Луч Солнца Золотого

Несмотря на то, что телефон изобрели почти сто лет назад, и к началу 1980-х такой аппарат стоял почти в каждом британском доме, магазине или заведении, делая связь всё более доступной, – иногда и этого было недостаточно. В силу специфики своей работы капитан Лайтвуд был не штабным офицером, а полевым агентом. Большую часть времени проводил на выездах: в командировках, на встречах, на полигонах, в унылых административных зданиях или вовсе за пределами Лондона. Даже когда он всё-таки появлялся в департаменте, застать Лайтвуда на месте было почти невозможно. Отдельного кабинета у него не было, а рабочий стол находился в общем помещении полевого подразделения и часто пустовал. Обычно Киллиан торчал в переговорной, курил в коридоре, спорил с кем-нибудь в кабинете у начальства или уходил «на пять минут», исчезнув на полдня. К 1981 году у военного департамента уже были внутренние линии связи, секретари, телефоны на этажах и рецепциях. И если кто-то из семьи служащих звонил в департамент, то дежурный или секретарь искал нужного сотрудника по кабинетам, коридорам и лестницам. Естественно, на работу звонили только в самых крайних и важных случаях. — Капитан Лайтвуд! Дежурная нашла его как раз на выходе с утренней планёрки. Киллиан шёл в потоке других военных, когда его окликнули. Мужчины двигались быстро, почти не задевая друг друга, кто-то с папками подмышкой, кто-то с сигаретами в пальцах, но с одинаково сосредоточенным выражением лиц. Их сдержанный разговор оборвался на полуслове, а Киллиан обернулся через плечо и вопросительно изогнул бровь. Дежурная работала в департаменте не первый год и давно научилась не смущаться ни от его прямого взгляда, ни от молчаливой собранности, которая окружала капитана Лайтвуда почти физически. Не смущалась она и потому, что слишком хорошо помнила, какой шум произвела его скоропостижная женитьба в прошлом году — событие, которое разбило немало сердец в департаменте и дало пищу для сплетен на целый месяц вперёд. Она только поправила стопку бумаг у себя в руках и сказала: — Ваша жена звонит. Будь на его месте любой другой агент, подобная фраза не вызвала бы такой реакции. — Ну всё, Лайтвуд, беги, беги! — Гляньте-ка на него… Совсем подкаблучником стал. Кто-то тихо присвистнул, кто-то хлопнул его по плечу, кто-то усмехнулся так, будто до сих пор не мог поверить, что именно он — хмурый, собранный, вечно недовольный Лайтвуд — вообще умудрился жениться. — Да, я иду, — только и ответил Киллиан, коротко кивнув. Ни один из комментариев он не удостоил ни словом, ни взглядом. Просто развернулся и направился к дежурному телефону на их этаже. В департаменте долго не понимали, как такое вообще могло произойти. Никто не мог предположить, что во время командировки он закрутит роман с внештатным индологом. А вот когда его сослуживцы впервые увидели новоиспечёную миссис Лайтвуд на одной из церемоний награждения, все вопросы отпали сами собой. Потому что жена Киллиана обладала редкой красотой. Такой, от которой люди, особенно мужчины, на мгновение теряли дар речи. Телефон висел в стороне, в небольшом простенке между окном и лестничной клеткой, там, где коридор чуть сужался, и люди обычно проходили мимо, не задерживаясь. Рядом с аппаратом висела доска с распоряжениями и пахло мытыми полами, табаком и старой краской. Там можно было говорить, не опасаясь, что каждое слово услышит весь отдел. — Привет, милая, как ты? — произнёс Киллиан, зажав трубку между ухом и плечом, машинально упершись ладонью в стену. — Забери меня отсюда, — заявила Амала в приказном тоне, даже не поздоровавшись. Он сразу понял: ей страшно. Не злится. Не капризничает. Боится. — Милая, пожалуйста… — Киллиан постарался, чтобы голос звучал как можно спокойнее, ровнее. — Что тебе сказали? — Ничего ещё не сказали, — призналась Амала. — Померяли давление, послушали, привели сюда и сказали ждать. Но я не хочу ждать! Забери меня! Киллиан прикрыл глаза и на секунду опустил голову. — Куда повели хоть? — мягко уточнил он. — В приёмное, — отозвалась Амала уже тише. — Тут очень много людей. Мне здесь не нравится. Представил Киллиан длинный больничный коридор, скамьи вдоль стен, белый свет, и Амалу посреди всего этого — раздражённую от страха. — У меня ничего не болит. Всё это мне показалось, — заверила его жена и тут же повторила упрямо: — Забери меня. — Пускай тебя осмотрят, и если всё в порядке, я тут же приеду. — Отвези меня домой и не еби мне мозги! — повысила она голос. Киллиан поморщился, сжимая губы, чтобы не засмеяться. Он слишком хорошо знал: если Амала начинает материться, значит, всё далеко не в порядке. На том конце послышался шум, чужие голоса и скрип двери. — Миссис Лайтвуд? — раздался в трубке женский голос. — Вот вы где, а мы вас ищем. Пройдёмте, пожалуйста, в смотровую. Киллиан услышал, как Амала тяжело выдохнула. — Мне нужно идти, — уже серьёзнее сказала она. — Я перезвоню. И повесила трубку. Амала перезвонила, как и обещала. На этот раз дежурная нашла Киллиана во внутреннем дворе. Он как раз вышел покурить. И, если уж честно, был даже рад, что оказался там один и ему не пришлось снова выслушивать смешки и улюлюканье, которыми его коллеги неизменно сопровождали фразу: — Капитан, ваша жена звонит. Решил не дожидаться лифта. Просто выбросил сигарету, резко развернулся и почти бегом рванул к лестнице. Четвёртый этаж дался ему тяжелее, чем он ожидал: не от усталости, а от тревоги, которая уже билась где-то в груди, коротко и глухо. — Алло, да, милая? — заговорил он, пытаясь отдышаться и одновременно сделать вид, будто всё под контролем. — Узист сказал, что меня уже не выпустят отсюда, — расстроенно объявила Амала. То ли от её слов, то ли от того, что он взбежал по лестнице, сердце Киллиана застучало ещё быстрее. — Но это неточно, — тут же добавила Амала, и в её голосе прозвучала надежда. — Всё равно акушеры решать будут. — Скажи, и я приеду, — предложил Киллиан сразу. — Буду ждать в коридоре. Но Амала будто не услышала его вовсе. — Я очень-очень волнуюсь, — призналась она уже совсем другим голосом. — Зачем ты вообще сюда меня привёз? — Не переживай, — сказал он мягче, чем прежде. — Всё будет хорошо. — Мне сейчас КГТ будут делать, — продолжала Амала, будто сама себе зачитывала план действий, чтобы не сойти с ума. — Но оно минут двадцать обычно. Потом не знаю куда. — В палату, — подсказал Киллиан. — В какую палату? Домой! — вспыхнула она мгновенно. Будучи старшим из троих детей, Киллиан ещё мальчишкой успел насмотреться на то, как меняется женщина, когда ждёт ребёнка. Помнил, как маму тошнило по утрам и как резко она худела в первые месяцы. Помнил, как она готовила им с отцом ужин, перевязав рот и нос тонкой марлей, потому что привычная еда вдруг казалась ей невыносимо вонючей и странной на вкус. Помнил и её внезапные, почти необъяснимые слёзы: то из-за рекламы по телевизору, то из-за того, что купили хлеб не такой, как она хотела. Но сильнее всего врезался ему в память другой эпизод. Будучи беременной Кэролайн, у матери отошли воды прямо дома, и, по мнению Киллиана, это должно было означать только одно: немедленно ехать в больницу. Но у Кэтрин Лайтвуд на этот счёт были свои планы. Прежде чем сесть в машину, ей вдруг понадобилось сходить на почту и отправить посылку. Отец сначала уговаривал мать, потом спорил, потом просто позволил делать что ей хочется. И в итоге Джеймс Лайтвуд с сыном стояли у машины и молча наблюдали, как Кэтрин Лайтвуд, переваливаясь с боку на бок, неторопливо ковыляет к почте на углу улицы. Тогда Киллиан, не выдержав, сказал: — Мама что, совсем не соображает что нужно делать? Отец в этот момент как раз курил. Только скосил на сына взгляд и ответил: — Не говори это при ней. Она расстроится. — Но почему она так себя ведёт? Джеймс затянулся, выпустил дым и сказал просто: — Будет у тебя своя жена — поймёшь. И он действительно понял. Хотя, если бы кто-то спросил Киллиана, он бы вполне мог возразить: здравый смысл Амалы вызывал у него вопросы ещё при первом знакомстве в Калькутте. А её инстинкт самосохранения, по мнению Киллиана, с самого начала работал как-то выборочно. Но, прожив с ней последние девять месяцев, готов был признать, что теперь ему было с чем сравнить. И чем внимательнее Киллиан наблюдал за Амалой, тем чаще задавался почти философским вопросом: зачем природа всё так устроила? И как человечество вообще до сих пор не вымерло, если у женщин во время беременности, кажется, буквально менялся мозг. Иначе Киллиан не мог объяснить, почему разумная взрослая тонко чувствующая женщина вдруг начинала спорить с очевидным, упрямиться из-за ерунды, забывать простейшие вещи, а потом смотреть на него так, будто это он ничего не понимает. Будто он один в этом доме сошёл с ума, а не она. — Капитан, снова ваша жена звонит. И Киллиан снова поспешил к телефону, только для того чтобы снова услышать: — Ты жестокий, бессердечный человек! — без предисловий объявила Амала. — Пожалуйста, Киллиан, забери меня. Он прикрыл глаза и устало провёл ладонью по лицу. — Амала, куда я тебя заберу, если процесс уже начался и он необратим? — Я передумала! — возмущённо отрезала она. — Мне тут нехорошо. Пусть доча там ещё посидит, а мне надо морально подготовиться. А дома это сделать легче. Киллиан невольно усмехнулся и упёрся плечом в стену. — Милая, ты девять месяцев готовилась. — Нет, я всё это время надеялась, что она сама как-нибудь… не знаю… телепортируется! Он тихо фыркнул в трубку. — И не смейся. Мне не смешно. — Я не смеюсь. — Смеёшься! Я слышу. И всё же, как ни странно, именно в этих её странностях было что-то трогательное до невозможности. Потому что за каждой вспышкой, каждой нелепостью, каждой внезапной слезой стояло одно простое и огромное чудо: она носила их ребёнка. — Капитан Лайтвуд, там… — Да-да, я иду, — поспешил перебить Киллиан, едва дежурная успела его окликнуть. Это был уже четвертый раз. Он поднялся из-за стола, чувствуя на себе вопросительные взгляды коллег. Уже в коридоре, на ходу, Киллиан обернулся к девушке: — Прошу простить за беспокойство. — Нет-нет, это же моя работа, — с готовностью ответила она, слегка улыбнувшись. — Надеюсь, ничего не случилось. — Нет, пока не случилось, — загадочно отозвался он и ускорил шаг. Телефон в нише уже ждал. И Киллиан прекрасно знал, как сейчас пойдёт разговор. Он снял трубку. — Алло? — Забери меня отсюда! За что ты так со мной?! — голос Амалы дрожал, почти срываясь в плач. — Амала, — начал он спокойно, — я звонил врачу. Он подтвердил, что пока ребёнок не родится, никто мне тебя не отдаст. — Укради меня! На этот раз Киллиан не выдержал и коротко рассмеялся. — Тебе смешно, а я сейчас Богу душу отдам! — вскрикнула она, и слёзы из её голоса мгновенно исчезли, уступив место чистому искреннему возмущению. — Из меня вылезет человек! У тебя такое было? Киллиан прикрыл глаза и покачал головой. — Нет, милая. У меня такого не было. — Вот! — торжествующе воскликнула она. — Тогда не умничай и поехали домой! То же самое повторилось и в пятый раз. — Я что, много прошу?! — недовольно воскликнула Амала. — Я ведь вообще не наглый человек! Прошу только отвезти меня домой. — Амала, пожалуйста… — А ты так со мной обращаешься! — не унималась она. — Домой не хочешь отвезти. И в шестой. Киллиан, уже заранее чувствуя, куда это идёт, попытался сменить тему: — Может, тебе чего-то хочется? — Мне сейчас вообще ничего не надо… — буркнула она, и вдруг замолчала. Пауза. И потом, с внезапным озарением: — Хочу, чтобы ты за меня родил. Киллиан моргнул. — Давай. Как? — Придумай! — Не знаю. — Быстрее придумывай! Он тихо выдохнул, опершись лбом о холодную стену. Прекрасно понимал, что накрывает Амалу паника. Шутки шутками, но состояние жуткое. Как говорится, ожидание смерти хуже самой смерти. Представил Киллиан каково это, когда знаешь, что вот-вот тебе придется пережить очень сильную боль, и ты не убежишь от этого никуда. — Я тебя люблю, — сказал он. Эти слова прозвучали просто, без пафоса, но за ними стояло куда больше, чем он мог сейчас объяснить. Они обсуждали это не раз. Задолго до этого дня. Ходили вместе на консультации к врачу, сидели в светлых кабинетах с плакатами на стенах, слушали спокойные уверенные голоса людей в белых халатах. И каждый раз Киллиану мягко, но настойчиво давали понять: его присутствие на родах необязательно. Более того — нежелательно. «Женщине будет проще сосредоточиться», «У нас есть акушерки», «Не все мужчины это выдерживают». Ему говорили это с вежливой улыбкой, почти заботливо. Амала же… не настаивала. У неё не было чёткого мнения на этот счёт. В один день она могла сказать, что не хочет, чтобы он видел её в таком состоянии. В другой — пожать плечами и махнуть рукой куда-то в сторону. Теперь, когда этот день наконец настал, Киллиан с мучительной ясностью понял: не надо было ему её слушать. Надо было просто остаться там с ней. Хотя все его предложения приехать, быть рядом, сидеть под дверью, если уж внутрь не пустят, — Амала будто не слышала. Именно поэтому оставалось ему только одно – бегать к телефону и ждать новостей. И поехать в больницу после работы.

✧･ﾟ: * ✧･ﾟ:*

Намного позже, но всё в тот же день, на свет появилась Алианна. И будто сам город решил отметить это событие, и в Лондоне пошёл снег. Настоящий. Не грязная зимняя морось, не редкая крупа, что тает, едва коснувшись земли, а снег — крупными, медленными хлопьями. Он ложился на подоконники, на крыши машин, на тёмные ветви деревьев под окнами больницы, и от этого вечер вдруг стал тише, мягче, праздничнее. В палате было тепло, и Киллиан держал на руках новорожденную Алианну. Малышка – крошечный свёрток в больничном одеяльце – тихо сопела в его больших руках. Он слегка покачивал её и говорил, словно знакомил с миром. — Смотри, малышка… это снег. Алианна, конечно же, почти ничего не видела. Только жмурилась, морщила маленький нос, иногда беззвучно шевелила губами, будто пробовала воздух на вкус. Её крохотные пальцы то сжимались в кулачки, то разжимались, словно что-то хватали во сне. Иногда она вздрагивала всем тельцем, как птичка, и от этого движения у Киллиана каждый раз замирало сердце. Смотрел на неё с тем недоверием, будто до сих пор не верил, что это их дочь. Что это случилось. Киллиан медленно подошёл к детской кроватке, уложил Алианну с величайшей осторожностью и поправил край одеяльца. Ещё секунду постоял, глядя на дочь. Потом сел рядом с кроватью жены. Амала лежала, откинувшись на подушки, совсем обессиленная. Отдыхала — если можно назвать отдыхом это странное, пустое, дрожащее состояние, когда тело уже пережило всё, а душа ещё не до конца вернулась. Взгляд у неё был осоловелый, расфокусированный. Белки глаз покраснели от полопавшихся сосудов, губы пересохли. Киллиан сидел, наклонившись вперёд, локтями в колени, и смотрел на неё. В его лице было всё сразу: усталость, неверие, благодарность, любовь и что-то почти благоговейное. Амала медленно повернула к нему голову и, моргнув, тихо спросила: — Поехали домой?