновение не приходит осознание. И во второе тоже. Он смотрит на тело, распластанное в гостиной у входа, и будто видит все со стороны. Это не его сын, не его дом и не его жизнь. Звуки, запахи, температура воздуха — все отключается. Только зрение работает исправно, но мозг отказывается обрабатывать картинку. Соян лежит в такой позе, будто дурачится, капризничая и отказываясь идти с няней обедать. Словно ему не девятнадцать, а шесть. Воспоминание дергает что-то в голове и возвращает в реальность, обдавая жутким могильным холодом. Здесь же приходит понимание происходящего. Взгляд упирается в распахнутые пустые глаза сына, а через секунду видят ровное отверстие во лбу, из которого аккуратной струйкой стекает багровая теплая кровь, образовывая лужу под головой единственного ребенка.       — Соян… — еле слышно сипит Каныль и только сейчас кидается к уже пустому безжизненному телу. — Соян!!! — орет не своим голосом, обхватывает плечи и трясет, словно это может «разбудить». Но смерть уже забрала и никогда не вернет. Единственное живое в этом мире, что хоть немного давало человечности абсолютно жестокому Муну, безвозвратно утрачено.       Он не слышит, что происходит вокруг, только бешено колотящееся в висках сердце и бессильную ярость, медленно пузырящуюся в венах. Он не думает о том, кто это сделал. Мужчине все равно. Он не думает о жене, на которую откровенно плевать — она просто придаток к его мальчику. Каныль гонит от себя боль потери, скорбь и страх. Сидя у теплого тела сына, он оставляет место только для одного разрушительного чувства — жажда мести. В эту секунду Мун ставит своей целью уничтожить, разрушить, стереть с лица земли виновного. Он выпускает тело сына из рук, бережно укладывая на холодный пол, и встает на ноги. Отступает на шаг, все еще глядя в безжизненные глаза.              — Господин Мун, — начальник охраны влетает в помещение, чуть тормозя и неловко глядя на мертвого парня, — он ушел через лес. Снайпер, подготовленный. Мы нашли только это. — Он протягивает гильзу и окурок, предусмотрительно уложенные в маленькие зиплок-пакеты. — Проведем тест ДНК и узнаем личность, а да…       — Заткнись, — шипит Мун, в ярости сжимая челюсти. — Приведи мне его.       Мужчина нервно дергает кадыком, понимая, о ком идет речь. Один из его лучших людей сегодня будет «уволен».       — Что делать с?.. — тихо спрашивает, опуская взгляд на парня на полу.       — Я сам. Подгоните машину, — стальным голосом тихо произносит Каныль, и предательская дрожь проносится по телу, отдаваясь в кончиках пальцев онемением.       Мун подходит к креслу и грузно опускается в него, придавленный всем происходящим. Смотрит на сына, казалось бы, равнодушно, но в груди копошится черный змеиный клубок. Мысли лихорадочно мечутся, создавая вихрь в голове. Мужчина тянется к графину на столике, наполняет стакан и опрокидывает его в себя одним глотком. Жидкость обжигает горло и горячим комком оседает в желудке. Каныль стирает капли с губ тыльной стороной ладони и с грохотом ставит стакан на столик, отчего по тому пробегает дрожь, грозясь расколоть толстую столешницу.       Что он имеет на данный момент? Мун прекрасно понимает, что целью был не Соян. Мальчишка оказался случайной жертвой и спас отца, иначе на его месте сейчас лежал бы он сам. Об этом говорит и то, что снайпер не забрал гильзу и окурок, значит, уходил в спешке и, возможно, панике. Кому мог понадобиться человек, держащий в страхе половину Сеула и управляющий всеми потоками дерьма через порты Инчхона? Вопрос риторический. Врагов так много, что кинься он тупо мстить, выкосил бы половину преступников не только в Корее, но и Китае. Такое допустить нельзя, это развяжет бесполезную войну, зацепит Триаду, в итоге приведет к полному хаосу, переделу всех земель и разделу сфер влияния. И в первую очередь уничтожит самого Муна. Он не настолько глуп, чтобы слепо кидаться мстить всем подряд. Но первое и самое важное сейчас — затаиться и подумать. И прятаться придется не в Корее и уж тем более не в Китае. За ним придут снова, это он знает.       Задняя дверь с шумом хлопает, мужчина переводит холодный взгляд на троих мужчин. Его личная охрана волочет не сопротивляющегося человека в черном классическом костюме. Каныль лично утвердил его, назначив старшим охранником загородного дома. Он сам подписал смертный приговор сыну, хотя глупо полгать, что это единственный вариант смерти. В преступном мире ты ходишь с этой эпатажной дамой под руку ежесекундно. Но будь охрана внимательнее и расторопнее, Соян был бы жив.       — Ли Бохен, — задумчиво произносит Мун и встает с кресла. — Ли Бохен, — тихо повторяет, но за этим мнимым спокойствием прячется самое жуткое и опасное — босс будет жесток. Он лично расправляется с обидчиками, получая от этого маниакальное удовольствие. Охранник это знает, видел собственными глазами и неоднократно принимал участие, разбирая на куски недругов в подвале этого самого особняка. Он уже знает, что живым отсюда не выйдет, и молиться только о том, чтобы мучили его недолго.       — Господин, простите, — шепчет мужчина, стоя на коленях. Он не ждет прощения, но не сказать не может. Обязан.       — Ты прощен, — еле слышно говорит Каныль, медленно подходит и вытаскивает из наплечной кобуры пистолет. Первый выстрел звучит оглушительно. Следом за ним пространство разрывает нечеловеческий вопль раненного в плечо охранника. — Это мое прощение. Твоя боль и твоя жизнь. — Стреляет второй раз уже в бедро. Знает, что это причиняет боль, но недостаточную. Адреналин сделает свое дело и притупит немного. Поэтому Мун присаживается на корточки, смотрит в глаза Ли и делает еще один выстрел чуть выше сердца. Это не убьет, но пробитое легкое заставит захлебываться кровью. Бохен хрипит, безвольно повисает в руках охранников, а Каныль возвращается в кресло, наблюдая за тем, как мужчина кашляет кровью и корчится от боли.       Минуты тянутся медленно. За это время Мун успевает аккуратно отнести остывающее тело сына в машину и заботливо укрыть его пледом. Возвращается в дом, подходит к истекающему кровью охраннику, которого бросили у стены, и присаживается на корточки. Тот смотрит стеклянным взглядом и уже не скулит. Жизнь по капле уходит. Ярость накрывает снова. Каныль переводит взгляд на дыру в груди, чуть склоняет голову, а затем резко пропихивает палец в зияющую рану и несколько раз прокручивает. Ли дергается и кричит, булькая кровью. Мун ненавидит то, что человек перед ним такой теплый и все еще живой. Руки фантомно чувствуют холодность кожи Сояна, отчего он глубже вгоняет палец, наслаждаясь нечеловеческими воплями человека, которого сейчас казнит.       — Прошу, убейте… — еле слышно шелестит охранник, умоляюще глядя в глаза. Воздух почти не проходит в глотку, свистя на выдохе. Но он все еще дышит. Лицо и рубашка на груди залиты кровью, глаза теряют блеск, тускнеют, но смотрят осознанно и ясно.       — Просишь, — равнодушно отвечает на это Мун, не убирая палец из пульсирующей раны. Он достает пистолет, крутит его в левой руке, пока правая пачкается в багровой горячей жидкости. Приставляет его к виску мужчины, а тот прикрывает глаза в надежде, что скоро все закончится. Каныль бы продолжил пытку, но у него мало времени. Поэтому он нажимает на спусковой крючок, брызги попадают на одежду и лицо, а тело охранника мгновенно обмякает.       — Убрать, — приказывает Мун, стирая чистым рукавом кровь с лица и поднимаясь на ноги. Он достает телефон и набирает своего личного помощника. — Соян мертв, — без приветствий сообщает. — Собери всех. Точка в Малайзии.       Телефон возвращается в карман, а Каныль размашистым шагом покидает дом, пока его люди наводят там порядок.

***

      По блоку В проносится пронзительный звук сирены, а все заключенные встают со своих мест и подходят к решеткам. Тэхен лениво поднимается с футона тоже, следя за суетящимся Чу, нервно теребящим рукава комбинезона. Он замечает, как тот моментально покрывается испариной и в страхе жмется к стене, медленно подходя вдоль нее к решетке.       «Слизняк», — проносится в голове. Ким знает, почему тот так отчаянно не хочет выходить. То, что эта мразота натворила, не могло не сказаться на отношении других заключенных к нему. И уже через минуту он видит подтверждение своим мыслям.       Плетясь по длинному коридору блока к выходу во внутренний двор, он краем глаза замечает, как трое мужиков пристраиваются к Сыну и хмуро его осматривают. В сущности, Тэхену насрать, что сделают с этим ублюдком, он заслужил. Но присутствовать не особо хочется.       Воздух сырой и холодный, проникает под воротник и подвернутые рукава, но даже это уже благо. В камере душно, кислорода не хватает, а тяжелый запах гнилых душ оседает на коже, которая зудит по ночам. Киму отчаянно не хватает регулярного душа. Последний раз он мылся почти неделю назад, когда только поступил в тюрьму Тэджон. Следующая помывка завтра. Их водят по трое, с сокамерниками, во избежание. Вывести весь блок одновременно означает только одно — кто-то точно пострадает. И не факт, что только преступники. Достается и надзирателям.       За неделю Ким научился распознавать вольных по шагам. Трое из них вызывают жгучую неприязнь и мерзкое предчувствие где-то в районе солнечного сплетения. Слишком откровенно они измываются над Чу, игнорируют Намджуна и пристально изучают Тэхена, гадко посмеиваясь.       Иногда заходит старший. Ким сразу обратил на него внимание, потому что тот выглядит как что-то лишнее, неправильное. Каждый раз его появление вызывает легкое недоумение. Что этот парень делает в стенах Тэджона, да еще и на такой должности? Ему бы в офис или на подиум. Старший надзиратель Пак Чимин слишком во всем.       Невольно вспоминается Эш. Не сказать, что Тэхен скучает, он не особо нуждался в сексе раньше, но чувствует, что внутри копится агрессия, которую здесь просто некуда девать.       Во дворе многолюдно. Блок А еще не ушел, поэтому Ким сразу идет в «свой» угол, садится на асфальт и откидывается спиной на кирпичную стену. В кармане полупустая пачка сигарет и спички, курить хочется дико, но он медлит. Обводит взглядом каждого, подмечая детали и настроения. Говорить ни с кем не хочется, а достань он сигареты сейчас, кто-то точно прилепится, чтобы стрельнуть парочку. Ему не жалко отравы, ему жалко тратить лишние слова и личное пространство. Противно. Люди противные в своей сути. Поэтому он просто сидит и наблюдает, лениво опустив веки.       Движение в противоположном углу привлекает внимание. Там стоит Намджун, а в метре от него трется Чу. Трое из их блока, которые пасли Сына в коридоре, вразвалочку направляются к ним, отчего сокамерник чуть сдвигается в сторону бандита, ища мнимую защиту. Тэхен не слышит разговор, но понимает, что те что-то задумали. В какой-то момент один из мужчин, подошедший почти вплотную к плюгавому мужичку, выбрасывает руку вперед и прижимает дрожащего Чу за горло к стене. Тот дергается, пытается вырваться и тянет руку к Намджуну, но тот только отходит подальше, продолжая наблюдать. Охранники даже не дергаются в сторону потасовки, им плевать, если кто-то не вернется в камеру сегодня. Это блок В, в нем дохнут частенько, и все это списывается на суициды и несчастные случаи. Это Тэхен уже узнал от бандита. Все просто делают вид, что ничего не происходит, а Ким ловит себя на ощущении какого-то злорадства по отношению к Чу. Его не просто не жалко, он был бы рад оказаться на месте головореза, который сейчас душит насильника до посиневшего лица.       Внимание переключает звук открывающихся ворот, в которые кучей ползет блок А. Их время вышло, поэтому во дворе остаются только пятнадцать заключенных блока В. Под шумок Сыну прилетает удар под ребра и коленом в пах. Тут же рука разжимается, а скулящий Чу падает на асфальт, скручиваясь и поджимая под себя колени. Наверняка это очень больно, но так насрать всем вокруг.       Тэхен засовывает руку в карман, нащупывает пачку и вытягивает из нее сигарету. Следом появляются спички. Первая затяжка бьет в голову — покурить получается только на прогулке. За курение в блоке можно получить дубинкой по спине в первый раз, и карцер — во все последующие. Легкая тошнота подкатывает к горлу, но Ким ее игнорирует, затягиваясь глубже и выдыхая ядовитый дым от дешевого табака в серое небо. Опуская взгляд, выхватывает распахнутое окно и силуэт в нем. На третьем этаже нет решеток — это административный корпус, там обитают вольные. Он щурится, силясь разглядеть человека, и ухмыляется, когда узнает его. Чонгук стоит, опираясь руками на подоконник, и пристально изучает двор.       Тэхен встает, затягивается еще раз, швыряет окурок на землю, придавливая носком ботинка, и, засунув руки в карманы, медленно идет через двор в сторону корпуса. Он не сводит взгляда с мужчины в окне и видит уже каждую эмоцию. Чонгук сосредоточен, насторожен, но смотрит открыто, не скрываясь. Что-то странное скребется в груди — не то сожаление, не то обида. Ким отмахивается от этого, продолжая свою «прогулку», пока не останавливается ровно там, где обзор не скрыт стеной двора. Склоняет голову к плечу, следя сквозь кольца колючей проволоки за взглядом Чона. Он изменился, возмужал, стал еще серьезнее и… красивее? Другой красотой, мужской, от которой веет силой и уверенностью. Надежностью.       Укол сожаления все-таки пробивает грудь, и Тэхен невольно морщится от этого чувства. Ему правда жаль, что все так вышло, но эта жалость такая ничтожная, что почти незаметна. Он давно мало что чувствует. Привык игнорировать все, кроме разъедающей боли.       Чонгук вдруг переводит взгляд за спину Кима, и тот становится острым, пронзительным. Тэхен резко оборачивается, замечает одного из заключенных, направляющегося к нему, но тот в последний момент стреляет взглядом вверх к окну и меняет свой маршрут, делая вид, что идет к скамье.       Тэхен ухмыляется, возвращает свое внимание Чонгуку, но того уже нет. Он видит только закрывающееся окно, тихо хмыкает и достает вторую сигарету.