Луч Солнца Золотого

Ещё задолго до того, как Амала забеременела их первым ребёнком, Киллиану уже дали понять — у них будет дочь. Так утверждали родственники из Калькутты — дальние во всех смыслах: и по родству, и по расстоянию, и по частоте общения. Так предрекала бабушка Амалы — Индира Басу. В те редкие дни, когда ей становилось легче и сознание прояснялось, она узнавалa внуков, и даже Киллиана называла «зять», потому что, вероятно, забывала его имя. — Мне приснилась моя правнучка, — произнесла она однажды, глядя сквозь пыльный свет на Амалу и Киллиана. — С глазами, как утренний дождь. И с характером, как у её матери. Амала говорила то же самое: будто знала наперёд, будто это уже решено кем-то свыше. Ни с кем из вышеперечисленных людей, и тем более со своей женой, капитан Лайтвуд не спорил. Когда Амала забеременела, Киллиан понял это раньше, чем она успела ему рассказать. И дело тут было вовсе не в особых симптомах, которые сопровождают женщин на ранних сроках. Киллиан дважды становился их свидетелем, причем в довольно сознательном возрасте, когда его мать была беременна младшими сёстрами. Слишком хорошо помнил её переменчивое настроение, усталость, привычку задумчиво касаться живота, словно она прислушивалась к чему-то внутри. Дело в том что из Амалы так себе конспиратор и хранитель секретов. Почти неделю она витала в облаках, улыбалась без причины и смотрела на мужа так, будто знала какой-то секрет и едва сдерживалась, чтобы не выдать его. Киллиан догадался сразу — потому что это было слишком логично и естественно. Когда всё подтвердилось, он не удивился — разве что почувствовал внутри тихое глубокое тепло. Амала светилась — не только из-за будущего материнства, а от ощущения, что всё идёт так, как должно. — Будет дочка, — сказала она без колебаний. Киллиан лишь улыбнулся, обнял жену и не спорил. Так чета Лайтвудов стала ждать дочь. После очередного посещения доктора Амала вернулась домой в приподнятом настроении. Киллиан, как обычно, встретил её у двери и с лёгкой улыбкой спросил: — Ну, как там горошенка? Амала, не удержавшись от смешка, ответила: — Доктор сказал, что сейчас она размером с вишенку. Киллиан опустил взгляд на едва округлившийся живот своей жены — совсем небольшой. Девять недель. Ещё ничего не заметно для посторонних глаз, но не для него. Он прищурился и задумчиво произнёс: — М-м-м… больше похоже на апельсинку. Так у них и повелось. Они называли ребёнка не по имени, которое всё ещё не могли выбрать, а по размеру фрукта, соответствующему сроку. Сначала была маковая зёрнышка, потом горошинка, вишенка, абрикосик, яблочко. Это заметно облегчало их жизнь, ведь вопрос о том, как назвать девочку, возник почти сразу, и продлился он все девять месяцев. Амала подошла к делу со всей серьёзностью. Составляла списки, исписывала целые страницы в блокнотах, зачитывалась словарями имён, редкими энциклопедиями и справочниками. Её можно было застать за книжкой на кухне, у окна или в постели — она шептала себе под нос варианты, взвешивала звучание, пробовала имена «на вкус». Киллиан, напротив, напрягся по этому поводу лишь однажды. Он не хотел ставить никаких условий — знал, что для Амалы имя будет иметь особое значение. Но в глубине души всё же таилась тревога: вдруг она выберет слишком индийское имя. Какое-нибудь сложное, непривычное слуху. Ему же хотелось чего-то более универсального, попроще, чтобы не усложнять жизнь их дочери в Англии. Когда Амала наконец выдала ему первый список — аккуратно выписанные имена-претенденты, — он заметно расслабился. — Лилиана? Эйлин? Силин? — перечитал он, изогнув бровь в лёгком удивлением. А потом, улыбнувшись, понял, что это даже приятно. Амала искала имя не просто красивое или значимое — она искала такое, чтобы было оно созвучно с его собственным. Такое имя она в конце концов и выбрала. Алианна. Когда она впервые произнесла его вслух, слоги легли на язык мягко, как песня — будто имя само выбрало их, а не наоборот. В нём было всё, что она искала: свет, женственность, звонкость и лёгкость. Амала сразу почувствовала — это её имя, то самое, которое подойдет девочке с глазами цвета утреннего дождя. Да и значение имени тоже оказалось удивительно точным. Согласно кельтской традиции означало оно «дитя света». Миссис Лайтвуд улыбнулась, когда прочитала это. Всё совпало: и звук, и смысл, и ощущение. Но тогда еще Амала не знала, что даже если имя выбрано, вписано в свидетельство о рождении, подтверждено всеми документами и родственниками, это вовсе не означает, что так её дочь впредь будут называть. В том числе и собственный отец. Первые недели, а может, и месяцы, имя «Алианна» звучало редко — оно казалось слишком официальным для этой тёплой, пахнущей молоком, крошки. Вместо него дом наполнялся уже ставшими привычными нежными прозвищами: горошинка, вишенка, абрикосик, яблочко, капустка, тыковка — словом, целый фруктово-овощной сад любви и глупого родительского счастья. Пока однажды… — А чем вы тут занимаетесь? — с нарочитой строгостью спросил Киллиан, заглядывая в кроватку. Он склонился над дочкой, осторожно провёл ладонью по её крошечной головке, пригладил мягкий пушок волос, поймал её крохотные ручки, а потом несильно сжал пухлые ножки. — Покушала молочко, да? — продолжал он. — И что мы сделали? Отрыгнули маме на голову, и теперь она моет волосы, да, мисс Лайтвуд? В ответ на знакомый голос малышка радостно засопела и принялась оживлённо размахивать ручками, будто пыталась оправдаться или возразить. Амала услышала это обращение как раз в тот момент, когда вышла из ванной в спальню, закутанная в полотенце, и совсем не придала этому значения. В следующий раз она услышала это уже иначе. Киллиан вернулся после пятидневной командировки — первого такого долгого отсутствия с тех пор, как родилась Алианна. — Чего это вы такая покусанная и побитая, мисс Лайтвуд? — пробормотал он, нависая над кроваткой. — Где вы, разрешите узнать, лазили? Он наклонился ближе и всей ладонью накрыл крошечное тело дочери, как будто хотел убедиться, что она настоящая, что не изменилась за эти дни. Малышка ответила восторженным лепетом и пустила слюну себе на подбородок. — Что под глазом? Синяк, что ли? А, мисс Лайтвуд? — продолжил он, внимательно разглядывая её личико. Кончиком пальца коснулся нескольких крошечных красных точек под глазом, на пухлой щеке и лбу — следов от комариных укусов. — Вам нужно подумать над своим поведением, мисс Лайтвуд, — произнёс он с напускной строгостью, — и меньше шляться по ночам. Амала, стоявшая у шкафа, только добродушно закатила глаза и продолжила складывать вещи, улыбаясь. Вообще заметила она, что с появлением Алианны стала слышать голос мужа куда чаще. — А на работу, мисс Лайтвуд, вы не собираетесь? Время уже начало девятого. Нужно позавтракать, одеться — и все… отправляешься на работу. Намного чаще. Киллиан по природе своей был человеком немногословным — из тех, кто больше слушает, чем рассказывает. И всё же с рождением дочери он будто разговорился. С «мисс Лайтвуд» болтал бесконечно. Рассказывал ей обо всём — о погоде, о том, как пахнет кофе, о том, почему кошки не подчиняются людям, и о том, как скучал, пока был в отъезде. Мог часами вести с ней «диалоги», где она отвечала только мычанием и смехом, а он всё равно слушал с глубочайшим интересом, будто понимал каждое её бормотание. Иногда Амале казалось, что с дочерью муж говорит больше, чем с ней самой. Но если быть честной до конца, то и сама Амала порой звала дочку не так как задумала. Причем чаще, чем она хотела бы признать. Она отлично помнила один из таких вечеров. Киллиан позвонил из департамента. Голос у него был усталый, но спокойный: — Придётся задержаться, милая. Не знаю, во сколько вернусь. Возможно, ближе к утру. Амала сразу поняла, что ночь обещает быть бурной, ведь справляться с малышкой придётся самой. Киллиан спал чутко: стоило Алианне тихо всхлипнуть или даже чихнуть, он тут же просыпался. Не просто открывал глаза — мгновенно оказывался на ногах, шёл к кроватке, проверял, всё ли в порядке. Иногда приносил бутылочку, иногда разговаривал, а чаще просто брал дочь на руки и баюкал, пока она снова не проваливалась в сон. Умел держать ребёнка удивительно уверенно — одной рукой, чуть покачивая. Если Алианна не засыпала, то родители брали её к себе в постель. Укладывали малышку между собой, и Киллиан начинал рассказывать вполголоса короткие, почти бессмысленные истории — про самолёты, про море, про небо над Лондоном. Его голос был низкий, ровный, размеренный, словно стук дождя о стекло. Дочь обычно затихала первой: сначала переставала шевелить ручками, потом ровнее становилось дыхание, и, чуть приоткрыв ротик, девочка засыпала. Амала лежала рядом, слушала, как муж бормочет что-то смешное, и сама не успевала заметить, как отключалась. Теперь все эти ночные пробуждения легли на плечи Амалы. Она посмотрела на часы, потом на детскую кроватку, где Алианна мирно посапывала, и тихо вздохнула. Да, ночь обещала быть длинной. Очень длинной. Ключ в замке повернулся ровно в начале шестого — с тем осторожным щелчком, который в тишине рассветного дома кажется особенно громким. Киллиан задержал дыхание и, как всегда после ночи без сна, двигался с почти военной выверенностью: медленно повернул ручку, аккуратно прикрыл за собой дверь, придерживая замок ладонью, чтобы тот не щёлкнул. Снял ботинки, поставил их у стены, даже пальто повесил с особой аккуратностью. Мысленно Киллиан уже видел, как проходит по тёмному коридору. Видел, как осторожно приоткрывает дверь в спальню, где всё дышит тишиной и теплом. Там — мягкий свет от уличного фонаря, ложащийся на край кровати, и Амала, спящая на боку на его половине. Он представил, как быстро стягивает с себя штаны и рубашку и скользит под одеяло, чувствуя, как холод с улицы уступает место домашнему теплу. Представил, как подвигается ближе к жене, чтобы вдохнуть знакомый запах её волос — едва уловимый аромат жасмина и крема, который теперь мог узнать где угодно. В этом воображаемом мгновении Киллиан наконец позволил бы себе выдохнуть. Всё напряжение долгих часов работы и бессонной ночи растворилось бы в простом, почти священном жесте: лечь рядом с любимой женой, почувствовать её дыхание у своего плеча и знать, что дом цел, что обе его девочки — и Амала, и маленькая Алианна — спят спокойно. Он щёлкнул выключателем и в тот же миг едва не подпрыгнул на месте. Амала стояла прямо перед ним с дочкой на руках. Свет резанул по их силуэтам. Жена была усталая, босая, в длинном домашнем халате. Алианна — бодрая, с горящими глазами, махала ручками и негромко ворковала. Киллиан застыл, моргнул — виновато, почти растерянно. — О, чёрт… — выдохнул он едва слышно. — Ты не спишь… — А никто этой ночью не спал, Киллиан. Легко заметил отчаянный взгляд Амалы, в котором читалось всё без слов: «Пожалуйста, забери её хоть на минуту, иначе я сойду с ума». Не раздумывая, он направился прямо в ванную — помыть руки после улицы, прежде, чем взять дочку на руки. — Скажите-ка, мисс Лайтвуд, почему вы не можете уснуть, а? — спросила Амала, следуя за мужем по пятам. Он только вздохнул, а она, словно оправдываясь, добавила: — Я ей уже и белый шум включала, и смесь готовила… А малышка всё бодрствует! Киллиан выключил воду, вытер руки о полотенце и без лишних слов потянулся к дочери. Амала поспешила передать ему малышку, у которой сна и правда не было ни в одном глазу — только озорной блеск и капризное сопение. Киллиан, держа дочь одной рукой, другой притянул Амалу к себе и поцеловал в макушку. — Ты молодец, — тихо сказал он. — Отлично справилась. — Но я не смогла её уложить, — расстроенно пробормотала Амала, позволяя себе прижаться к нему и расслабить плечи. — Сама иди ложись, — спокойно сказал он, понизив голос. — Я посижу с ней, хоть пару часиков поспишь. Мне на завтра дали выходной, так что всё под контролем. Амала подняла на него глаза — благодарные, уставшие. Оба знали, что если сейчас все вместе отправятся спать, то мисс Лайтвуд обязательно продолжит капризничать, и никому не удастся как следует отдохнуть. — Ты уверен? — спросила она тихо. Киллиан кивнул, слегка улыбнувшись. — Уверен. Мы тут с ней договоримся. Её больше не нужно было уговаривать. Амала только кивнула, улыбнулась сквозь зевоту и тихо ушла в спальню, оставив Киллиана наедине с их маленькой непоседой и редкой тишиной ночного дома.

⌬⋆⟡⟐⋆⌬

Естественно, Киллиан называл Алианну по имени. А ещё — енотом, принцессой, солнечным зайчиком, мисс Лайтвуд, и прочими домашними прозвищами, которые так легко придумывал. Но чем старше становилась их дочь, тем короче становилось её имя. Когда девочка научилась ходить, то чаще звучало — Лиана. Иногда — шутливо и по-британски — Алиа. В моменты особой ласки — Лия, а когда дразнил — Ли. Амалу это, разумеется, немного раздражало. Она так старалась, так долго выбирала, искала имя со значением, звучанием и смыслом. Иногда говорила об этом Киллиану — скорее, жаловалась с чуть надутыми губами и притворной обидой: — Зачем я придумывала имя, если ты его сократил до одного слога! Лайтвуд, как обычно, не видел в этом трагедии. Он спокойно поводил плечом, глядя на жену с лёгкой усмешкой: — Не вижу проблемы. Она же отзывается. — Это мне урок на будущее, — хмыкнула Амала, задрав нос и поправляя выбившуюся прядь за ухо. — В следующий раз я придумаю короткое имя, чтобы тебе было нечего сокращать. Они были на кухне — утро начиналось с запаха кофе и характерного посвистывания чайника. Киллиан стоял у плиты, медленно размешивая кофе в двух кружках. Услышав её слова, движение его замерло. Он медленно обернулся, поставил кружки на стол и выпрямился. Посмотрел на жену — долго, очень внимательно, будто пытаясь понять, действительно ли он расслышал то, что расслышал. Его взгляд скользнул по ней сверху вниз — по ясным глазам, мягкому свету на коже, лёгкой округлости фигуры, — и брови его слегка сдвинулись. Конечно же, он зацепился за её слова. «В следующий раз». Такая вот фраза, произнесённая мимоходом, но каким-то особым тоном, который ни один мужчина не упустит. Киллиан медленно выдохнул, облокотился о стол и проговорил: — В следующий… раз? — проговорил он, растягивая слова, как будто проверяя, не ослышался ли. — Ты что… Амала улыбнулась — той загадочной, чуть ироничной улыбкой, в которой всегда было что-то от Моны Лизы. Мысленно поздравила себя: приятно знать, что и спустя годы она всё ещё умеет выбивать Киллиана из колеи, может удивить его. — Я не беременна, — уверила она спокойно, — я говорю о будущем. Кинула на мужа быстрый взгляд и засмеялась, заметив, что он всё ещё смотрит на неё с подозрением. Подошла ближе, встала почти вплотную, положила ладони ему на грудь. — Мне всегда хотелось двоих детей, — сказала она мягко, разглаживая ткань его футболки. — Девочку и мальчика. Как было у мамы. Когда-то, очень давно, Киллиан был уверен, что у него непременно будет большая семья. Ему казалось это естественным — почти неизбежным. В родном городке, где он рос старшим из троих детей, дом всегда был полон голосов, шагов, криков и смеха. Тогда он думал, что так будет всегда: родители на кухне, младшие сёстры, которые бегают за ним по двору, и ощущение — простое и тихое — будто жизнь это один бесконечный летний вечер. Потом всё изменилось. Судьба, как это часто бывает, свернула в сторону: дороги, контракты, страны и лица, которые сменяли друг друга слишком быстро. Годы кочевой службы, беспокойного сна, одиноких вечеров в чужих квартирах. Но где-то глубоко в нём оставалось это упрямое желание — о доме, о семье, о детях, о ком-то своём, ради кого хочется возвращаться. Он стоял рядом с Амалой и вдруг ощутил — почти физически — как близко она, как легко дышится рядом. Его ладони нашли её талию, тёплые, надёжные, и притянули ближе. Он сел на стул, не размыкая объятий, и Амала устроилась у него на колене. — Это было бы славно, — тихо сказал Киллиан. Они встретились взглядами. И в этой короткой, беззвучной паузе между словами их обоих наполнило одно чувство — то редкое, ясное спокойствие, когда будущее таит в себе не тревогу, а нежность. Они думали об одном и том же: как будут заботиться, оберегать, любить ещё одного малыша, чьё дыхание вплетётся в ритм их жизни. Как вдруг тишину рассекло тонкое звенящее: — Мааааам! Услышав зовущий голос дочери, они оба одновременно прикрыли глаза и тяжело вздохнули. — Маам, паап, вы где? Киллиан и Амала переглянулись, и уголки их губ невольно дрогнули. Они давным-давно пришли к согласию: когда судьба раздавала спокойных, тихих детей, они, видимо, стояли в какой-то другой очереди. — Тут, милая! — откликнулась Амала, чуть повысив голос. Ни у неё, ни у Киллиана младшие брат или сестры не прыгали из колясок на ходу, не валялись в лужах и не убегали от родителей в противоположную сторону. Их дочка, казалось, появилась на свет с врождённой жаждой приключений и абсолютным отсутствием инстинкта самосохранения — хоть на верёвочку её привязывай. Амала уже собралась было встать с колена мужа, но Киллиан не выпустил её из объятий. — Ну, куда ты подрываешься? — прошептал он ей на ухо, чуть усмехнувшись. — Так хорошо сидим. — Но мисс Лайтвуд что-то хочет, — возразила Амала, упираясь ладонями ему в грудь. — Но мы не договорили… — тихо сказал он, притягивая её ближе. В этот момент из коридора донёсся топот маленьких ножек. — Мама, у нас что, дома кто-то полицейский? — спросила их дочь на бегу. — Что? Почему ты спрашиваешь? — удивлённо уточнила Амала, вытягивая шею, чтобы заглянуть в коридор. — Смотрите, что я нашла в спальне! Четырёхлетняя Алианна вбежала в кухню. Она выглядела почти образцово, в отличие от обычного утреннего хаоса. Её густые каштановые волосы, благодаря труду и терпению Амалы, были аккуратно заплетены в две косички. Плотный розовый балетный купальник обтягивал крепенькое тельце, а на ногах были белые колготки, слегка собравшиеся на коленках от бесконечных движений. Алианна стояла посреди кухни, гордая и немного запыхавшаяся, держа в поднятых руках… наручники. Самые настоящие. Родители замерли. У обоих глаза округлились то ли в ужасе, то ли в изумлении. Киллиан поджал губы, стараясь сохранить серьёзность, но уголки рта предательски дрогнули. На лице мелькнула тень улыбки, что обычно появлялась у него в самые неподходящие моменты. Амала поймала эту улыбку. И то, как он сдерживался, только усилило её собственное замешательство. Они переглянулись, и между ними пробежала волна смеха, которая накрывает, когда и ругаться глупо, и смеяться нельзя. — Да, доченька, есть тут один, — выдохнула Амала шёпотом, не сводя глаз с мужа, у которого теперь улыбка уже едва помещалась на лице. Потом отвернулась, прикусила губу, чтобы не выдать себя, и уже громче, вполне уверенным тоном сказала: — Папа принёс с работы. Подобное объяснение вполне устроило Алианну, которая продолжила рассматривать находку с неподдельным интересом. — Чтобы обуздать неуёмную энергию мамы. Амала мгновенно вспыхнула, и на её щеках проступил румянец. Она торопливо бросила взгляд на Алианну. Девочка подняла наручники повыше и осторожно попробовала продеть руку в слишком большой для неё металлический обод. И, кажется, ничего не расслышала. — Я же тебе говорил, что нужно переложить… предметы для утех в ящик повыше, — произнёс Киллиан, наконец отпуская Амалу из своих объятий. — Так я их переложила! — возмущённо ответила она, вскинув подбородок. Киллиан перевёл взгляд на дочку, которая всё ещё вертела находку в руках. — Так это значит, что наш поросёнок взобрался на комод? — спросил он, улыбаясь. Алианна замерла, всё ещё держась за холодный металл, и виновато потупила взгляд, хотя на губах играла озорная улыбка. Она знала, что нарушила запрет, знала, что мама будет ворчать… Но раз папа сказал это таким голосом — мягким, с теплом — значит, ничего страшного. — Я же просила не называть её «поросёнком», — буркнула Амала, складывая руки на груди, но в голосе не было строгости — скорее притворное недовольство. Киллиан поднялся, подошёл к дочери, аккуратно забрал у неё блестящую «игрушку» и, не удержавшись, подхватил Алианну на руки. — А я просил, чтобы мы вместо балета отдали её на борьбу, — произнёс он, прижимаясь щекой к щеке дочери. Их одинаково серые глаза сверкнули в унисон — тем самым выражением, перед которым Амала, казалось, никогда не могла устоять. Но в тот момент, как и ранее, она осталась непоколебима. — В другой жизни, Киллиан, — ответила миссис Лайтвуд, качнув головой, — в другой жизни наша дочь будет ходить на борьбу.

⌬⋆⟡⟐⋆⌬

Братик у Алианны появился примерно через год — ей тогда было уже пять. Амала, как и обещала, не забыла о своём решении: для сына она хотела короткое имя, «в один слог» — чтобы не придирались, не сокращали и не коверкали. — Кит. Объявила она в палате, когда медсестра принесла новорожденного, и Киллиан впервые взял сына на руки. — М-м-м? — его бровь вопросительно изогнулась. — Его имя — Кит, — повторила Амала, чуть приподняв подбородок, с видом человека, заранее довольного собой. Киллиан внимательно посмотрел на жену, потом — на крошечного сына, мирно сопящего у него на руках. — Это не сокращение от Кристофер или Кристиан? — уточнил он, не сдерживая улыбку. — Нет, — ответила Амала, пожав плечами. — Просто Кит. Киллиан вздохнул, но спорить не стал. Он был слишком счастлив, чтобы обсуждать что либо. Стоял и смотрел на крошечное личико сына — такое непропорционально серьёзное для новорождённого. Щёчки — едва тронутые румянцем, носик крохотный, а ресницы такие длинные-длинные. На головке пробивался едва заметный пушок, и Киллиан трепетно провёл по нему пальцем, поражаясь тому, какой он мягкий, почти невесомый. Мир вокруг будто смолк. Всё — больничный гул, отдалённый звон каталки, приглушённые голоса медсестёр, запах антисептика и влажных простыней — исчезло, растворилось, отступило куда-то далеко, в другой мир. Оставались только они трое. Амала — с чуть бледным, но спокойным лицом — лежала и наблюдала за ними. В её взгляде соединялись усталость, нежность и тихая победа. Маленький Кит делал короткие сбивчивые вдохи, словно всё ещё учился дышать. И Киллиан. Он держал их мир в ладонях, чувствовал его вес — крошечный, но значимый, почти священный. В груди у Лайтвуда что-то перевернулось, сжалось, а потом медленно расправилось, будто сердце вспомнило давно знакомое движение. Он уже чувствовал это однажды — тогда, когда впервые держал на руках их дочь. То же головокружительное ощущение: весь мир сжался до тепла маленького тела в его ладонях, до неровного дыхания, до крохотных пальчиков. Киллиан вдруг понял: каждая дорога, каждая бессонная ночь, каждая потеря и каждая встреча вели именно сюда — в этот момент, где у него есть всё.

⌬⋆⟡⟐⋆⌬

Поскольку Амала сама была старшей сестрой, то она прекрасно знала не понаслышке, насколько отличается воспитание детей, особенно если они не погодки. Когда родился Киран, Амале было всего десять — возраст, в котором девочка ещё сама нуждается в защите и ласке. Но жизнь распорядилась иначе. Всё случилось как-то естественно, без громких слов и просьб — просто однажды она поняла, что теперь в доме есть тот, кто меньше, беспомощнее, кто без неё не справится. Амала повзрослела быстро, слишком быстро. Не потому что кто-то заставил, а потому что иначе было нельзя. Она старалась помогать матери: брала брата на руки, когда тот плакал, укачивала, напевая под нос простые мелодии; переодевала, аккуратно застёгивая крошечные пуговки; гладила по спине, когда он икал. Так незаметно научилась быть старшей — не по возрасту, а по внутреннему чувству: той, кто всегда рядом, кто успокоит, кто не подведёт. Не могла не заметить Амала, что что-то в их доме изменилось. В голосе матери появилась особая мягкость, в интонациях бабушки — ласковое терпение. Их руки теперь чаще ложились на голову Кирана — осторожно, с нежностью, будто касались хрупкого чуда. А к ней — к старшей — те же руки тянулись реже, прохладнее. Осознала тогда, что любовь к мальчику была иной — щедрее, теплее, будто сама судьба благословила его появление. Не с горечью, а с тихим недоумением Амала наблюдала за этим. Она не ревновала — просто ощущала разницу. Что же до отца — о том, как он любил бы их обоих, Амала так и не узнала. Он ушёл почти сразу после рождения Кирана. Без скандалов, без обещаний вернуться — просто исчез. Этот поступок не стал для неё ни трагедией, ни злостью. Скорее остался вопросом без ответа, к которому она больше не возвращалась. Поэтому, став матерью, Амала предполагала, что Киллиан будет по-разному относиться к дочери и сыну. Это казалось ей естественным и логичным. Однако и представить не могла миссис Лайтвуд, насколько разительным окажется этот контраст. Если с дочерью Киллиан был воплощением мягкости — говорил с ней вполголоса, всегда терпеливо объяснял, успокаивал, подолгу укачивал на руках, — то с сыном всё выглядело иначе. С Китом он не церемонился. Действовал уверенно, быстро, без нежных предисловий. Когда тот капризничал, Киллиан не уговаривал — просто брал на руки, подбрасывал в воздухе ровно настолько, чтобы тот взвизгнул и рассмеялся. Он не сюсюкал, не искал особых слов, а разговаривал неожиданно серьёзно. А еще отмечала Амала ту особую связь, которая установилась между отцом и сыном с самых первых дней. В отцовских руках Кит смеялся громче. Мог Киллиан одним взглядом вызвать у сына хохот, лёгким щекотанием — радостный визг. Даже ел их сын с большим аппетитом, как будто присутствие отца делало кашу или пюре особенно вкусным. Открывал рот с деловым видом, хватал еду руками и весь вымазывался, пока Амала закатывала глаза. А спал он рядом с Киллианом всегда особенно спокойно. Никаких капризов, ни ворчания, ни ночных всхлипов. Лежал на его груди и дышал глубоко, размеренно, пуская слюну Киллиану на футболку, как будто это дыхание отца баюкало его. И каждый раз, наблюдая за ними, Амала ощущала лёгкую ревность. Странную и нежную. Ревность женщины, которая видит, как её мужчина и сын говорят на каком-то особом, недоступном ей языке. Однако было в его отцовстве и нечто общее, неизменное — тот особый тон, в котором сплетались нежность и ирония, забота и поддразнивание. — Кит-Китти-Кэт! — позвал Киллиан из гостиной. — Чем занимаешься, а? Лежишь опять, нифига не делаешь? Он прекрасно знал, что делает малыш, ведь сам же пять минут назад уложил четырехмесячного сына на диван. Амала, услышав это обращение, машинально замерла, потом резко отложила то, чем занималась, и заглянула в гостиную. — Как ты его назвал? — спросила она, чуть приподняв бровь. Киллиан сидел рядом с малышом и разминал ему ручки и ножки — вверх-вниз, вправо-влево — мягко, но уверенно. Даже не обернулся, когда невозмутимо ответил: — Китти-Кэт. — У нас не кот, а ребёнок! — возмутилась Амала, подходя ближе и складывая руки на груди. — М-м-м, — протянул Киллиан задумчиво, глядя на сына. — Как по мне, мурчит он как котёнок. И глаза у него… внимательные, прямо кошачьи. Амала нахмурилась, но не могла не согласиться с мужем. Да, зелёные глаза их сына и правда были удивительно красивыми — глубокие, ясные, с таким задумчивым блеском, с каким смотрят кошки. Она вздохнула, в притворном недовольстве качнув головой, потому что знала — это только начало. Начало бесконечной вереницы прозвищ, которые Киллиан будет придумывать. Однажды утром, когда Кит снова разбудил их в шесть, Киллиан сонно потянулся, протёр глаза и, сдавленно зевнув, выдохнул: — Доброе утро, Кис-кис! — и осторожно переложил сына к ним на постель. Кит всхлипнул, но тут же оживился и замахал ручками. — Мама наша уходит к мисс Лайтвуд, — прокомментировал Киллиан, пока Амала выбиралась из кровати, на ходу накидывая халат. — Обиделась на тебя. — Я не обиделась, — возразила она, наклоняясь, чтобы поправить одеяло и уложить малыша между подушек. — Просто маме нужно хоть немного поспать. — Потому что не спишь всю ночь… — пробормотал Киллиан, едва сжав пальцами пухлые щёчки сына. — Зубик у тебя болит, да? Кит хлюпнул носом, потянулся и довольно заурчал. Амала напоследок провела ладонью по его животику, потом наклонилась, поцеловала в крошечный носик, быстро чмокнула мужа в губы и уже направилась к двери. — Останемся с тобой вдвоём, Кис-кис, — услышала она за спиной, — будем смотреть телевизор, пока никто не видит. — Лучше спроси у нашего сына, — отозвалась Амала, подавляя зевок, — будет ли он хоть когда-нибудь спать до десяти? — В старших классах, — не задумываясь ответил Киллиан. Самым забавным оказалось то, что и Алианна, копируя манеру своего отца, начала придумывать брату прозвища. Когда Киллиан вернулся из очередной командировки, его встретило звонкое: «Папааа!» Из своей комнаты первой выскочила Алианна — босиком, в пижаме, с лохматой косичкой и сияющими глазами. Она неслась по коридору, как маленький ураган, и, даже не притормозив, вцепилась в отца мёртвой хваткой, повиснув у него на шее. Киллиан засмеялся, подхватил её крепче, прижимая к себе, и чуть покачал, пока дочь восторженно шептала: — Ты приехал! Вслед за ней в прихожую вышла Амала. Она не спешила, просто стояла, наблюдая, как Киллиан держит их дочь, и в этот миг в её взгляде читалась и любовь, и то простое счастье, которое познается только с возвращением родного человека домой. Киллиан, всё ещё держа Алианну одной рукой, другой обнял Амалу, притянул ближе и поцеловал её, коротко и нежно. — Я соскучился, — тихо сказал он ей на ухо, прежде чем дочь снова потребовала внимания. Амала улыбнулась и первое, что она сообщила ему было: — Угадай, чей зубик, который не давал всем спать, наконец вылез! Амала поспешила на кухню, а Киллиан, всё ещё держа Алианну на руках, пошёл следом, ловя каждый шаг жены взглядом. Его дочь, прижавшись к плечу, зевала, но продолжала что-то быстро рассказывать — про школу, про кошку соседей, про то, как скучала. Он слушал вполуха, просто наслаждаясь звуком её голоса. На кухне Амала уже держала Кита и попыталась оттянуть малышу нижнюю губу: — Ну-у, Кит, открой ротик, покажи папе! Малыш ответил смешным «м-м-м» и зажмурился, отворачивая голову. — Ну что там у тебя? Покажи! — уговаривала Амала, но едва сунула палец ему в рот, как малыш тут же вытолкнул его языком, смешно шлепая губами. — Он не даётся, — сдалась она, вытирая слюну с подбородка сына. Алианна всё это время, уютно устроившись на руках у отца, без особого интереса наблюдала за тщетными попытками мамы открыть брату рот. Видела она этот зуб — и ничего особенного в нём не находила. Сделав глубокий преувеличенно усталый вздох, она закатила глаза и сказала: — Паап, поставь меня! — заёрзала в его объятиях, требовательно потянувшись к полу. Подобно Киллиану, их дочь не церемонилась с Китом. Подошла решительно, схватила его за пухлые щёки и сжала их так, что губы вытянулись в бантик. Малыш сначала удивился, потом заливисто рассмеялся. Именно в этот момент, ловко воспользовавшись его улыбкой, Алианна оттянула ему нижнюю губу и гордо возгласила: — Смотрите! Вооот он, зубик! — Ну, теперь будет мясо есть, — прокомментировал Киллиан, вызывая у Амалы смех. — Как динозавр! — восторженно добавила Алианна, вытирая об отцовские джинсы слюни брата. — Китозавр! Нужно ли говорить, что Киллиан был в полном восторге от нового прозвища. А Амала только прикрыла глаза и протянула устало, но с нежной усмешкой: — Боже, у меня уже глаза болят их закатывать. Но, что бы она ни говорила, глаза её продолжили закатываться регулярно-постоянно. Просто со временем Амала стала делать это реже — и уже не из раздражения, а, скорее, из принятия и с лёгкой улыбкой. Потому что если чему-то и научила её жизнь, так это тому, что не всё может быть идеально. Что в доме, где есть дети и любовь, всегда будет немного шума, беспорядка и смеха. И тому, что есть вещи, над которыми ты не имеешь контроля. Пожалуй, именно в этом и есть своя странная гармония. Иногда лучше просто выдохнуть, позволить миру идти своим чередом и понять: всё уже хорошо.