Луч Солнца Золотого

В силу своей работы и житейского опыта Киллиан умел «чувствовать» настроение. И не важно, где он находился: в стерильной ли переговорке среди людей в форме, где каждое слово было выверено и подчинялось уставу, или где-нибудь на грязной лестнице заброшенного дома среди наёмников, таких, кто улыбается слишком широко, а на самом деле готовы в любой момент достать оружие. Привык считывать самые мелкие детали: по тембру голоса понимал, кто врет; по короткой паузе улавливал сомнение, а по слишком быстрому согласию — страх. По тому, как человек отводит взгляд, как дышит, как ставит чашку на стол, Киллиан мог догадаться, раздражён ли собеседник или просто вымотан. Он умел слушать тишину — различать в ней напряжение и покой, как различают разные виды ветра. И тем более умел безошибочно определять настроения в собственном доме. Возвращаясь вечером с работы, ещё до того, как вставить ключ в замок, Киллиан на секунду замирал у двери и прислушивался. Квартира за каменной стеной жила своей жизнью, и каждый звук имел значение. Иногда оттуда доносился детский смех, быстрый, звонкий, будто рассыпанные по полу бусины, и тогда он знал: Алианна, как обычно, в настроении. Иногда слышался топот маленьких ног и торопливое «Не-е-ет!», иногда фрагменты Амалиных фраз, чей голос звучал чуть строже обычного. А иногда, чаще, чем ему хотелось бы, из глубины квартиры пробивался плач, тонкий, упрямый, как тревожный сигнал. Киллиан всегда открывал дверь тихо, почти бесшумно. Но прежде, чем снять обувь, по привычке начинал принюхиваться. Если в воздухе стоял запах тёплого молока и чего-то подгоревшего, значит, день был тяжёлый и быстрый: Амала хлопотала, уговаривала, торопилась, и сама, возможно, не ела нормально. Запах порошка и горячего металла от утюга означал, что она весь день вела невидимую войну с бытом. Запах цитруса и чистоты, едва уловимый, выдавал редкий момент, когда ей удалось прибраться, а значит, была в настроении. Больше всего Киллиан любил другой запах. Сладковатый, тёплый, пряный. Запах выпечки, который не просто заполнял кухню, а будто поднимался вверх, в коридор, тонкой волной, как обещание. В нём всегда было что-то домашнее, успокаивающее: расплавленное масло, ваниль, корица, иногда яблоки, иногда изюм. Запах карамельной корочки и мягкого теста, которое ещё дышит теплом. И каждый раз, когда он чувствовал это, Киллиан так радовался ведь это значило, что вдохновение нашло Амалу где-то между детскими капризами и бесконечными заботами, и она, вопреки усталости, вдруг решила испечь что-то вкусное. В тот декабрьский вечер, когда Киллиан вернулся домой, он не заметил ничего необычного. На улице уже давно стемнело. Мороза не было, но воздух стоял влажный и холодный, будто туман лип к коже. Всем известно, что зима в Лондоне не про снег, а про сырость, которая забирается под воротник и остаётся с тобой целый день. Поэтому тепло дома ощущалось почти физически. В квартире пахло чаем. Не простым, а тем самым травяным сбором, который Амала заваривала в холодное время года: что-то с мятой, ромашкой, может быть с чабрецом. Запах ассоциировался у Киллиана с уютом и всё же… что-то было не так. Не в вещах, не в звуках, не в чём-то очевидном. Скорее в воздухе: тонкое, едва уловимое напряжение, как натянутая струна, которая уже готова зазвенеть. Он прошёл дальше и нашёл детей в гостиной. Телевизор был включён, на экране мельтешило что-то детское, яркое. Семилетняя Алианна, сосредоточенная и деловитая, таскала игрушки из своей комнаты и устраивала в гостиной «порядок» по своему усмотрению. На кресле и диване были посажены куклы и мягкие звери, но основная часть была разложена на полу: фигурки, маленький чайный сервиз, какие-то кубики. Среди всего этого Киллиан сразу заметил Кита. Тот, в свои девять месяцев, стремился к форме шара, и сидел среди игрушек, будто тоже был частью Алианниной коллекции. Он то покачивался, то неловко тянулся к яркой погремушке, то вдруг заваливался набок и довольно смеялся, явно не понимая, что сестренка хочет от него. Киллиан оглядел гостиную. Свет был тёплый, мягкий. На подоконнике темнели горшки с растениями, занавески слегка шевелились из-за теплого воздуха от батарей. На столике стояла недопитая кружка, рядом валялась детская книжка, а на ковре лежал сбившийся плед. Ничего подозрительного. Ничего, за что можно было бы ухватиться. Из кухни донёсся стук посуды. Значит, Амала там. Что-то тут не так… Первым, кто его заметил, был Кит. Малыш повернул голову и уставился на Киллиана с той самой необъяснимой серьёзностью, которой умеют смотреть только дети, когда в их маленьком мире происходит что-то важное. В глазах у него мелькнуло узнавание, а в головке заработал целый механизм: вот этот человек, он мой, это тот, кто пахнет безопасностью, тот, кто берёт на руки. И после короткой паузы малыш заулыбался. Кит замахал ручками, открыл рот, издал восторженное: «А-а-а», и почти торжественно качнулся вперёд, как будто собирался ползти к отцу прямо сквозь весь игрушечный хаос. Но, конечно же, Алианна опередила его. — Папа! – радостно вскрикнула девочка. – Ты знаешь что? Угадай что? Она подскочила на ноги так резко, будто в ней была пружина, и понеслась к нему по ковру и разбросанным игрушкам, ловко и уверенно. Вцепилась в рукав его джемпера обеими руками и запрыгала от нетерпения. — Не знаю… что? Что там? — преувеличенно округлив глаза спросил Киллиан, подыгрывая ей с привычным удовольствием. Даже чуть наклонился к ней, словно готовясь услышать тайну века, а свободной рукой осторожно направил Алианну в сторону, чтобы она, в своей радости, не наступила на брата: Кит, медленно, но уверенно подползал к ним, как маленький танк – сначала ладошки, потом колени, потом короткий рывок вперёд. — Мне дали роль в рождественском выступлении! — выпалила Алианна. Она сказала это так, будто ей вручили корону. Спина расправилась, глаза сверкнули, а на щеках выступил румянец, который бывает у детей от счастья и гордости. Киллиан замер на секунду, будто переваривая услышанное, а потом его лицо расплылось в улыбке. — Да что ты! — он улыбнулся, погладил дочь по голове и уточнил: — В школе или на балете? — На балете! Киллиан наклонился и поднял на руки Кита, который уже дополз до них. — Не групповой номер, а целую роль! — объявила Алианна, продолжая подпрыгивать от радости. Малыш потянулся ладошками к лицу папы, нашёл подбородок, нос и, не церемонясь, сунул пальцы ему в рот. Киллиан только усмехнулся и поймал эти ручки губами – это было частью их привычного ритуала. В этом моменте было столько домашнего тепла, что на секунду всё стало на свои места. — Поздравляю тебя, Алия, — сказал он, глядя на дочь с гордостью. — Ты умничка. Но ощущение, что что-то не так, всё равно не отпускало. Оно сидело где-то под рёбрами, как заноза. Киллиан едва бросил взгляд на приоткрытую дверь кухни. Амала должна была услышать, что он уже дома. Должна была, как всегда, показаться хотя бы на секунду — улыбнуться, спросить, устал ли он, подарить поцелуй, но почему-то не вышла. Лайтвуд едва нахмурился, и даже голос дочери вдруг стал фоном, хотя она продолжала что-то быстро рассказывать, захлёбываясь собственным восторгом. Киллиан опустил Кита обратно на пол, где он сидел ранее, и повернулся к Алианне. — Ты мне всё расскажешь, солнышко. Но мне надо поговорить с мамой, — он убрал выбившиеся прядки с её лица, поправил косичку. — Посмотри за братом. Алианна тяжело демонстративно вздохнула, но уже через мгновение легко отвлеклась: взгляд её прилип к телевизору, и она устроилась на ковре рядом с Китoм. А Киллиан направился в сторону кухни. Лайтвуд приоткрыл дверь и сперва лишь заглянул, не переступая порога. Со стороны могло показаться, будто он опасается чего-то: задержал дыхание, прислушался, дал глазам секунду привыкнуть к приглушённому свету. И тут же его взгляд зацепился за фигуру жены. Амала стояла у столешницы, спиной к нему, и делала что-то простое, домашнее: то ли размешивала чай, то ли перекладывала что-то на блюдо. На ней был мягкий домашний кардиган поверх тонкой майки, волосы собраны небрежно, но красиво. В движениях чувствовалась усталость, но скорее приятная, чем та, что ломает. Её шея, линия плеч, тонкие запястья, кольцо на пальце, мелькающее в свете лампы… Всё это было до боли знакомым и всё равно каждый раз новым. И, как ни странно, за столько лет совместной жизни чувство в груди не притупилось. Наоборот. Каждый раз, когда он видел Амалу, сердце у него делало то же самое, что делает, когда узнаются первые ноты любимой песни и внутри вспыхивает: о да, сейчас будет. Как когда предвкушаешь любимый десерт или долгожданный отпуск – ещё не дотронулся, но уже счастлив. Его сердце делало: !!!! Вошёл на кухню тише, чем обычно, будто не хотел спугнуть этот момент, и на секунду просто позволил себе полюбоваться. Его красавица-жена. Его дом. Амала, словно почувствовав взгляд, чуть повернула голову и посмотрела на него через плечо. — Привет. Слово было простым, но интонация… не совсем. Не той привычной тёплой нотой, не тем оттенком «я рада, что ты дома». В этом «привет» будто пряталась мысль, которую она не успела решить, как сказать. Киллиан мгновенно понял: интуиция его не подвела. Это «не так» исходило от неё. — Что-то случилось? — сразу спросил он, подходя ближе. — У тебя что-то болит? Киллиану хотелось её коснуться. Обнять, прижать к себе, пожалеть, даже не зная ещё, за что именно нужно жалеть. Амала снова посмотрела на него через плечо. Увидела этот обеспокоенный взгляд и, будто защищаясь от слишком нежного внимания, закатила глаза. Потом улыбнулась – чуть устало, но искренне. — Со мной всё в порядке. И тут же вернулась к своему занятию. На столе лежало раскатанное тесто, пахнущее маслом и специями, и Амала формой выдавливала из него фигурки звёзд, пряничных человечков, ёлочек. Движения её были почти медитативные. Киллиан вспомнил, что она что-то говорила о школьной ярмарке. Рядом, на тарелке, уже высилась аккуратная горка готового печенья. — М-м-м… — промычал Лайтвуд, всё равно не веря её словам. — Это правда, — заверила Амала, не оборачиваясь. Он подошёл ближе и потянулся рукой к печенью. И тут же получил по пальцам. — Это для школы, — повернувшись к нему лицом и сверкнув глазами, пояснила Амала. — Вот бери сломанные. Киллиан, не споря, сделал, как велено. Взял печенье и, жуя, смотрел на жену. Некоторое время они молчали. Амала продолжила выдавливать фигурки и аккуратно перекладывать их на противень. Рукава у неё были чуть закатаны, на щеке — след муки, который она не замечала. Только плечи держались чуть выше обычного, будто она всё время ожидала вопроса. Когда Амала закончила выкладывать последнюю партию, то заговорила, не глядя на мужа: — Твоя дочь сказала тебе, что ей дали роль в балетной постановке? Киллиан озадаченно нахмурился. Когда Амала была недовольна чем-то, что касалось Алианны или Кита, то их дети автоматически становились его детьми. — Да-а, — протянул Киллиан, — и она, кажется, очень счастлива по этому поводу. Поставив противень в духовку, Амала повернулась к мужу лицом. Кисло улыбнулась и, сложив руки на груди, уточнила: — А она сказала, какую именно роль? Киллиан уже открыл рот, собираясь ответить, но его перебила неожиданно громкая музыка из гостиной. Учитывая, что Алианна занималась балетом, классика звучала у них часто: то утром, то вечером, то вместо колыбельной. Но сейчас музыка была слишком… победной. Киллиан и Амала одновременно выглянули в гостиную. И вот оно. Алианна стояла посреди комнаты с картонной короной на голове. На плечи у неё был накинут плед, как мантия, и она кружилась, подпрыгивала, делала широкие резкие выпады и размахивала руками не плавно, как учили на уроках, а хищно и угловато. Пальцы были скрючены, локти подняты, движения то рвались вперёд, то резко замирали. Теперь было видно, что все принесённые игрушки, рассаженные на диване и кресле, вовсе не хаос, а публика. Плюшевый заяц и куклы были повернуты лицом к воображаемой сцене, а Кит на полу являлся главным почётным гостем. Он наблюдал за сестрой с широко раскрытыми глазами. Потом расплылся в улыбке и засмеялся своим звонким младенческим смехом, будто поддерживал её аплодисментами. Киллиан, как всегда, не смог сдержать улыбки, когда его девочка начинала танцевать и устраивала такие импровизированные концерты. В этом было что-то непосредственное, живое, настоящее, их. — Она… повязала себе хвост? — заметив пояс от Амалиного халата, болтающийся при каждом прыжке, спросил он. — Именно, — с тяжёлым вздохом подтвердила Амала. В этот момент Алианна заметила, что за ней наблюдают родители. Её глаза вспыхнули ещё ярче, и она прокричала на весь дом: — Папа! Я буду Мышиным королём! — Алианна смешно скакала по ковру и добавила с гордостью: — В «Щелкунчике»! Киллиан хотел бы искренне порадоваться, хотел бы сразу поддержать её восторг… но краем глаза заметил, что Амала слишком расстроенная вернулась на кухню, будто не хотела, чтобы кто-то увидел её лицо. — Замечательно, милая! — громко сказал Киллиан, удерживая улыбку и давая дочери ту реакцию, которую она ждала. — Давай, кружись! Покажи, как умеешь! А сам уже через секунду шагнул обратно на кухню, туда, где Амала принялась украшать печенье глазурью. Белая масса в кондитерском мешке ложилась на поверхность аккуратными узорами: снежинки, завитки, маленькие точки. И теперь Киллиан не мешкал. Он подошёл сзади и обнял жену, сомкнув ладони у неё на талии. У Амалы руки были заняты, и она не могла его оттолкнуть, хотя попыталась встряхнуться всем телом. Продолжила вырисовывать звёздам лучи, человечкам пуговицы и улыбки. Тщательно и сосредоточенно. Но Киллиан только обнял крепче, упрямо, по-своему нежно, и, зарывшись носом в её волосы, вдохнул их запах. Они пахли теплом и чем-то домашним: цветочным шампунем, чуть-чуть сладостью выпечки и самой Амалой, её кожей, её привычным уютом, который он мог узнать вслепую. Киллиан почувствовал, как она наконец расслабляется: плечи опустились, а дыхание стало ровнее. — Так от чего ты расстроилась? Из-за роли? — шепнул он ей в щёку, не скрывая улыбки. — Ты знаешь, почему Алианне дали именно эту роль? — так же тихо отозвалась Амала, не оборачиваясь. — Потому что в балетной школе не хватает мальчиков? — Киллиан улыбнулся шире. — Какой сюрприз. Амала, не выдержав, мазнула его по носу глазурью. Киллиан спокойно стёр её пальцем… и тут же, не упустив момента, провёл тем же пальцем по носу Амалы. Она поморщилась, делая вид, что возмущена. А когда Киллиан поцеловал её в этот самый нос, потом в щёку и в лоб, её губы дрогнули и расплылись в улыбке. Довольный тем, что всё-таки смог вызвать эту улыбку, он стер след муки с её щеки и потянулся к её губам. Амала отложила мешок с глазурью и развернулась к нему лицом, встретив его губы на полпути. Где-то на фоне звучал «Вальс цветов» Чайковского, и музыка будто вторила их дыханиям, делая мир вокруг чуть тише, чуть светлее. Киллиан поцеловал её нежно, без спешки. Его ладони легли ей на талию, привычно и уверенно. Амала ответила ему так, будто этот поцелуй действительно был ей наградой. Не за каждодневный подвиг, не за идеальность, а за терпение, за то, что она снова всё успела: позаботиться, успокоить, накормить, убраться, испечь, улыбнуться, даже если внутри ей давно хотелось лечь на пол и закрыть глаза. В его поцелуе она наконец позволила себе перестать держать весь дом на плечах. Позволила себе быть просто женщиной, которую любят. Поцелуй вышел тёплым и сладким, на вкус как глазурь и печенье. Она невольно улыбнулась сквозь поцелуй, и Киллиан, почувствовав это, ответил таким же лёгким движением, будто улыбка передалась ему через дыхание. Чайник засвистел так внезапно и громко, что они оба невольно вздрогнули. Киллиану не стоило никаких усилий потянуться и одним движением выключить огонь. Он сделал это почти не глядя, на автомате, а потом вернулся взглядом к Амале, как будто ничто их и не прерывало. Киллиан ладонью коснулся её волос, машинально приглаживая их. — Так что сказала учительница? — спросил он, неосознанно продолжая играть с волосами жены. — Она говорила всякую ерунду, чтобы меня успокоить! — Амала вспыхнула снова, но теперь уже в его объятиях, прижатая к столешнице. И это раздражение выглядело не грозно, а почти трогательно. — Говорила: «Ваша девочка так хорошо держит осанку», «Она не боится сцены»… и вообще… — Амала подняла подбородок и, кривляясь, выдала с преувеличенной мягкостью: — «Алианна умеет пугать». Произнесла это таким комичным, сладко-учтивым голосом, что Киллиан не выдержал и улыбнулся еще шире. — Как по мне, звучит очень правдиво. — Правда в том, — выпалила Амала, — что Алианна самая рослая девочка в группе! И только она может поднять мальчика, который будет играть Щелкунчика, в этом их… «танце-бое»! — Чего? — Киллиан нахмурился, не веря, что расслышал правильно. — То есть… потому что она самая сильная? В его голосе прозвучала едва заметная гордость. И эта нотка почему-то окончательно вывела Амалу из себя. Она собрала остаток упрямства и всё-таки вырвалась из объятий мужа. — Да, — сухо подтвердила она. — Так и сказала: «Она у вас крепкая, уверенная». Киллиан тут же мягко положил руки ей на плечи и начал поглаживать, пытаясь успокоить. — Ну, если ты не заметила… Алианна у нас не нежная феечка. Амала застыла на секунду, будто он напомнил ей что-то очевидное и неприятно правдивое. — Я обошла пол-Лондона, подбирая ей костюм на это выступление! — взорвалась она и поставила руки в боки. — Я знала, что нужна будет юбочка-туту, и была готова ко всему! Я нашла костюм феечки, цветочка и снежинки! У неё горели глаза, губы были поджаты, и всё существо требовало справедливости. Киллиан лишь улыбался всё шире, хотя явно пытался не рассмеяться. — А теперь что? — продолжила Амала, не давая ему ни шанса. — Где я возьму ей костюм мыши, да ещё и мальчуковый! Ведь, как ты правильно заметил, спрос на балетные костюмы для мальчиков… не велик! К моменту, когда её тирада закончилась, Киллиан не скрывал своей улыбки. — Сейчас же прекрати улыбаться! — топнула ногой Амала. — Ты такая милая, когда злишься, — мягко сказал он, и в голосе было столько нежности, что даже её возмущение на секунду сбилось с ритма. Амала надула губы — совсем чуть-чуть. И Киллиана тут же переполнила нежность: он слишком хорошо знал эту мимику и безошибочно понимал, от кого Алианна унаследовала умение выражать своё недовольство. Взял лицо жены в обе ладони, мягко, бережно, и осыпал поцелуями — в щёку, в нос, в висок, не давая ей ни шанса сохранить серьёзность. — Это ты виноват, — продолжала бурчать Амала, но не отворачивалась, позволяя себя целовать. — Ты и твои лайтвудские гены. Киллиан рассмеялся. От души, громко. — Я думала, Алианна была крупной, — продолжила Амала, заглядывая ему в лицо, — но Кит её переплюнул. Твоя мама сказала, что ты тоже в полгода носил одежду годовалого. При упоминании матери Киллиан едва заметно напрягся. Улыбка не исчезла, но стала осторожнее. — Ты ей звонила? — уточнил он. — Зачем? Заметив это, Амала усмехнулась. — Потому что мне нужно было мнение со стороны. — По поводу чего? Он напрягся ещё сильнее, и тогда Амала коснулась его щеки, успокаивающе погладила большим пальцем. Ответ пришёл сам. Точнее — приполз. Дверь на кухню едва скрипнула, и на пороге появился Кит. Он полз уверенно и настойчиво. Отталкивался правой ладонью, крепко и точно, тогда как левой упирался предплечьем, помогая держать равновесие. Было видно – будет правшой, без вариантов. Несмотря на всю свою округлость, пухлость и щекастость, он удивительно ловко управлялся со своим телом, да, и штанишки скользили по паркету, помогая ему продвигаться вперёд быстрее. Киллиан подошел к нему и легко подхватил сына, словно тот ничего не весил. — Прямо по-армейски ползает, — с гордостью прокомментировал он, устраивая Кита у себя на руках. — Хоть норматив сдавай. Амала тем временем схватила полотенце и, намочив его, принялась вытирать сыну ладошки, прекрасно зная, что через секунду они окажутся у него во рту. — Куда бы я с ним ни пошла, — начала она, — все считают своим долгом прокомментировать. И тут же, карикатурно меняя голос, зачастила: — «Ой, какой он крупный», «У меня внук не такой», «Это точно щитовидка!», «А вы вообще к педиатру обращались? Похоже на ожирение». Она закатила глаза так выразительно, что Киллиан фыркнул. — Тоже самое слышу от мамочек на балете и в школе Алианны! — продолжала Амала, всё больше заводясь. — Как будто они тебя не видели! Она раздражённо подошла к духовке, проверила готовность печенья и вытащила противень. Кухню еще больше наполнил тёплый сладкий запах. — Какие у меня могут быть дети, — пробурчала она, — если у меня муж под два метра ростом! Киллиан снисходительно улыбнулся, покачивая Кита. — Твоя мама сказала, что до года ты был шаром. Круглым, смеющимся шаром. Оба посмотрели на сына. На самом деле и Амала, и Киллиан нарадоваться не могли перевязочкам на ручках и ножках малыша. И никогда не упускали возможности пересчитать складочки на его бочках. — Это тебя успокоило? — спросил Киллиан. — Я и так знала, что всё в порядке, — ответила Амала чуть мягче. — Но да. Успокоило. Лайтвуд кивнул и снова взглянул на Кита, который мычал и пускал слюни. — С костюмом что-нибудь придумаем, — задумчиво сказал Киллиан, подтягивая сыну штанишки. — Из папье-маше голову мышиную сделаем. — Их там три, — вздохнула Амала. — И хвоста три. — Ну, значит, будет три, — легко согласился он. – Любой недостаток костюма Алианна скроет отменной актёрской игрой. Амала фыркнула, будто хотела возразить, но вместо этого вернулась к печенью. Взяла мешок с глазурью, поправила на тарелке горку уже готовых звёзд и человечков. Наклонила голову над столешницей так, чтобы не было заметно её улыбки, и продолжила выводить узоры. — А что касается Китти-кэта… – Киллиан взял правую ручку сына, приподнял её и, сменив голос на нарочито-грозный и детский, проговорил от его имени: — Если ещё кто-то скажет про мой вес, я вот прям схлопну их между своими молочными ляжками. На этот раз Амала не выдержала и рассмеялась. А Кит, ничего не понимая, радостно загукал, будто полностью поддерживал эту угрозу.