built for breaking

Тепло. Места так катастрофически мало, что сдвинуться попросту некуда. В воздухе, немного спёртом, витает едва уловимый запах алкоголя, пота и одеколона, смешиваясь в причудливое сочетание, раздражающее самый кончик носа. Цукаса пробует шевельнуться… и тут же оказывается придавлен чем-то, что совершенно не считается с его желаниями. Распахнуть глаза не получается, голова гудит сильнее, чем он надеялся вчера. Стоп. Надеялся? На что он вчера надеялся? Приятное тепло по пробуждении превращается в душный жаркий сгусток. Цукаса забавно фыркает, прежде чем собраться с силами и разлепить глаза, вбирая в себя происходящее и с огромным трудом отодвигаясь подальше. Спальня уже знакомая, это факт. За последний месяц он видел её дважды, чего, по сути, вполне достаточно, чтобы запомнить эти стены и очертания мебели в зашторенном полумраке. То, что Тенма находит себя в этой кровати второй раз за этот же месяц — тоже факт. Куда более смущающий, чем первый, но оттого не менее неопровержимый. А если в постели есть Цукаса… Рядом, как по щелчку пальцев, раздаётся тихое, почти недовольное посапывание. Распластавшись на кровати, в помятых брюках и не заправленной рубашке рядом мирно спит Камиширо. Растрёпанные волосы небрежными прядями спадают на лоб и глаза, очаровательно обрамляя бледное лицо. Дыхание встаёт поперёк глотки. Цукаса таращится, округлив глаза, и вдруг вспоминает, на что конкретно он надеялся вчера вечером. И на места встаёт и головная боль, и сухость во рту, и «доброе утро» с Руи в одной кровати. Щёки заливает густой румянец. Тело до сих пор явственно помнит каждое прикосновение, оставленное накануне, и, будто и этого мало, требует ещё. Рука мгновенно оказывается у лица, ладонь стыдливо прикрывает рот, подушечками пальцев касаясь губ. Сухих после сна, да, но исцелованных Руи. О боже. Это какое-то безумие. Это просто… просто!.. — Звуки твоих паникующих мыслей долетают даже досюда, — поддетый лёгкой хрипотцой голос выхватывает Цукасу где-то на полпути к настоящей истерике. Он резко вскидывает голову, встречаясь с ленивым, чуть заспанным взглядом из-под опущенных ресниц. Руи отвечает лёгкой улыбкой и, прежде чем Цукаса успевает как-либо среагировать, притягивает его обратно в объятия. Кажется, ещё чуть-чуть, и бедное, перегретое сознание Тенмы окончательно перестанет функционировать и придёт в непригодность. — Руи… — сдавленно мычит он куда-то в район груди и с трудом поднимает голову, жадно хватая ртом воздух. — Ты меня… ты меня задушишь… В ответ Камиширо лишь негромко вздыхает, но руки чуть разжимает и позволяет ему устроиться немного удобнее, прежде чем сомкнуть объятия вновь. Так, что их лица вновь оказываются друг напротив друга. Так, что Цукаса боится даже вздохнуть, не в состоянии думать о чём-либо, кроме этой близости. Сцена до сих пор, мягко говоря, сюрреалистическая и в голове всё никак не укладывается. Они с Руи целовались. Они переступили эту страшную границу и оказались там, где оказались. Но вместо ожидаемого страха и паники, и прочих абсолютно негативных эмоций Цукаса чувствует лишь жажду и желание продолжить. — Ты обещал мне… — Он коротко выдыхает и стыдливо опускает глаза. — Душ и домашнюю одежду… утром. — Так уже не утро, — не поведя бровью, парирует Руи. — Не знал, что у твоего предложения есть временной лимит. — Но как же? — театрально вздыхает Камиширо. Стоит подметить, что он слишком уж красноречивый для человека, проснувшегося пару минут назад. — Неужто, мой дорогой актёр, ты так стремишься покинуть моё ложе и пуститься в долгий и мучительный путь, оставив бедного-несчастного меня совсем одного? — Мне нужно от силы минут десять, — ворчит Цукаса себе под нос, однако всё-таки не может не признать (хотя бы себе), что ему никогда не надоест рассматривать это улыбчивое, с нотками хитринки в глазах, лицо. А особенно сейчас, когда в них появилась искра настоящего, неподдельного счастья. — И вообще, если бы я знал, что мне придётся драться за возможность сходить в душ… — О, но в чём же прелесть приключенческого романа, если не в преградах и трудностях на пути главного героя? — И какие же преграды и трудности мне предстоит преодолеть, о господин рассказчик? — Но с чего же Вы, мой драгоценный рыцарь, решили, что я повествую эту историю на этих правах? Боюсь, мне придётся сообщить Вам прискорбную новость! — Э?.. — только и успевает пикнуть Цукаса, вдруг оказавшись подмятым под Камиширо. Он бы, наверное, даже похлопал такой ловкости и скорости, если бы не ошалел до состояния безмолвия. Оказаться под любимым мужчиной первым делом первого января — не совсем то, что входило в бинго Тенмы на этот год, но и возмущаться он тоже как-то не собирается. Слишком уж его интригует игривость Руи с утра пораньше. Даже если это «утро» сейчас — понятие крайне растяжимое. — С кем же мне тогда… повезло столкнуться? — облизнув губы, спрашивает Цукаса, заражаясь его настроем. На несколько мгновений он даже забывает, что у него, вообще-то, голова болит, а в горле простирается великая пустыня. Но это всё… может подождать. — О? Неужели вас, рыцарей, больше не посвящают в таинства ордена? В таком случае, — мурчит Руи, уже полноценно усаживаясь сверху. Пальцы переплетаются с чужими, ладони вдавливают его в матрас, — позвольте представиться. Великий и ужасающий алхимик, повелитель временных рамок и ткач людских судеб. Преклонитесь же передо мной, господин рыцарь, и узрите мою мощь. — Я под Вами лежу, так-то. Куда ещё кланяться? — Мелочи, мелочи, — отмахивается Руи и наклоняется ещё ниже. — Оказавшись в моей власти, Вы продолжаете показывать свой горячий нрав? — Ничего не могу с собой поделать. Люблю… испытывать судьбу. — Вот как? Смело для человека, пришедшего ко мне с просьбой. Смею напомнить, что я обмениваю услугу на услугу. На уступки я не пойду даже Вам, очаровательному мужчине. — И как же мы будем решать эту проблему, господин алхимик? Боюсь, мне нечего Вам предложить, — голос падает до шелестящего шёпота. Предвкушение стягивается в животе тугим жарким узлом. — Совсем нечего? А мне кажется… — Взгляд однозначно опускается к губам. — У Вас есть кое-что, что может меня заинтересовать. Ну что за человек… Фыркнув в сдавленном смехе, Цукаса приподнимается на постели и увлекает Руи в поцелуй. Чистое, лёгкое прикосновение, совершенно не похожее на вчерашний безудержный порыв. Но Камиширо всё равно улыбается — и, боги праведные, как он это делает. Руки наконец высвобождают чужие запястья, но лишь для того, чтобы накрыть ладонями щёки и зарыться длинными пальцами в светлые пряди. Однако… — Остальное после душа, — строгим голосом выдаёт Цукаса, уперевшись наконец освободившимися руками в чужую грудь. Под крайне протестующий стон. — Моего и твоего. — Но ведь… — жалобно тянет Руи. — Я не собираюсь никуда сбегать. Клянусь. — Насколько торжественно? — Очень-очень торжественно. Разве рыцари когда-нибудь нарушают свои клятвы? — мягко улыбается Цукаса и, вопреки словам и придерживаясь образа, поддерживает браваду и дерзко вскидывает бровь. — Даже если их приходится давать хитрым и беспринципным алхимикам, которые не выпускают несчастного воина в душ. — Ах, какие жестокие слова! Как ранят они, не хуже стрел! — Тогда позвольте мне загладить вину. Цукаса приподнимается на локтях и прижимается губами к чужому лбу. Самому уходить не хочется, честное слово, но праздничный стол и насыщенный вечер настойчиво требуют обратного. — Ах, алхимик повержен. Идите с миром, господин рыцарь, — смеётся Руи и устраивается рядом, сложив руки под подушкой. Цепкий взгляд, довольный, как у большого кота, ни на секунду не оставляет Цукасу. — А ещё ты мог просто попросить поцеловать тебя, — беззлобно ворчит Цукаса и, украв ещё один невесомый поцелуй, наконец сползает с кровати. Тело наливается свинцовой тяжестью, заставив покачнуться. — Где же в этом интерес? Что есть жизнь, как не одна большая сцена? Тенма фыркает, покачав головой в ответ. Молча, правда, потому что припирать Руи к стенке и смущать ещё больше он совершенно не собирается. По крайней мере сейчас, когда есть задача первостепенней этой. В ящике действительно лежит его прежняя домашняя одежда (судя по лёгкому запаху порошка, даже постиранная), отчего на сердце мигом становится теплее. Цукаса украдкой улыбается, разглядывая немного дурацкий и совершенно обычный комплект. — Что, всё-таки надо было достать шорты с рюшами? Хм-м, мой просчёт, виноват, — раздаётся сзади. — Цыц! — бурчит Тенма, хватая одежду. — Ещё одно умное замечание, и после душа я уйду к себе. — В штанах с утконосами? Весьма… громкое заявление миру. — А что? Мне кажется, мне они к лицу, — не теряется Цукаса, подперев руками бока и широко улыбнувшись. Руи заливисто смеётся, прикрыв глаза, и, устроив голову на подушке, бесповоротно влюблёнными глазами рассматривает партнёра. — И-ди, — одними губами произносит он. — Я буду ждать тебя, мой рыцарь. Есть в его словах что-то настолько волнительное, что Цукаса, не произнеся ни слова больше, разворачивается и быстрым шагом удаляется в ванную комнату.

***

Проводить время с Руи — совсем не то, к чему Цукасе стоит привыкать. О нет, это вообще последнее, на что он обращает внимание. Его маленькая фора — душ и завтрак (да и последнее в итоге перетекает в объятие). Камиширо встаёт совсем близко, обвив руками талию и устроив подбородок на плече, пока взгляд внимательно следит за руками. И снова не сказать, что Цукаса так уж сильно против. Кажущиеся излишними прикосновения будоражат и, на самом-то деле, даже заигрывают с воображением, пока буйно стучащее сердце плавится от такой искренней привязанности. Правда, это только начало. После завтрака находится повод пересмотреть какой-то старый мюзикл, служащий источником вдохновения для давних постановок. Находится и повод вновь устроиться совсем рядом, подмяв подушки дивана. Картинки сменяются на экране — и достаточно быстро лишаются внимания не сильно-то увлечённых зрителей. Сидячее положение плавно переходит в полулежащее, с переплетёнными ногами и скользящими под одеждой руками. Этого всё равно невероятно мало. Даже когда губы начинает покалывать и саднить, когда затекает спина и дышать удаётся лишь урывками, Цукаса не может найти в себе силы остановиться. Он отстраняется, аккуратно поглаживая Руи по щеке, и улыбается, замечая, как тот довольно щурится. Однако первостепенное ошеломительное счастье в конце концов приходит к своему концу. Или, по крайней мере, ставится на паузу. Потому что в голове у актёра без его желания крутятся мысли о вчерашнем разговоре с Аико. Чего уж там, будто потянув за ниточку, он высвобождает груду прочих воспоминаний, которые будто требуют серьёзного разговора. Всё-таки Руи всегда был рядом, слушал и подставлял плечо, позволяя Цукасе выговорить и выпустить из себя всё, что сковывало его цепями страха и неприязни к себе и окружающему миру. Разве он не должен поступить так же? Выкрав очередной поцелуй в самый краешек губ, Тенма оглаживает их контур и выдыхает, лёгким жестом руки прося помочь ему подняться. В золотистых глазах мелькает сожаление, однако Руи не противится его желанию и, ласково улыбнувшись, протягивает руку и позволяет усесться. Цукаса устраивается удобнее, перекинув ноги через чужие колени, и прижимается щекой к его плечу. Доверительно, жадно, так, словно и не собирается двигаться до скончания века. Телевизор давно потух, оставив единственным источником света несколько мигающих кнопочек на плеере. Солнце медленно клонится к горизонту, скрыв огромный алый лик где-то за оконной рамой. Спальня погружается в приятное, топкое молчание, разрывать которое совершенно не хочется. — Я переживаю за тебя, — тихо признаётся Цукаса. — За меня? — удивляется Руи. Их голоса звучат сипловато и грубо, служа явным свидетельством проведённого дня. — Разве я давал повод? Что ж, этот разговор и не должен быть простым. Тенма с самого начала знал, что есть вещи, в которых он никогда не признается. И это, видимо, одна из них. — Руи, — он немного выпрямляется и заглядывает в глаза. Рука привычно накрывает щёку, ощущая знакомое тепло, а Камиширо, не дав ни секунды опомниться, перехватывает ладонь и оставляет на запястье лёгкий поцелуй, — я не могу делать вид, что с тобой ничего не происходит. Слова труппы и Нене, дурные привычки… я не хочу, чтобы ты оставался с этим один на один. — Но ведь у меня есть ты, Эму и Нене. Всё вернулось на круги своя… — Он осекается, ловя на себе выразительный взгляд, и несерьёзная ухмылка сползает с лица, потонув во вздохе. — Но, вижу, так просто от ответа мне не уйти? — Если я могу сделать для тебя хоть что-нибудь… — Ты сделал меня самым счастливым человеком на свете, моя звезда. Что ещё я могу просить у тебя? — Он прикрывает веки, моментно о чём-то задумавшись, и легонько качает головой. — Однако же история эта совершенно не красивая и далёкая от сказок. Точно ли ты хочешь её услышать? — Точно. Это твоя история. Думаешь, я стану её избегать? — Даже если после неё твоё представление обо мне кардинально поменяется? — Почему оно должно меняться? — Цукаса тихо вздыхает, опустив голову и поджав губы. Он чувствует, как рука на талии прижимает его чуть ближе, крепче. И этой близости по коже взбираются мурашки. Реальность до сих пор не клеится с осознанием, что теперь они могут сидеть так. Без дурацких оправданий, предлогов и прочего. — Ты ведь не изменил своего мнения обо мне, когда пошли слухи? А говорили обо мне… — Он кисло улыбается. — Самое разное. — Это другое. — Как по мне, ситуации не сильно отличаются. Я не буду принуждать тебя к рассказу, правда, Руи. Но если ты решишь со мной поделиться, если позволишь мне хоть немного облегчить твою ношу, я обещаю, это никак не повлияет на наши отношения. Ты самый дорогой и важный человек в моей жизни, Руи, и я не хочу, чтобы ты держал это в себе только из-за тревоги за меня. Я готов тебя выслушать. Так же, как ты был готов выслушать меня. — Он предпринимает попытку улыбнуться, подкрепить свои слова жестом. — Как… как твой партнёр, это меньшее, что я могу для тебя сделать. В комнате повисает тишина. Камиширо не издаёт ни звука, не шевелится даже, словно последние слова лишили его всякой силы воли. Молчание затягивается настолько, что в какой-то момент Цукаса уже готов поклясться: он не получит ответ вовсе. Он готовил себя и к такому развитию событий. Как бы сильно они ни сблизились за последние несколько месяцев (и часов, если говорить уж совсем откровенно), делиться чем-то настолько личным тяжело. Тенма знает об этом не понаслышке, сам сколько бегал от откровенного разговора по душам, оттого и требовать сиюминутного доверия от Руи тоже не может. Хочет, конечно, но не может. Однако… — Ха-а… Скажи, и как мне отвечать отказом на такой искренний порыв? Боюсь, я не смогу потом смотреть тебе в глаза. — Он тихонько смеётся и подпирает щёку кулаком, устроив локоть на спинке дивана. Задумчивый взгляд виляет к (наконец-таки открытому) окну, глаза поддевает дымка, медленно просачивающаяся в выражение лица. — Даже не знаю, с чего начать… Цукаса молчит, боясь, что даже лишний звук спугнёт, испортит сложившуюся между ними атмосферу. Рука опускается к груди, устраиваясь напротив колотящегося сердца. Оба нервничают, оба понимают, что между ними осталось не так много тайн, сокрытых друг от друга. И какой бы страшной ни была правда, Цукаса знает и верит, что готов её выслушать и принять в своём первозданном, неукрашенном виде. …но признание Руи тяжело. Спокойный голос подрагивает, предавая волнение и боль. Режиссёр часто замолкает, коротко откашливаясь, и продолжает с заметным трудом. Пальцы сжимают талию чуть сильнее, будто в поисках опоры, пока одна правда за другой срывается с губ. А Тенма… всё так же молчит. Медленно, отвратительно медленно приходит к неприглядному осознанию. Это ведь всё так глупо, на самом деле. Напрасно, тщетно и даже как-то по-извращённому смешно. Вот только Цукаса не может заставить себя засмеяться. Да и улыбнуться тоже, по правде говоря. Он слушает историю Руи внимательно, не перебивая и не замечая ускользающего прочь времени. Не замечая, как уходящее солнце занимается на горизонте пожаром из фейерверков, небрежным мазком расписывая облака. Не замечая, как комнату обнимают мягкие, едва проницаемые сумерки, сгустившиеся вокруг них, словно одеяло. Цукаса не замечает, как невольно прижимается к Руи теснее, обвив талию руками и прижавшись щекой к груди. Смеяться правда не получается — только безмолвно плакать. О многом. Об упущенном времени, о том, что в погоне за дурацкой звездой он развернулся и бросился в совершенно другую сторону, забыв обо всём на свете. Но больше всего на свете его раздирает одно простое осознание: если бы он не позволил Руи смолчать, если бы хоть раз заикнулся, что готов принять его чувства и выслушать, что у друга на душе, ничего бы не произошло. Они бы остались в Японии вместе и… быть может, тогда бы они… Воспоминания просачиваются сквозь тесные складки времени и заполняют поле зрения. Веки, дрогнув, мягко опускаются и позволяют рухнуть глубже. Тёплый весенний вечер, ласковый ветер и размеренно бредущие по небу розоватые облака. Одно из любимых ими мест — то, что всего через пару минут станет поставленной в их истории точкой. Цукаса видит, как нервничает Руи. Как ёрзает на месте, как перебирает что-то невидимое пальцами и отстранённо улыбается, будто стремится контролировать всё на этом свете — себя в первую очередь. Но он не актёр. Точнее, его игра и могла бы обмануть кого-то другого, только вот Тенма его насквозь видит. Как и он видит его. И как только Цукаса откроет рот — проиграет заведомо… но обманывать друга он уже не в состоянии. Письмо с приглашением пролежало на почте несколько дней. Поначалу Цукаса удивился, затем обрадовался… а после смертельно испугался. Так сильно, что едва не рухнул на пол из-за подкосившихся ног. Перед его глазами предстал настоящий золотой билет, тот, мечтать о котором многие даже не смеют. Он действительно… может доказать, что чего-то стоит. И не в месте, где его все знают, а там, далеко. Там, где есть возможность исполнить мечту. Одна эта мысль наполнила его невероятным счастьем. И эта же ударила под дых. Цена — его труппа. Его семья. Друзья. Руи. Такая мелочь за что-то великое. Такая лёгкая разменная монета… сказал бы кто угодно, но не он. Кадык рвано дёрнулся. Взгляд взметнулся от экрана компьютера к телефону и обратно. К подвеске с воздушным шариком. К фотографиям на открытых полках. [Простите, я вынужден ответить отказом. Надеюсь, Вы сможете подобрать другого актёра, подходящего под Ваши требования.] Ответ пришёл через пару часов совершенно неутомительного ожидания. Отвлекая от прочитки сценария и от размышлений, где и как он проведёт завтрашний день. [Мы понимаем, что к подобным предложениям стоит подходит с холодным умом и ясным разумом. Мы ценим Ваше решение относительно нашего приглашения, однако же просим не торопиться и как следует всё обдумать. Дайте нам связь через пару дней, обдумайте всё как следует и сообщите о конечном решении. Мы с нетерпением будем ждать дальнейшего сотрудничества!] С губ срывается короткий вздох. Цукаса растёр двумя пальцами переносицу и, потеряв всякий интерес к сценарию, безвольно упал на кресло, вперив взгляд в потолок. Возможно, такие решения не стоит принимать одному. Возможно, ему стоит посоветоваться и… кто даст ему совет более дельный, чем Руи? У него всегда всё схвачено, интересы его актёров он ставил превыше своих. Разве что… в этот раз что-то тихое отчаянно плакало и надеялось, что этот случай станет исключением. Что Руи… не позволит ему уехать. — Как по мне, тебе стоит согласиться. Но ведь так просто не бывает? С чего бы Руи изменять самому себе? — Согла… Согласиться? Он верит и не верит своим ушам одновременно. Сердце замирает в грудной клетке, на мгновение забыв, как биться. Слёзы обиды и сломанных ожиданий, возведённых собственной рукой, собираются в уголках глаз. — Да. Ты ведь всегда мечтал покорить мировую сцену, Цукаса, — улыбается Руи как ни в чём не бывало. Так, как когда-то рассказывал про роли. Так, как когда-то делился своими идеями. Мягким, звучным голосом, находящим свой путь к душе своего партнёра по сцене. Его холодные, длинные пальцы, каждая мозоль на которых давно изучено и отмечена где-то на подкорке, нежно сжимают его ладони, лишь больше погружая в топкое несчастье, — только представь, какое величие тебя ждёт. Ты достоин самого лучшего, моя звезда. — Руи? Ну пожалуйста, не надо. Скажи, что мне там делать нечего. Скажи, что хочешь видеть меня рядом. Скажи, что наша мечта, наш театр — куда дороже и бесценнее этого всего. — Я поддержу тебя в любом твоём решении, Цукаса, но я действительно считаю, что этот контракт пойдёт тебе на пользу. А… Какая злая, несмешная шутка. Цукаса всматривается в глаза напротив, пытаясь выискать там хотя бы тень собственничества. Что-то, что якорем бы приковало к Японии и заставило без угрызений совести отказаться от контракта. И ничего. Ни тени, ни капельки, ни даже иллюзий, что он здесь нужен. Что все обещания и слова не стоят ничего в сравнении с этим. Паника сбивается в беспокойный штиль. В апатичное настроение, отрешённое от происходящего. Для чего он вообще приходил? Что пытался услышать? В этом всём… действительно нет смысла. Быть может, они были правы все эти годы назад, говоря, что слишком разные. Никакого совместного будущего у них попросту нет. Цукаса аккуратно отстраняется, натянуто улыбаясь и обнимая себя за плечи. Руки до сих пор жжёт тяжестью чужих прикосновений. Когда этот дурацкий акт уже закончится? Он хочет домой — и расплакаться. Не надо было приходить. Не надо было рассказывать… Не надо было начинать это всё. — Вот как… — хватает сил лишь на это. — Я так рад за тебя, моя звезда, — будто издевается Руи. Будто ему недостаточно уже сказанного. — Ты и правда достоин куда большего, чем детская игра в парке аттракционов. Мировая сцена многое потеряет, если лишится такого дарования. — Спасибо. Я напишу менеджеру сегодня вечером, — Пусть это закончится. Хватит. Хватит. Хватит. Хватит. — Ты тоже хотел мне что-то сказать? Это его последний рывок. То, что либо позволит ему сохранить остатки благоразумия, либо потопит окончательно. Ведь они здесь не просто так. И Руи… по пустякам не нервничает. Это должно быть что-то важное. Что-то нужное им двоим. Уголёк надежды занимается в последний раз. — А, нет… Боюсь, мои новости и близко не стоят с провозглашением твоего величия… — Руи. — Ведь должно быть хоть что-то. Взгляды, улыбки, эта связь, которую он считал особенной… Пускай они останутся просто друзьями, пускай и знакомыми, но одного слова, одной просьбы остаться хватит, чтобы Цукаса бросил всё во вред собственному будущему. — Если это что-то важное… Ты выглядел так, будто очень хотел поговорить. Прости, что перебил тебя, я просто… — Я всего лишь хотел обсудить идею для грядущей постановки. Но, — их взгляды пересекаются, — полагаю, мне придётся придержать её за ненадобностью. — Только это? — Только это. В тот момент Цукаса получил важный жизненный урок. Никогда ни на что не надейся. Он не надеялся выстроить хорошие отношения с менеджером или агентством. Не надеялся получить хорошие роли, выкладывая всего себя и даже больше на кастингах. Он не надеялся, что когда-либо ему доведётся стать самим собой. Тенма Цукаса так и остался сидеть под этим деревом, рядом с другом, которого любил всем сердцем. Тенма Цукаса смеялся и улыбался, благодаря Руи за его искренность. Они обсуждали новую постановку до самых сумерек, перечитывали сценарий, делили чай на двоих и представляли, какое светлое перед ними будущее. Тенма Цукаса смотрел на своего режиссёра сияющими глазами, чуть раскрасневшись от смеха и облегчения, и снова и снова признавался самому себе, как сильно он любит того человека. Но это случилось где-то в другом месте. Где-то, где Цукасе хватило ума, совести и смелости не держать рот на замке. Там, где он не взвалил всю ношу на режиссёра. Он аккуратно открывает глаза и, чуть приподняв голову, прижимается губами к самому уголку рта Руи, впервые сбивая его рассказ. Камиширо удивлённо выдыхает и, перехватив чужую ладонь и переплетя пальцы, поворачивается, позволяет поцелую случится. Его губы чуть солёные, сухие и обкусанные, но Цукаса готов поклясться, что нет ощущений, лучше этих. Он тихо вздыхает и принимает последнее решение. Хотя он и обещал, что между ним с Руи больше не будет никаких тайн (даже если только себе одному), актёр сделает одно исключение. Он никогда не позволит режиссёру взвалить на себя ещё больше вины, никогда не позволит ему узнать, что всего несколько слов могли вычеркнуть из канвы их истории мучительные восемь лет. Думать об этом попросту бесполезно. Оно уже… сложилось, как сложилось, и сейчас их главная цель — жить дальше, не позволив подобному произойти вновь. — Видишь, это всего лишь жалкая, печальная история про одинокого дурака. Стоило ли ей вообще делиться? — Стоило, — не колеблясь, отвечает Цукаса и выпрямляется. Смотрит упрямо, не позволяя ни секунды сомнений. — И, знаешь… — Да? — Мне кажется, я влюбляюсь в тебя ещё больше. — Ты?.. Лицо стремительно бледнеет — и тут же заливается густой краской. Тонкие брови ползут вверх, губы едва раскрываются в немом удивлении. Вид донельзя забавный. — Если это вообще возможно. — Будто бы и не стоила эта история таких откровений… — бормочет режиссёр смущённо. — Но… — Но? — В таком случае позволь мне ответить тем же. Ты невероятно важный и незаменимый человек. Лучик света, возможность измениться, шанс стать счастливейшим из счастливейших людей. Ты моя звезда, моё вдохновение и моя жизнь, Цукаса. Вот теперь приходит очередь Цукасы густо краснеть. Он смаргивает подступающие слёзы и тихо смеётся. Счастливейший из счастливейших — будто бы и не передаёт в полной мере, что он сейчас испытывает. Слова оказываются забыты и не нужны. Сколько было сказано до, столько будет сказано после. Они обмениваются взглядами, бесконечно тёплыми, предназначенными лишь для них двоих. Два чудака страстно целуются, провожая ускользающий день.

***

Но у жизни — другие планы. Утром следующего дня из глубокого сна вырывается звонок. С трудом разлепив глаза, мужчина тихо стонет и, на ощупь найдя телефон, отвечает: — Алло? — Мистер Тенма! Как я рада снова Вас слышать! Сердце уходит в пятки. Паника. Сбитое дыхание, мешающее мыслить трезво. Он узнал бы этот голос из тысячи. — Откуда… откуда у тебя мой номер? — сипло спрашивает он, с трудом ворочая язык во рту. Взгляд тут же виляет к спящему рядом Руи. Так быстро, насколько это позволяет осторожность, Тенма выскальзывает из кровати и, наспех натягивая штаны, шепчет: — Я менял его и… и это… — Разве можно так здороваться с давними добрым друзьями? Вот тебе и хвалёная японская вежливость… — нарочито громко вздыхает Сандра. На лбу проступает испарина, Цукаса явственно представляет, как менеджер с едва скрываемым осуждением поджимает губы. — Ну что ж, раз праздной беседы с Вами не завяжешь, перейдём к делу. — Я не… — Судебный процесс, мистер Тенма. Я хочу, чтобы Вы отозвали иск. Или, по крайней мере, хорошенько поговорили с Вашими друзьями. В голове что-то щёлкает. Какой… судебный процесс? Как он вообще связан с ним? Цукаса выходит в коридор и устремляется на кухню, борясь с подступающей тошнотой и ноющей болью во всём теле. Но едва он раскрывает рот, как его снова перебивают: — Понимаете, своим упрямством Вы не делаете чести себе. Маленькие недопонимания не должны покидать личные беседы, не правда ли? Мне всегда думалось, что мы с Вами в достаточно доверительных отношениях? Неужто я в Вас ошиблась? Ая-яй, Вы казались мне сообразительным молодым человеком. — Я не понимаю… — тихо противится Тенма. Рука начинает дрожать так, что он едва не роняет телефон. Взгляд опускается на подоконник, перед глазами встаёт влажная пелена. Неужели за этот год ничего так и не изменилось? — В таком случае я прошу Вас понять немного быстрее, мистер Тенма. Всё-таки Вы выступаете на стороне главного обвинителя. И тут оно встаёт на места. Судебный процесс. Отец и Руи, обсуждающие что-то на полутонах. Постоянная занятость, нежелание делиться… Во рту мигом сохнет. Цукаса резко отворачивается, заглядывая за плечо и молясь, чтобы Руи не застал его за этим разговором. Общение с Сандрой кажется ему до невозможности порочным и запретным. — Ах да, совсем забыла поздравить. Вижу, дела у Вас пошли в гору, настоящий талант. Я наблюдала за Вашей… Хм-м-м, как бы так выразиться… Театральной самодеятельностью за последние пару месяцев. Будет обидно завершить её так скоро, не считаете? — Это угроза? Сандра громко смеётся в трубку и улыбается, произнося каждое слово почти по слогам. Нарочито медленно, будто беседует с ребёнком: — О, нет-нет-нет, это совсем не угроза. Позвольте мне выразиться иначе. Либо Вы отзываете иск сегодня и признаете факт клеветы, либо завтра Ваш симпатичный друг лишается и театра, и карьеры. Поверьте, у нас есть достаточно возможностей отрезать и Вас, и его как от индустрии развлечений, так и от крупных инвесторов. Вот это угроза. Чувствуете разницу? Снова чувство загнанности в угол. Чувство беспомощности. Весь эфемерный прогресс, который, как он думал, совершил за этот год, остался где-то на периферии. Он снова тот самый Тенма Цукаса, не принадлежащий себе. — Ну, не молчите. Я Вас испугала? Простите, пожалуйста. Мы всё-таки не звери и не изверги, но войдите в наше положение. Представьте, каково это, проснуться одним днём и узнать, что всё, над чем мы работали много лет, развалилось одним днём? О, он прекрасно это представляет. Лучше, чем кто-либо. Берни. Карьера. Агентство. Слухи и травля те месяцы, что он жил в Америке. — И, чтобы чуть подсластить пилюлю, у меня есть к Вам встречное предложение. Уж не знаю, каким чудом, но один из наших крупных инвесторов заинтересован в Вас и готов профинансировать возвращение в Штаты, как и повторное начало карьеры. Но человек он занятой и, только между нами, крайне нетерпеливый. Ему нужен ответ прямо сейчас. —Я-я не могу… Я не могу вернуться… Э-это… — Мистер Тенма, прошу Вас. Я знаю, что Вы умеете складывать слова в предложения. Пожалуйста, воспользуйтесь этим навыком. Если Вас интересует юридическая сторона вопроса, мы обсудим всё после Вашего приезда. Конечно, номинально Вас будет продюсировать другое агентство и менеджер, но фактически Вы вернётесь в старый-добрый круг знакомых. Разве это не чудесно? Детали договора мы обсудим тогда же… — Я не давал своего согласия! — срывается с губ хриплым криком. Воздух вокруг словно замирает, время останавливается. Грудь тяжело вздымается, первые слёзы наконец срываются с ресниц. Крепко стиснув зубы, Цукаса растирает кулаком щёки и вновь вгрызается в разговор: — Я не собираюсь возвращаться обратно! Я не собираюсь работать ни на тебя, ни на твоё агентство! — Паника сменяется яростью. Хлёсткой, неудержимой, как огромная волна. — И, если ты думаешь, что я!.. — Аккуратнее со следующими словами, мистер Тенма, — сухим, шипящим голосом обрывает Сандра. — От них зависит очень и очень многое. — Я!.. Телефон забирают из ослабевшей руки. Цукаса вздрагивает и разворачивается на сто восемьдесят градусов, почти лицом к лицу сталкиваясь с Руи. Мрачным, холодным и… страшным. Не разрывая зрительного контакта, он подносит мобильный к уху и сдержанно улыбается. Так, что сводит скулы в тщетной попытке сдержать яростный тон. — Добрый день, госпожа Рамирез. Вот сейчас тишина повисает не то что звенящая. Она мёртвая. Нутро Цукасы леденеет, а внутренний голос так и вопит застывшему на месте мужчине: беги. А тело совершенно не двигается. Наливается чем-то неподъёмно тяжёлым и заставляет остаться до конца. — Мистер… Камиширо. Одно то, что они знают друг друга, подтверждает все прежние догадки. — Чудесно знать, что Вы помните такую скромную личность. Могу я узнать, с какой целью Вы звоните? — Мистер Камиширо, я попрошу Вас передать трубку мистеру Тенме. Этот разговор строго конфиденциален и посторонних не касается… — Посторонних? — деланно удивляется Руи. — А мне казалось, за эти месяцы мы познакомились достаточно, чтобы считать друг друга знакомыми. Что ж, ошибаться могут все, не правда ли, госпожа Рамирез? — В таком случае я не вижу смысла продолжать разговор. Всего хорош… — О, подождите. Не торопитесь так. Есть кое-что, что я хотел бы обсудить перед Вашим уходом. Надеюсь, Вы прекрасно осведомлены, чем грозят прямые угрозы участнику судебного процесса? — Прошу не делать поспешных выводов и… — Аккуратнее со следующими словами, госпожа. От них зависит очень и очень многое. Цукаса понимает, что ему предстоит услышать многое. Детали судебного процесса, предложение Сандры и совершенно отрешённое понимание происходящего рвут и без того едва плетущийся рассудок. — Руи, — одними губами произносит он и протягивает руку. Что-то внутри не даёт ему отсидеться в стороне. Будто незакрытый вопрос повиснет на нём тяжёлым грузом — как и осознание где-то в глубине души, что этот разговор с менеджером будет последним. Камиширо вскидывает брови, вполуха слушая быструю, сбивчивую речь на другом конце провода, и прикрывает свободной ладонью динамик. — Ты уверен? Нет. Но в чём он вообще бы уверен на сто процентов за последнее время? Кивок, негромкое шуршание ткани. Прикосновение пальцев такое короткое, что оно почти не ощущается на ледяной из-за нервов коже. — Сандра, — на этот раз голос не дрожит. Цукаса актёр, и актёр хороший — что ему и требуется доказать в этом омерзительном, пускай и конечном разговоре, — достаточно. — Господин Тенма, как я рада слышать Вас вновь. Немного невежливо повышать голос и передавать трубки сторонним лицам. Надеюсь, этого больше не повторится, иначе данные обстоятельства могут серьёзно повлиять на условия контракта… — Никакого контракта не будет. — …не поняла? — Я не вернусь в Штаты. — Он набирает в грудь побольше воздуха, встречаясь взглядом с Руи. От прежней жёсткой холодности не осталось ни следа, она меняется калейдоскопом тревоги и нежности. Так, что Цукаса не жалеет о словах. Никогда не стал бы жалеть. — Я не собираюсь возобновлять сотрудничество. И я тем более не собираюсь отзывать иск. Всего хорошего. Он сбрасывает вызов и, не успев подумать как следует, блокирует номер. Рука тут же взлетает к груди, отмеряя громогласный стук сердца, схлынувший адреналин отзывается тошнотворным головокружением. — Руи, — едва слышно выдыхает он и потягивает свободную руку, — помоги мне сесть, пожалуйста. Камиширо повинуется беспрекословно. Аккуратно придерживая его за ладонь, он помогает добраться до стула и, отлучившись всего на мгновение, включить чайник, присаживается рядом. Его ладони мягко накрывают руку Цукасы и чуть сжимают, оглаживая мягкую кожу. Пальцы прикрывают веки, мягко массируя их, первичный мандраж постепенно сходит на нет. Нужно осмыслить и пережить то, что произошло, но сил на это попросту не находится. — Чай? — тихо спрашивает Руи. Участливость в его голосе делает ситуацию немного приятнее, правда. Осознание, что рядом есть неравнодушный человек, служит контрастом тому, как поступала когда-то Сандра. Это… приятно, мягко говоря. Но даже это чувство не затмевает собой один большой вопрос: какого чёрта вообще происходит? — Мне кажется… — На то, чтобы озвучить это, уходит остаток сил. — Сперва нам стоит поговорить. — Ты весь дрожишь. Рассказ может и подождать, пока… — Это никак не мешает мне слушать. Руи, пожалуйста, — он возводит к нему глаза, опускаясь до прямой мольбы, — о чём она говорила? Какой судебный процесс? Камиширо упрямо поджимает губы, молчит, теряясь на пару секунд, но всё-таки сдаётся. Попросту не может иначе. Его рассказ начинается негромко и так спокойно, будто он никак не касается находящихся здесь людей. Подозрения зародились ещё во время «реабилитации» Цукасы и присланных документов, подтверждающих его пребывание в центре. Настораживало как это, так и отсутствие какой-либо возможности встретиться или хотя бы созвониться с лечащими врачами (что уж говорить о самом Тенме). Именно в тот момент старший господин Тенма начал подыскивать подходящего адвоката, чему Камиширо помог с огромной охотой. Руи открывает подробности о закрытии прошлого агентства Цукасы, о том, что к этому приложили руку как он сам, так и старший господин Тенма. Рассказывает про длительную и трудную подготовку, поиск доказательств и связь с адвокатской конторой, готовой взяться за дело. Рассказывает и про вскрывшиеся в процессе подробности о крупных хищениях, участия в незаконной деятельности (распространяться о которой Камиширо не стал даже после упрямых расспросов) и, как венец всему этому, диффамация, подделка документов и фотографий. Цукаса вбирает информацию молча, уткнувшись взглядом в стол. В голове кружится с десяток самых разных мыслей, и вместе с тем внутри царит почти оглушительная тишина. Перед глазами бесцветной, мелькающей плёнкой проносится всё время, проведённое в агентстве… и многие факты действительно встают на места. На языке оседает дурной привкус. Цукаса выдыхает, понимая, что в такой ситуации нужно, наверное, злорадствовать или хотя бы радоваться, что великое зло свержено в угоду справедливости. Да как-то не получается ни то, ни это. Вместо этого грудь сдавливает почти вселенская усталость и едва ощутимое облегчение, что всё наконец подошло к концу. — Сегодняшний звонок госпожи Рамирез лишний раз подтверждает, что дела у них плохи. Они загнаны в угол, — продолжает Руи. — Едва ли она согласовала этот разговор с их адвокатами, а угрозы совершенно не скрасят их в зале суда. — Что… будет дальше? — с трудом разлепив пересохшие губы, спрашивает Цукаса. Ему боязно и желанно услышать ответ. — Дальше мы выиграем судебный процесс. А ты снова станешь свободным человеком. Свободным… Сколько лет прошло с тех пор, как он по-настоящему ощущал себя таким? Сколько лет он учился принимать факт того, что он важная и заметная личность, служащая зрителям и фанатам? Сколько раз дёргался, попадая в новые места и с ужасом в сердце выжидая, когда его узнают и вновь обольют гуляющими везде слухами? Сколько учился принимать, что его жизнь гораздо шире публичной картинки? Неужели… это всё подошло к концу? — Конечно, выловить каждого фанатика мы не в силах, но официально ты… — Спасибо… — дрожащими губами шепчет Цукаса и, резко развернувшись, обнимает Руи за шею, прижимаясь лбом к плечу. Наконец та апатичная пелена слетает, сменившись огромной благодарностью к людям, готовым бороться за него до конца. К человеку, который нашёл его среди этой бесконечной тьмы и, бережно взяв за руку, вывел оттуда. Показал, что Тенма может жить обычной жизнью. Что он достоин её. — Руи, я не… Я не знаю, это… Он горестно улыбается, давясь остатком слов. Всё перед глазами расплывается, пульсирующая головная боль толкает к тошнотворному состоянию. Но он свободен. Это конец. — Это меньшее, что я мог сделать, — ладонь оглаживает спину мягкими, массирующими движениями, пока другая приглаживает волосы, — как твой партнёр и режиссёр. — Меньшее? Ты сделал для меня так много, я-я… — Не знаешь, как отблагодарить? — подсказывает Руи. — Д-да, я… Да. — Есть у меня на примете одна идея. — Всё что угодно. — Даже если я попрошу тебя бросить всё и уехать со мной в другую страну? — Ты этого не попросишь, — тихо усмехается Цукаса, утопая в объятии всё больше и больше. Стресс ранним утром, потрясение за потрясением, рассказ Руи — всё это наваливается на него тяжким весом, переливающимся в усталость. Мужчина тихо выдыхает и окончательно расслабляется. — Но если таково твоё желание, хорошо. Поедем, куда захочешь. — Какие неосмотрительные слова, моя звезда. — Я предпочитают называть это доверием. — Доверием, — повторяет Руи. В голос закрадывается мягкая улыбка, когда руки перехватывают Тенму под бока и помогают подняться на ноги. Движение выходит достаточно неожиданным, и если бы не крепкая хватка ладоней, Цукаса полетел бы на пол. — Хорошее слово. — Уже выезжаем? — вяло отшучивается он, плетясь обратно в сторону спальни. — Конечно. С первыми лучами солнца наш поезд трогается с перрона и отправляется в неизвестное, розовое далёко. — Хм-м… Звучит… — Тенма широко зевает и тянется, устраиваясь на подушках и позволяя одеялу укрыть тело плотным коконом. Ему мягко и тепло, присутствие Руи успокаивает окончательно и в который раз дарует понимание, что дальше всё точно будет хорошо. — Славно. Камиширо мелодично смеётся и оставляет на светлой макушке тёплый поцелуй. — Но моё истинное желание далеко от этого. Боюсь, я самый настоящий эгоист. — Ты? Слабо верится. — Так и есть, — вздыхает Руи, — и желания у меня под стать. Цукаса полусонно мычит, с трудом следя за направлением диалога. Сознание ускользает всё дальше и дальше, позволяя забыться окончательно. Жирная точка в его гадкой истории наконец поставлена, давая путь новому и куда более счастливому нарративу. Ему хочется в это верить. — Когда суд подойдёт к концу, я хочу жить вместе, — тихо произносит Камиширо. — Если ты не против и… — Нам необязательно дожидаться конца. Я могу остаться… хоть сегодня. Почему я должен быть против? — О, это… Я совсем не ждал такого быстрого согласия с твоей стороны. Признаться, это немного неожиданно… — Почему нет? Я ведь люблю тебя. Что такого в… Договорить он, правда, не успевает, тут же оказавшись в плену чужих объятий. В нежном, надёжном и уже родном, на самом деле. Цукаса мечтательно вздыхает и сворачивается в клубок, предвкушая долгий и глубокий сон. — Это не то, что стоит обсуждать в полудрёме, — качает головой Руи и утыкается носом в самую макушку. Голос звучит немного глухо, и всё равно достигает ушей Цукасы, растапливая сердце и душу. — Я очень-очень люблю тебя. Ты и представить не можешь, как сильно. Он представляет. Правда, представляет. Его последняя мысль перед лишённым картинок и образов сном проста и так очевидна: отныне он не потеряет ни минуты. День за днём он будет доказывать и показывать, насколько любим, желанен и важен Руи. Их дальнейший путь, рука об руку, пролегает к самому небосводу и даже выше. Израненные, отчаянные и вновь обретшие друг друга вопреки всему, они поклянутся друг другу в верности и больше никогда не свернут с этого пути. Всё так, как должно было быть изначально.