built for breaking

Но момент всё не настаёт. Тем же утром Руи оказывается сорван с места важными делами. Какими — он объясняет достаточно односложно, но с улыбкой, смахивая это на скучную бумажную возню, не заслуживающую должного внимания. Тенма ему верит. В конце концов, у того нет причин врать. Ожидание затягивается. Моменты утекают и остаются забытыми. Цукаса не видит режиссёра — почти не пересекается с ним даже в здании театра. Ни на следующий день, ни днём после. Цукаса вскоре вспоминает, каково это, быть актёром, не имея при этом ни минутки свободного времени на какие-либо другие занятия. Увлекательная работа, безусловно, но бесповоротно выматывающая. Конец года раскинулся на горизонте обозримого будущего ярким маяком, а ничего… так и не происходит. Цукаса и Руи (как, в принципе, и вся труппа) практически не вылезают из здания театра, погрязнув в доработках, встречах и выступлениях. Одно грядёт за другим, в то время как директора постоянно утягивают по незначительным вопросам то туда, то сюда. Вопросам таким мелким, что это лишь усугубляет фрустрацию и нетерпение Тенмы. Вечера, проведённые вместе, превращаются в с трудом урванные разговоры после работы и короткие переписки перед сном. И даже это постепенно ломается под гнётом копящегося измождения. Порой Руи бросает на него выразительные, полные немой вины взгляды. Оба понимают, что является им причиной, но ни у одного, ни у второго нет ни возможности, ни времени как-либо повлиять на ситуацию. Ожидание затягивается. Последнее выступление подступает к медленному, мученически медленному концу. Один и тот же отыгрыш, застывший на подкорке мозга и доведённый до идеала раз за разом. Пока, наконец, эта смесь не достигает точки кипения. — Руи. Камиширо задумчиво мычит в ответ, показывая тем самым, что слушает. Взгляд скользит по строкам документов, пока пальцы задумчиво прокручивают ручку, порой делая какие-то пометки. — Ты свободен тридцать первого? Рука директора на мгновение замирает, глаза отрываются от созерцания бумаг и обращаются к актёру, застывшему напротив письменного стола. Скрестив руки на груди и нервно притопывая ногой, с потрохами выдающей смутное волнение. — Тридцать первого? — Руи хмурится и замолкает, будто перекатывая и пробуя слова на языке. — Честно, я ещё не задумывался об этом. — Ты ведь не собираешься и в праздники работать? — Нет, конечно нет. Хотелось бы управиться со всем… до конца года. Сведённые к переносице светлые брови хмурятся ещё сильнее. Разве что на этот раз в неподдельной тревоге. — Может, я могу как-то помочь? — участливо, намеренно смягчив голос, интересуется Цукаса и подступает чуть поближе. В приглушённом свете настольной лампы Руи выглядит ещё более измождённым и болезненно-бледным, чем прежде, а тени под глазами, свидетели долгих бессонных ночей, залегают глубже и темнее. — Ты только скажи, я… — Боюсь, тут даже ты бессилен, — но вместо согласия Камиширо отвечает коротким дёрганьем головы в отрицании и прикрывает папку. Любопытному взгляду удаётся ухватить лишь несколько слов, так и не сложившихся в полную картину. — А документы эти правда слишком скучные, чтобы тратить на них ещё и твоё время. Конец года всегда… трудный. По-разному, но трудный. Тенма тихо вздыхает, но спорить не собирается. Ему хочется верить Руи, как хочется верить и в то, что он не загоняет себя больше обычного в рвении уложиться в сроки. — И всё же… Если тебе что-нибудь понадобится, даже мелочь какая-то, дай мне знать, ладно? — Ты такой заботливый, — вздыхает Камиширо, подперев кулаком щёку и чуть склонив голову вбок. Его проницательный взгляд исследует актёра, прежде чем остановиться на его глазах. — Ты хотел спросить про мои планы тридцать первого? Допустим, я свободен. Хочешь что-то предложить? — На самом деле да. — На самом деле нет. Он сочиняет на ходу. — Моя семья устраивает праздничный ужин, и я бы хотел пригласить тебя на него. Если ты не против, конечно, и… За стёклышками очков тут же вспыхивает живой интерес, перемешанный с чем-то ещё. Резкая смена настроения пробирает до глубины души, однако Цукаса не в состоянии осознать, что именно не даёт ему покоя. — Ты уверен, что я не помешаю? — спрашивает Камиширо. — Вечер всё-таки семейный, не хотел бы сковывать вас своим присутствием. — За это можешь не переживать. Они только о тебе и спрашивают. Вот тут-то он говорит правду. Отец, как-то предложивший собраться за одним столом, до сих пор не оставил идею в покое и, казалось, спал и видел, как школьные друзья сына потихоньку возвращаются в его жизнь. Имена Руи и Тойи выскакивали в разговорах часто, и инициатором тому был далеко не Цукаса. — Вот как? И что же ты отвечаешь? — Что ты несносный и дерзкий режиссёр, — шутливо язвит Тенма. — Какая завидная прямота. Цукаса, неужто ты решил поставить меня на место? — На этот раз уголки губ приподнимаются ещё выше. Чеширскую улыбку дополняет почти кошачий прищур, знаменующий начало очередного спектакля с Цукасой в главной роли. — Или, мой дорогой актёр, ты совсем забыл, как отзывался обо мне прежде? — С тобой забудешь… — О? И что же это значит, позволь поинтересоваться? — Ты… Кхм… — тушуется он, поймав себя на уже ставшем характерным смущении. — От своих слов я в любом случае не отказываюсь. — О том, что я несносный и дерзкий? — Комплименты можно выпрашивать и поэлегантнее… — Ничего не могу с собой поделать, — пожимает плечами Руи и откидывается на кожаную спинку кресла, сложив руки на животе. Лукавый взгляд добреет и наконец опускает занавес к большому облегчению Цукасы. Ещё одного акта он бы точно не пережил. — Что ж, если моё присутствие действительно не доставит проблем… — Ты согласен? Режиссёр неспешно кивает и тихо смеётся, подмечая, как на лице напротив загорается лучезарная улыбка. В кабинете будто бы становится теплее и даже капельку приятнее, разгоняя застоявшиеся в уголках тени. — Отлично. Я отправлю тебе сообщение с деталями попозже. Сдержать радость действительно невероятно трудно. Развернувшись на каблуках, Цукаса почти выбегает из кабинета — и случайно хлопает дверью за спиной, обозначив уход таким громким звуком, что он едва не подскакивает на месте. Тенма виновато поджимает губы и, развернувшись, приоткрывает дверь. — Прости, я не хотел хлопать, — тихо извиняется он, заглядывая внутрь и ловя немного небрежный жест рукой. — Можешь не закрывать. Я всё равно собирался немного пройтись и проветрить голову. — И, не дав толком ответить, продолжает как ни в чём не бывало: — Созвонимся вечером? — Созвонимся вечером, — мягко вторит Цукаса и скрывается в коридоре. Что ж, пригласить пригласил. Теперь дело за малым… всё это устроить.

***

В здании торгового центра играет навязчивый джингл, проникающий тайным хвостиком в мысли. Цукаса уже представляет, что все его последующие размышления будут сопровождаться стабильной, неблагозвучной, но заедающей мелодией. Взгляд скользит в сторону, прежде чем зацепиться за красивую стеклянную витрину, уставленную шарфами, перчатками и шапками к холодному времени года. В голове вспыхивает идея. — Тойя, — мягко окликает он своего спутника и, дождавшись, когда тот обратит к нему вопрошающий взгляд, улыбается, кивнув в сторону заинтересовавшего его магазина. — Давай зайдём и сюда. Я хочу посмотреть поближе. — Что-то привлекло твоё внимание? — интересуется Аояги, заходя внутрь плечом к плечу. Тенма неопределённо мычит в ответ, поведя плечами, и тут же двигается к стойке с аккуратно выставленными шарфами. Бренд с весьма кусачими ценами, однако это всё-таки подарок. Так ещё и дорогому человеку. — Я подумал, что могу сделать ответный подарок, — наклонившись чуть ближе, объясняется Цукаса. Пальцы почти механически касаются собственного шарфа, напоминая, сколько добрых и приятных воспоминаний скрыто в этой вещице. — Мы договорились на что-то символическое. — Дорог не подарок, а внимание? — Точно, — усмехается он и останавливает выбор на цвете, напоминающем молочный шоколад. Красиво и практично одновременно. Ценник, правда, немного выходит за рамки установленного бюджета (ладно, намного), но Цукаса учтиво закрывает на это глаза. — О, а ты уже выбрал подарок Акито? — Мы выбрали тот же подход, что и ты, — задумчиво тянет Тойя, скользя взглядом по ровным полкам, — и отмечать будем символически. Думаю, с нас достаточно… кхм… сюрпризов. — Это точно. Аппарат тихонько звякает, оповещая об успешной оплате. Тенма мягко оглаживает большим пальцем аккуратную коробку и прячет её в шоппер, уже предвкушая выражение лица Руи. Интересно, понравится ли ему? Они вновь выходят в толпу людей. Шум, гам и смех мешаются всё с той же без конца играющей мелодией, в воздухе витает живой запах корицы и хвои, пока сотни огоньков переливаются под самым потолком, обрамляя и без того цветастые вывески. Атмосфера внутри царит что ни на есть праздничная — такая, что начинаешь ей проникаться, даже если очень сильно не хочется. — Кстати, ты уже поговорил с Руи по поводу контракта? — неожиданно вспоминает Цукаса. Со всеми этими представлениями и внутренними переживаниями, у него совсем вылетела из головы такая важная вещь! Подумать только, что ему вновь доведётся увидеть друга за работой… Это невольно оживляет в памяти приятные, уже покрывшиеся сепией воспоминания. — Мы планируем начать более плотную работу после праздников и… — Тойя вдруг поворачивает голову, привлечённый шумихой на стороне, и вновь обращает внимание на Цукасу. — Не хочешь что-нибудь выпить? Я угощаю. — Кажется, ты только и делаешь, что платишь за меня при каждой нашей встрече, — беззлобно смеётся Тенма в полном намерении, однако, дать отказ. Ему действительно неловко, да и обедневший на пару десятков тысяч банковский аккаунт отчаянно подвывает и призывает к аскетичному образу жизни. — Мне нетрудно, — но и Аояги признавать поражение, видимо, совершенно не собирается. На его губах загорается ласковая улыбка — приятная, смягчающая его холодные черты, — тем более, ты часто угощал меня в старшей школе. Кажется, это вполне справедливо. — Тогда и обстоятельства были немного другие… — Не вижу проблемы в том, чтобы заплатить за друга, — серьёзным, почти не терпящим возражений тоном заканчивает Тойя. Цукаса обращает к нему округлившиеся глаза и тихонько прыскает, вспоминая, что господин Аояги, между прочим, работает учителем. — Хорошо, — всё же сдаётся он, — но в следующий раз плачу я! — Договорились. Они приближаются к опрятному, украшенному в новогоднем (как, в принципе, и всё вокруг) стиле кафе и вместе выбирают напитки. Тойя, совсем неудивительно, не изменяет своим традициями, ограничившись чашкой эспрессо, пока Цукаса, немного поразмышляв, останавливает выбор на очередном сезонном чае, выглядящем уж больно привлекательно на вывеске. — Так вот, ты говорил про контракт… — вновь начинает он. — Ах, точно. Я хотел обсудить детали уже сейчас, чтобы понимать, в каком направлении Руи хочет двигаться. Может, у меня бы получилось начать работу над композициями для постановки во время праздников. — Я чувствую «но». — Он сказал, что слишком занят в театре. Так что сотрудничество пришлось перенести. — Мне он говорит то же самое, — не без нотки сожаления признаётся Цукаса. — Под конец года он, видимо, всегда загружен делами. Отчётности, договоры с инвесторами, последние выступления. Я его почти и не вижу. — Хм-м, вот как. В таком случае не вижу смысла нагружать его дополнительными вопросами. Это может подождать. Да и не сказать, что я сильно расстроен. В этот раз праздники обещают быть… интересными. — Неужели Акито всё-таки вытащит тебя куда-то? На бледных скулах проступает лёгкий румянец, и Тойя, откашлявшись, впервые отводит взгляд в заметной растерянности. — Можно… и так сказать. Мы решили отпраздновать у него. — О… О! — с опозданием соображает Цукаса и прикрывает рукой рот. — Так вот про какие планы ты говорил. — Да. Прости, что не смогу присутствовать на ужине. — Ничего. Всё в порядке, правда! — Тенма искренне улыбается и, подхватывая готовые напитки со стойки, направляется с другом в сторону свободного столика. — Мы можем встретиться в первых числах и обменяться подарками. Тойя отвечает лёгким кивком и садится напротив, оставив несколько пакетов с покупками на соседний стул. Цукаса следует его примеру, аккуратно пристроив пухнущий от коробочек шоппер и старательно прикрывая его содержимое едва сходящимися краями. Хорошо, что ему удалось приехать в торговый центр незадолго до прибытия друга. Плотный график едва ли позволяет вырвать такие же свободные дни, как этот, а покупать подарок при Тойе и старательно делать вид, что это не для него, — совсем уж бессовестный поступок. Один из магазинчиков, о котором Аояги упоминал раньше, встречает негромким звоном колокольчика. Внутри царит прохлада, в воздухе витает запах чего-то, что Тенма по незнанию может назвать «свежестью». Это лишь очередная остановка в долгом списке. Цукаса бережно перебирает предложенные нотные тетради и выбирает ту, что больше всего напоминает исписанный в две руки ещё во времена старшей школы блокнот. Подушечки пальцев аккуратно проходятся по гладкой поверхности, заставляя улыбнуться. Несмотря на всю свою прежнюю помпезность, Тенма всегда предпочитал дарить близким подарки, с теплотой на сердце наблюдая за их реакцией. — Как поживают твои родители? Цукаса задумчиво вздыхает, очерчивая пальцем грань стакана. Разговоры о семье всегда ложились на его плечи. Задача, которую он исполнял с усердием. Аояги интересовался и задавал вопрос, кивал и улыбался, но никогда не упоминал своих. Да и Тенма достаточно быстро понял, что ковырять и бередить чужое прошлое — как и настоящее — он не сильно хочет. В конце концов, Тойя знал маму Цукасы за несколько лет до их официального знакомства, а потому всегда был желанным и радостным гостем в их доме. И спустя всё это время, судя по всему, тема хоть и затянулась белесым шрамом, всё равно саднит. Цукаса опускает глаза на руки, с отстраненной тоской признавая, что некоторым вещам никогда не суждено измениться. — Значит, в этом году вы всё-таки собираетесь семейным кругом? — Не совсем. Не уверен, приведёт ли кого-нибудь Саки, у них выступления вплоть до середины дня, а я… — Он запинается, по какой-то причине испытывая странную застенчивость. — Я пригласил Руи. — Получается, вы… — А! Нет-нет, я пригласил его как друга! Друга. — …«тоже собираетесь встретить праздники вместе» хотел сказать я, — заканчивает Тойя и выразительно вскидывает бровь. — А-а… Н-ну, получается, что правда вместе, и… и… — Цукаса срывается на нервный смех, тут же пряча глаза и проклиная свою поспешность. Аояги отвечает не сразу, пристально высматривая в выражении чужого лица что-то, известное ему одному. И то, что он там находит, его явно не устраивает. — Друга? И только? — Я не… не знаю. — Значит, вы с ним так и не поговорили, — со звоном оставив чашку на блюдце, больше констатирует Тойя и устраивает подбородок на сплетённых пальцах. Цукаса поджимает губы и тихонько щёлкает языком, переводя взгляд к украшенному живой зеленью «окну». — Поговорили? — качает он головой, уже не пытаясь скрыть сожаления и горечи в голосе. — У нас и свободного времени особенно нет. Да и как вообще начать… такой разговор? К этому надо готовиться, понимать, что… — Готовиться? Тебе не кажется, что того времени, что вы провели вместе вполне достаточно? — Нет! Это ответственный шаг, нельзя вот так просто вывалить всё на него и… — Цукаса замолкает, позволив фразе зависнуть в воздухе. «Признаться». — Что, если всё изменится? Что, если он поймёт, что это пустая трата времени? Поймёт, какой я… — Какой? — Тойя, он режиссёр национального уровня. Он талантлив, успешен, у него есть всё, о чём многие могут только мечтать. Руи — самый замечательный, добрый, заботливый человек на свете, его идеи не имеют равных и… — И ты хочешь быть с ним? — …хочу, — тихим, жалостливым тоном признаётся Тенма. Больше всего на свете. Вновь познав счастье быть рядом со своим режиссёром, он ни за что не выберет прошлую одинокую жизнь. Одна только мысль невыносима. Немного помедлив, он всё-таки находит в себе смелость поднять голову и взглянуть на Тойю. — Скажи… как ты понял, что любишь Акито? Аояги тихо усмехается и отводит глаза в сторону, погружаясь в размышления. Цукаса жадно вбирает в себя его выражение лица и с нетерпением дожидается ответа, ощущая, как напряжение скапливается внутри и сжимается в тугой комок. — Наверное, как только поймал себя на мысли, что могу ему довериться, — наконец начинает Тойя. — В тот момент в моей голове что-то поменялось, и я посмотрел на наши отношения немного иначе. Но, вижу, тебя интересует кое-что другое. Тенма и не берётся отрицать. Вопрос доверия никогда не стоял ребром в их с Руи отношениях. Они безоговорочно верили друг другу и знали ещё с времён старшей школы, что могут найти в этой связи убежище и понимание, сокрытое от остального мира. — На самом деле ничего не изменилось. Местами наши отношения действительно стали несколько глубже, но во всём остальном, — Тойя делает короткую паузу, ловя взгляд Цукасы и заканчивая твёрдым, не терпящим возражений голосом, — всё осталось как прежде. Конечно, немного странно получать десятки тёплых сообщений в день, но… это ведь не так плохо, правда? — Правда. — Так и чего ты боишься? — не дав ни единой возможности для рефлексии, продолжает он. — Что может измениться между вами двумя? — Не знаю… Ну и… — Тенма сокрушённо стонет и зарывается пальцами в волосы, прикрывая веки. Как они вообще дошли до этого диалога, он до сих пор не в курсе. И хотя где-то вдалеке действительно брезжит осознание, что меняться-то, в принципе, нечему, а колкое чувство намертво вцепляется в грудь и лёгкие, лишь укореняя своё влияние. — Всё не так просто. — Не так просто? Или просто настолько, что ты пытаешься всё усложнить? Цукаса сглатывает и прячет лицо в ладонях. «Усложнить»? Он? Тенма разглядывает чуть покрасневшие ладони, впадая в глубокую задумчивость. Ему хочется верить, что всё не так запущено, как кажется с первого взгляда, что до решения остался всего-то один шаг… Да вот только сделать его труднее всего. Всё так очевидно, так безобразно ясно, что только дурак бы не понял происходящего между ними. А Цукаса дурак. Дурак и самопровозглашённый трус, а оттого и бегает от Руи и этого «момента». Ждёт и всё равно бежит прочь, боясь чего-то, неизвестного ему самому. Он снова вздыхает. «Не так просто» — ещё слабо сказано.

***

Дом семьи Тенма полнится тёплыми запахами и смехом, напоминая об ускользнувших днях прошлого. Цукасу вновь не покидает чувство, что он вернулся назад во времени и в который раз привычно готовится к семейному ужину, помогая матушке накрывать на стол и перекидываясь шутливыми колкостями с Саки. На душе легко и радостно… чему, стоит признать, обязано присутствие Руи в доме. На все его попытки предложить помощь родители лишь отвечают упрямым отказом и почти силой усаживают режиссёра на диван, отправив старшего господина Тенму развлекать гостя. Беседа завязывается почти сразу же, оставляя лишь гадать, что именно они обсуждают на пониженных тонах. Тут уже и самого Цукасу начинает терзать неуёмное любопытство. Изредка поглядывая в сторону дивана, он достаёт из шкафчика тарелки и укладывает в стопку, прежде чем двинуться к большому столу. Путь его пролегает так, чтобы он, будто бы случайно, прошагал мимо беседующих. И желание его действительно не остаётся неуслышанным. Оказавшись совсем рядом, Тенма вдруг улавливает: — Судебный процесс назначен на… — и вздрагивает, споткнувшись о край ковра и чуть не навернувшись вместе с посудой. Шумиха, естественно, тут же привлекает к себе внимание и разговор мигом прерывает. — Цукаса! — почти в унисон восклицают Руи и отец, подскакивая на ноги. Тот лишь взмахивает свободной рукой, показывая, что всё в порядке, а сам не может перестать думать. Думать лихорадочно и, наверное, даже бесполезно. Понятное дело, эта беседа не была предназначена для посторонних ушей. Цукаса и знать не знал, что Руи ведёт какие-то дела с его отцом… В голове неожиданно всплывает почти аномальная занятость режиссёра в последнюю неделю. Неужели… и это как-то связано? У Руи какие-то проблемы? Но причём тут тогда папа? Он… — Я помогу, — раздаётся совсем рядом. Цукаса подпрыгивает уже второй раз за унизительно короткий промежуток времени и со страхом оборачивается, сталкиваясь лицом к лицу с Руи. Тот едва улыбается, протягивая ладони, однако Тенма лишь фырчит в ответ и качает головой. — Всё в порядке, я всего лишь споткнулся. — А я всего лишь предлагаю помощь, — парирует Камиширо и ровняется с ним на пути к столу. — Что же в этом такого? — Я могу справиться и сам, это ведь не наука какая, — отстранённо замечает Цукаса, стеклянным взглядом обводя покрытую скатертью поверхность и прицениваясь, как получше расставить посуду. К своему огромному сожалению — и вопреки словам, — он не может сосредоточиться даже на таком лёгком задании. — Да и ты ведь гость, как-то… — Неловко? — Наверное… — вымученно улыбается он, проводя кончиком пальца по рельефной каёмке. — В последнее время ты слишком много хмуришься, — тихо мурлычет Руи, пристраиваясь рядом и раскладывая неизвестно откуда взявшиеся в его руках приборы. — Что же не даёт тебе покоя? Много чего. Мыслей такое количество, что несчастная черепная коробка начинает пухнуть от их обилия. Порой Цукаса скучает по времени, когда внутри царила апатичная тишина. В такие моменты наступал пускай и искусственный, но всё-таки покой. — В одном ты был прав… — Только в одном? — Под конец года и правда… наваливается слишком много всего. Своей мрачностью Тенма явно портит праздничную обстановку. Он знает это — но актёрский навык подводит в самый важный момент. Ситуация нагнетается и угнетается внутри него, превращаясь в опухшее, кишащее ворохом невысказанных слов месиво. Их странные отношения с Руи, неоднократные намёки на его дурные привычки, вина, усталость и желание сбежать куда подальше… Ещё и какой-то судебный процесс. Цукаса растерянно поджимает губы, прекрасно осознавая, что не ему стоит нести на плечах весь этот груз. А поделать всё равно ничего не может — несёт. Как вдруг его руку накрывает чужая ладонь, чуть сжав пальцы. Удивлённый взгляд переплетается с поразительно спокойным, взвешенным. Таким стоически невозмутимым, что Цукаса на мгновение представляет, что этот человек способен решить вообще все его проблемы. Ткань опрятных рукавов-фонариков вскользь касается обнажённых предплечий, выводя на мурашки, пока Цукаса окончательно забывает дышать. Буйный рой внутри немного утихает, словно оказавшись под крепкими цепями — как рыбацкая лодочка, привязанная надёжной верёвкой к причалу. Сколько ни болтается, ни бьётся о волны, скрипя и плача от натуги и ужасаясь момента, когда шторм унесёт её в тёмные пучины, а её держат. Будто уверяют «любой шторм однажды закончится». И вдалеке действительно маячит штиль, обрамлённый лёгким, пусть и ещё холодным, солнцем. — Спасибо… — тихо кивает Цукаса и придвигается чуть ближе, позволяя бёдрам соприкоснуться. Со стороны жест выглядит так, будто они и дальше продолжают накрывать на стол, обмениваясь негромкими фразами. — Сегодня праздник, а я… Руи мягко качает головой и оглаживает костяшку, другой рукой подхватывая очередной столовый прибор и устраивая рядом с тарелкой. Его молчаливое присутствие невероятно чудодейственно. — Я рад, что ты согласился поужинать с нами. — Я тоже. — Знаешь… — немного помедлив, всё-таки выдаёт Цукаса и немного отстраняется, ловя на себе внимательный взгляд. — Сегодня вечером я бы хотел… — Цукаса, милый, не поможешь мне на кухне? — раздаётся оклик матери, вырывая из момента. Тенма молча улыбается и, набрав в грудь побольше воздуха, громогласно отвечает: — Бегу, мам! Только закончу с тарелками! — И, вновь обернувшись к Руи, добавляет чуть тише: — Долг зовёт. — Долг зовёт, — вторит Камиширо и ласково улыбается. — Поговорим позже? — Конечно. Остаток приготовлений проходит в праздничной, весёлой суете: негромкая новогодняя мелодия льётся из колонок, заполняя собой огромное пространство гостиной комнаты, рядом с тарелками оказываются блюдца, миски и блюда побольше — так, что от обилия начинают разбегаться глаза. Руи устраивается рядом с главой семейства (по настоянию последнего), и они вновь завязывают известный одним им разговор. Говорят они, правда, достаточно тихо, и сколько бы актёр ни напрягал слух, а услышать ещё хоть крупицу не может. Он сидит напротив, с аккуратным аппетитом доедая свою порцию на тарелке. Иногда и его втягивают в диалог — в основном это делает Саки, живо рассказывая о праздничном выступлении Leo/need, собравшихся в честь надвигающегося нового года. Между делом младшая Тенма, правда, шутливо дует губы и заявляет, что, если бы она знала о «плюс один» брата, тоже бы привела подруг. — Подруг? — хмыкает Цукаса в стакан с соком и выразительно разглядывая кольцо на руке сестры. — Ой, отстань! Ты понял, о чём я! — показывает она язык и, воровато оглянувшись по сторонам, подсаживается к брату поближе, понижая голос до едва слышного шёпота: — И вообще, кто бы мне говорил? — Ты о чём? — Друга привёл? Давно это вы с Руи друзья? По затылку обухом приходится едкое чувство дежавю. — Со старшей школы так-то, — хмурится Цукаса, украдкой косясь на Камиширо. Слава богу, их с Саки разговор не привлекает никакого внимания. — И я всё ещё не понимаю, как это связано с… — Позволь мне, как эксперту в делах любовных, просветить моего недалёкого брата. — Она с умным видом поправляет вымышленные очки и, закинув в рот кусочек мяса, хитро улыбается. Да так, что у Цукасы сердце в пятки уходит. — Во-первых, друзья не строят друг другу глазки. — Я никому ничего не строю! Саки, ради бога… — Во-вторых, — как ни в чём не бывало перебивает Саки, — каких это друзей приглашают на празднование Нового года с семьёй? — Обычных. Это просто… ну… — Я слушаю, слушаю. Выкручивайся. И за руки тоже, наверное, лучшие друзья держатся? Цукаса стыдливо опускает глаза в тарелку, прикусывая губу. Выкрутиться-то он не может. И не только потому, что не хочет — слов попросту не хватает. Естественно, в своей прямолинейной глупости он даже на секунду не остановился, чтобы подумать и осознать, что приглашение Руи на семейный праздник — само по себе большой шаг. Дошло это уже после, когда он поднял тему с родителями во время очередного визита и поймал на себе весьма однозначные взгляды. А дальше… дальше давать заднюю уже слишком поздно. За последние несколько лет Цукаса успел свыкнуться с мыслью, что празднование нового года — исключительно коммерческое мероприятие. Чужие люди, слишком яркий свет, неудобные костюмы и желание как можно скорее оказаться дома. Сводящие от постоянных улыбок скулы, скрученный от отсутствия нормального фуршета живот и дикое желание подобрать хотя бы какую-то, мало-мальски значимую причину, чтобы остаться в одиночестве. Оттого и притупилась мысль, что его приглашение можно расценить как нечто серьёзное и бесповоротное. Вот так он и оказался за одним столом с Руи — так ещё и втянулся в разговор с Саки, видящей его насквозь. Он ёрзает на стуле и откладывает палочки, потеряв всякий интерес к еде. В голове кружится с десяток мыслей одновременно, каждая краше прежней, а озвучить хотя бы одну силы воли не хватает. Краем глаза Цукаса замечает на себе сочувствующий взгляд сестры. — Ну что ты, взорвёшься, если признаешь вслух, что он тебе нравится? — Он мне… Не нравится? Цукаса, врать нехорошо, между прочим. «Не нравится» — как будто не ты думаешь о поцелуе больше, чем о работе. Как будто один вид режиссёра не заставляет тебя улыбнуться. Как будто его присутствие рядом не необходимо тебе, как воздух. Более глупой лжи придумать невозможно. Тойе ведь он говорил совсем другое. — Мне кажется, уже все в курсе, что вы встречаетесь. Кроме вас двоих. — Саки! На возмущение к нему обращается сразу три пары глаз. Внимание такое поглощающее и, признаться, неуместное, что Цукаса сразу тушуется и прячет глаза, нервно дёргая край рубашки. Как школьник, честное слово. — У вас всё в порядке? — хмурится мама, разглядывая их из-под сведённых бровей. Это только усугубляет ситуацию, сводя вину к закипающей точке. Словно их поймали с поличным за тем, что делать и обсуждать совершенно не стоило. — Д-да. Да, всё в порядке, — оправдывается он и, для пущего эффекта, несколько раз кивает. Получается скверно. — Саки? — Я всего лишь дала любимому брату важный-преважный совет, — пожимает плечами та и расплывается в гордой улыбке. — Надеюсь, он ему пригодится. На мгновение Цукаса ловит взгляд Руи. Тот вскидывает брови почти вопросительно, хотя во взгляде и читается узнавание. Будто бы он прекрасно знает, о чём шла речь. И от этого ой как не легче.

***

К десяти часам ужин медленно подходит к концу. Обменявшись подарками и пожеланиями, Цукаса надевает куртку и, замотавшись в шарф с носом, выходит на улицу вместе с Руи, не прекращая махать родителям и сестре. Хотя те и предлагали заночевать у них — и предложение звучало крайне заманчиво, — Тенма твёрдо решил для себя, что хочет закончить вечер немного иначе. Без посторонних глаз. Он обязательно загладит вину перед семьёй, но в другой день. — Ты сегодня удивительно задумчивый, — нарушает молчание Руи. Тонкий слой снега негромко хрустит под их ногами, подчёркивая приятным звуком каждый шаг. Ветер проносится мимо, вздымая края шарфа и заставляя кутаться в него сильнее раскрасневшимися на холоде руками. Тенма тихо вздыхает и, перебрав в голове с десяток вариантов, всё же отвечает: — Давно мы не возвращались вместе. Я… соскучился по этому чувству. Камиширо тихо усмехается и неопределённо ведёт головой: — Если бы я мог бросить все дела и провести время с тобой, поверь, я бы так и сделал. — Руи, не надо. Я сказал это не для того, чтобы ты чувствовал себя виноватым. — Они останавливаются на перекрёстке. Дальше им придётся расходиться в разные стороны. Оба не торопятся, остановившись друг напротив друга. — Я просто рад, что мы снова вместе. На лице Руи появляется мягкая улыбка. Протянув руку, он осторожно поправляет съехавший с плеча Цукасы шарф и чуть склоняет голову, будто любуясь им. Глаза его красиво мерцают в неярком свете уличного фонаря и гирлянд, вывешенных на заборчиках. Тенма вспоминает, что уже видел его таким. Ещё в ту далёкую прогулку в парке, когда они точно так же стояли друг напротив друга и пытались вспомнить, каково это, снова быть вместе. Разве что сейчас Цукаса испытывает чувства куда более глубокие, чем прежде. Или он попросту готов себе в них признаться. В чём бы ни заключалась эта разница, это не столь важно. — Я не хочу, чтобы вечер заканчивался, — она выливается в тихое, исполненное надеждой признание. — О? И что же ты предлагаешь? — Давай встретим Новый год вместе. У… — Он сглатывает. — У тебя. Если ты не против, и… — С удовольствием, — следует незамедлительный ответ. Свет фонаря мягко заливает клочок улочки, на которой они стоят, пока снежинки плавно кружат в бледном луче, порой подлетая с порывом ветра и оседая на волосах и одежде. Цукаса задерживает дыхание, возводя глаза к Руи. Серьёзному, чуть порозовевшему на морозе, Руи, во взгляде которого читается… всё на свете. А нутро сжимается так сильно, так невыразимо болезненно от предвкушения… Момент… Неужели этот момент наконец настал?

***

В небольшой тёмной квартирке ничего не изменилось за время недельного перерыва. Не то чтобы Цукаса в принципе ждал каких-то кардинальных изменений, однако, оказавшись в узком коридоре, он делает несколько шагов вперёд — и вновь спотыкается о тот же самый предмет, что и в первый визит. Лишь чудом (не иначе) он успевает схватиться за стенку и удержаться на ногах. Из-за спины раздаётся тихий смешок, встреченный с долей раздражения: — Тебе бы немного прибраться, — ворчит Тенма, стягивая куртку и обувь. — Хм-м, если бы ты предупредил меня заранее… — театрально вздыхает Руи и, взмахнув рукой, галантно приглашает его на кухню. — Ты бы убрался? — Теперь мы никогда этого не узнаем. Цукаса закатывает глаза, неловко поправляя рубашку, и чуть морщится, когда в комнате вместе с лёгким щелчком загорается свет. Сердце начинает стучать немного быстрее, и мужчина, уже не зная, куда себя деть, переминается с ноги на ногу и обнимает себя за плечи. Вид у него явно неловкий, потому что даже Руи, потянувшийся за чистыми стаканами, вдруг замирает и обращается к нему вопросительный взгляд. — Ты уверен, что всё в порядке? — А? Да, да, я просто… — Ты нервничаешь, — дожимает Руи и склоняет голову в любопытствующем жесте. Воздух на кухне тут же становится спёртым, во рту сохнет и перед глазами начинает плыть. Соберись. Цукаса, соберись, ты знал, для чего сюда шёл. — Это наш первый совместный Новый год. — Хм-м, действительно. Совсем вылетело из головы. Оба знают, что это неправда. Сколько бы Камиширо ни придуривался, сколько бы ни говорил, что не помнит о подобных «мелочах», а в глазах у него всё равно читается это осознание. Как будто бы он вообще смог об этом забыть. Это и правда их первый совместный праздник. Что в школе, что в колледже они встречались за день до, обменивались подарками и проводили немного времени вместе, прежде чем разбрестись по домам. В канун они лишь созванивались, но никогда не виделись лично. А тут… сразу такой шаг. — Я думал, что и в этом году буду встречать его один, — между делом продолжает Руи и задумчиво постукивает костяшкой по столешнице, — поэтому в холодильнике осталось совсем немного еды. Но угощайся, если проголодаешься. — Мне хватило того, что наготовила мама, спасибо, — тихо вздыхает Цукаса, вспоминая ломящийся от тарелок стол. Едва ли он испытает голод до следующего года… Шутка выходит настолько дурацкой, что даже вызывает улыбку. И немного смягчает волнение. — Разве что… — Разве что? — Я бы хотел немного выпить. — Кажется, где-то на полках стоял сок… Хотя, честно, не уверен, что он ещё пригоден для… — Нет, я имел в виду… — Тенма набирает в лёгкие побольше воздуха и всё-таки пересекает границу. — Выпить. — О? Признаться, ты меня удивил. Мне казалось, ты не пьёшь? — тут же подхватывает Камиширо, едва хмурясь. — Ты уверен, что… — Я в порядке, в порядке. Я не собираюсь напиваться до беспамятства. И… с тобой не страшно. Взгляд Руи мгновенно теплеет, превращаясь в топкое золото. Оно обволакивает и задевает саму душу Цукасы, заставляя на мгновение задержать дыхание и погрузиться в него с головой. Тенма мельком облизывает губы и сглатывает. Слово за слово, и вот они уже стоят на пороге кабинета Руи — запретного плода, оставленного без внимания Тенмы в прошлый раз — с бокалом в руке. Цукаса жадно разглядывает хаотично захламлённое (и в то же время имеющее странный порядок) место, выцепляя каждую возможную деталь. Высокие книжные шкафы с открытыми полками, большой стол и удобное кресло почти у самого окна, скрытого за плотными шторами. Уютно, хоть и, если честно, мрачновато. Пыльный воздух тут же закрадывается в лёгкие, протаптывая свой путь маленькими острыми ножками. Цукаса откашливается и смачивает горло. Первый глоток вина, пусть и хорошего, явно дорогого, идёт тяжело и вяжет, однако дело своё потихоньку делает. Разморенность наступает постепенно, отгоняя напряжение прочь, и мужчина даже делает несколько шагов вперёд хозяина, углубляясь в комнату. Руи следует за ним, осторожно прикрыв дверь и включив торшер. Неяркий свет заливает кабинет, создавая укромную и почти интимную обстановку. То, что как нельзя лучше подходит для наспех сбитого плана Цукасы. Если у того вообще хватит смелости привести его в действие. Камиширо поддерживает сложившуюся тишину, остановившись за спиной и неспешно прокручивая рубиновую жидкость в бокале. Жест невероятно элегантный и чувственный. Цукаса с белой завистью наблюдает за лёгкими движениями, не в силах отвести взгляда от длинных пальцев. И окончательно забыв обо всём остальном. — А я думал, тебя интересует моё рабочее место, — шутливым тоном подмечает Руи и чуть склоняет голову в бок. — Ты так рвался попасть в кабинет, что мне даже показалось, будто у тебя есть какой-то хитрый план. План действительно есть. Хитрый? Ни капельки. Цукаса криво улыбается и делает ещё один глоток, выпивая за раз больше, чем он рассчитывал. Внутри разливается тепло, стоит вину опалить глотку. Он жмурится и, недолго помолчав, разлепляет губы: — Мне и правда было любопытно, где ты работаешь. — И как? Это место оправдало твои ожидания? — Более чем. На большее он сейчас попросту не способен. Бессвязность мыслей схлёстывается с переизбытком эмоций — и вся эта горячая смесь выливается в уже заметную дрожь в руках. Он оставляет бокал на столик, боясь расплескать остатки. Алкоголь и так ударяет в голову сильнее, чем стоило, пока тело постепенно выходит из-под контроля. Взгляд останавливается на Руи. На его красивом, очаровательном режиссёре, сводящим с ума одним своим присутствием. Он снова сглатывает. Решайся. Сейчас или никогда. Сейчас или… Зовёт тихо, так, сам поражается собственной трусости: — Руи? — и подступает чуть ближе. — Да, моя звезда? Этого достаточно. Коротко выдохнув, Цукаса подаётся вперёд и, чуть приподнявшись на цыпочки, прижимается к чужим губам. Крепко, так, что воздух мгновенно выбивает из лёгких. В этом поцелуе всё: не выраженные прежде чувства, горечь долгой разлуки и предвкушение. И сладость, смешанная с нотками вина, и трепещущая душа, ликующая от наступившего момента. Тенма опускает веки и проваливается в это прикосновение с головой. Наверное, поцелуем это всё-таки назвать трудно. Камиширо, словно оторопев, никак не отвечает. Даже не обнимает в ответ, застыв на месте, как олень в свете фар. А это уже… напрягает. Несколько секунд растягиваются в бесконечную резину. Длятся и длятся так долго, так мучительно невыносимо, что в какой-то момент Цукаса начинает испытывать страх и сожаление за совершённое. Страхи сменяют друг друга калейдоскопом, подбрасывая сценарии хуже и хуже. …как вдруг Руи отстраняется. Резко, неожиданно, заставив прийти в себя. Тенма замирает на месте, сглатывает и, распахнув глаза, смотрит в немом ужасе. В голове крутятся десятки мыслей, но ни одна из них не в силах описать происходящее. Почему он прервал поцелуй? Почему отстранился вместо того, чтобы ответить? Неужели… Боже, неужели?.. Поторопился. Не подгадал момент. Всё испортил? Голову простреливает воспоминание с Берни. У судьбы злые шутки. Подлые. Только теперь роли поменялись, и на месте Цукасы, взирающего на коллегу с презрением и ужасом, оказался уже Руи. Сердце замирает и сжимается перепуганной птичкой. Взгляд стыдливо упирается в пол, под подрагивающими ресницами проступают слёзы. Края уха касается лёгкий стук стекла. — Р-Руи, я н-не… — начинает он тихо, пока есть возможность исправиться. Отступить и свалить всё на пагубное влияние алкоголя. Только это он и успевает выдавить, как вдруг его притягивают обратно, обхватив запястье. Длинные пальцы закрываются в светлые пряди, тело прижимается плотно, не оставив и жалкого сантиметра пространства, а губы впиваются в его с таким остервенением, что Цукаса лишь сдавленно пикает. Мозг коротит так, что он не сразу понимает, что происходит. Забывает даже, что в такие моменты стоит закрыть глаза и отдаться на волю ощущениям — а оттого оторопело пялит в тщетной и неловкой попытке угнаться за реальностью. На ватных ногах он пятится назад до тех пор, сдаваясь под напором, пока бёдра не упираются в край стола. Контакт отдаёт острой болью, контрастирующей с головокружительным ощущениями и обжигающим поцелуем, и подчёркивается тихим, удивлённым стоном в губы, вынуждающим приоткрыть рот, — прежде чем Камиширо подхватывает его под ягодицы и усаживает на стол, пристраиваясь между ног и завладевая его языком. Не разрывая поцелуя, захватывая губы снова и снова, не позволяя их разомкнуть. Из горла рвётся сдавленный стон, однако Цукаса и не думает отстраняться. Он обвивает руками его плечи и прижимается ещё ближе — до невозможности, утоляя потребность в прикосновениях. Доводя до исступления, отвечая с распаляющимся рвением и плавясь от одних только касаний чужих ладоней. Голова идёт кругом. Всё происходящее вылетает за рамки реального — и всё же происходит. И лишь когда ему становится невыносимо душно, когда сердце бьётся так громко, что заглушает собой все остальные звуки в комнате — лишь тогда они разрывают поцелуй. Тяжело дыша ртом, разглядывая друг друга из-под полуприкрытых век. В полутьме кабинета единственное, на чём может сосредоточиться Цукаса, — припухшие, зацелованные им губы. На подрагивающем кадыке, на чуть приоткрытом рте и трепещущих ресницах. О, это безумие. Не происходящее, нет. То, насколько ему мало. Он прижимается лбом к чужому, выравнивая дыхание. А в голове только одна мысль. Только одно желание, сокрушающие своим монументом всё остальное. И кто такой, собственно, Тенма Цукаса, чтобы бороться с ней? Он приподнимает правую руку, подцепляя подбородок Камиширо и заставляя приподнять голову. И снова приникает к его губам. В этот раз поцелуй выходит нежнее, размереннее. Смешанные вздохи, улыбка на лице Руи, которую Цукаса наконец в состоянии испробовать, превышают даже самые смелые ожидания. В тишине кабинета остаётся место исключительно для влажных звуков и прерывистых вздохов, сопровождённых шуршанием ткани. Нежные и отрывистые поцелуи вновь перерастают в глубокие, бродящие где-то на грани страсти. В голове есть место двум мыслям: «Как это хорошо» и «Почему они не делали этого раньше?» Цукаса чувствует, как пульсируют губы — до жаркого покалывания, — но остановиться не может. Немного отодвигается и приникает вновь, оставляя мелкие, невесомые поцелуи. Сдавленно выдыхает, когда левая рука Руи соскальзывает к пояснице и надавливает, заставляя прогнуться в ней. Приоткрывает рот и позволяет в очередной раз углубить поцелуй, окончательно теряя связь с головой. Она ему уже, в принципе, не сильно нужна. Наконец Камиширо немного отодвигается, слизывая с алеющих губ чужой вкус, и бережно накрывает щёку ладонью. Цукаса с трудом разлепляет веки, налитые, кажется, свинцом, и льнёт к прикосновению, пытаясь отдышаться. Сердце бьётся в груди так бешено, что вот-вот лопнет, в комнате становится невероятно душно. Что стало тому причиной — вопрос, конечно, риторический. — Руи… — хрипит он тихо, возводя глаза. После доходит осознание, что он сидит на письменном столе Камиширо, возбуждённый и хватающий воздух ртом. Растрёпанный, смятый и до безобразия эстетичный в своей растерянности. Счастливый, превыше всего. Ладонь все ещё покоится на пояснице, чуть оглаживая её и доводя до мурашек. Губы едва раскрываются в попытке озвучить что-то, как Цукаса вновь прижимается к ним. Ухватывает мимолётный поцелуй и замирает в нескольких миллиметрах. Так, что кончики носа соприкасаются. Так, что дыхание становится одним на двоих. Так, что любое произнесённое слово застывает между ними. Но Руи молчит. То ли не в силах составить полноценное предложение, то ли так и не отошёл от происходящего. Что бы ни терзало его мысли сейчас, Цукаса не хочет оставлять его наедине с этим. — Эй… — едва слышно окликает он и, немного отстранившись, заглядывает в самые глаза. Больше нет ни улыбки, ни той пылкой страсти, с которой он раз за разом припадал к его губам. Лишь какая-то невыразимая эмоция, имя которой Тенма дать не в силах. И лишь по подрагивающим уголкам рта, по опущенному взгляду и аккуратному поглаживанию спины Цукаса догадывается, какие чувства нахлынули после отступления первостепенных ощущений. Правда, как унять это беспокойство, как избавить его от этой непосильной ноши, он попросту не знает. А потому вновь прижимается ко лбу и прикрывает веки. Он готов ждать столько, сколько потребуется. — Цукаса, я… — наконец, спустя долгое-долгое время, шепчет Руи. Сглатывает и судорожно выдыхает, подбирая слова, — да только бесполезно. Голос ломается в конце, срываясь в тихий всхлип. Кончиков пальцев касается влага, тут же размазанная по щекам неумелым, резким движением. Руи упирает ладони по обе стороны от Цукасы и чуть выпрямляется, совершенно не пытаясь сбежать. Проявляя доверие в своей хрупкости. — Я до сих пор не могу поверить, что это… — остаток предложения повисает в воздухе. — Я тоже, — подхватывает Тенма, не отводя глаз. Если до этого между ними и были моменты искренности, то этот — как обнажённые нервы, вываленные перед друг другом. Как нагие души, вплетённые в запоздавший на много лет разговор. Камиширо тихо усмехается и вновь растирает щёку тыльной стороной ладони. С постыдным опозданием Цукаса замечает отсутствие очков на переносице — и тут же связывает это с тем самым стуком, прозвучавшим перед… перед всем. — Скажи мне кто-нибудь пару лет назад, чем закончится мой год… — Что? Не поверил бы? — Да, — честно признаётся Руи. — Представить только, что ты окажешься в моём кабинете. Что ты поцелуешь меня первым и… О, это звучит, как самый безумный сценарий постановки. — Но ведь такие безумства — твой конёк, разве нет? — Даже у них есть свой предел… Но я рад, что мы его переступили. — И с тем он вновь сокращает расстояние. Мелко подрагивающие руки ложатся на талию, проводя ладонью вдоль её линии и едва задирая рубашку. Цукаса лихорадочно выдыхает, разомкнув губы. Глупо притворяться, что ему этого не хочется. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь. — Так почему бы тебе… не провести демонстрацию? В этом ведь… заключается роль режиссёра? — Что угодно для моей звезды. — В таком случае… Руи выкрадывает остаток слов, выбивая очередной томный вздох. Прижимается коротко, почти невесомо, и соскальзывает к самому уголку губ, покрывая каждый миллиметр поцелуями. В каждом Цукаса чувствует улыбку. В каждом — нежелание останавливаться, разделённое на них двоих. Ладонь замирает у самого края рубашки, прежде чем скользнуть в поиске контакта с обнажённой кожей. Тенма вновь выгибается, млея под прикосновениями. Если голова отказывалась работать прежде, то сейчас она и вовсе стала бесполезным придатком, полным смятых мыслей и бесполезных размышлений. Его руки блуждают по спине, вырисовывая причудливый узор, дыхание становится тяжелее. Сердце разгоняется и ударяется в рёбра с такой силой, что выбивает вместе с тем остаток воздуха из лёгких. — Боюсь, мы… — Руи утыкается носом в изгиб чужой шеи и вовлекает Цукасу в объятие. — Мы повинны в одном грехе. И я уже не смогу остановиться, даже если ты попросишь. — Не попрошу, — тихо отзывается Тенма, зарываясь пальцами в волосы и наслаждаясь осознанием, как Руи тает под его прикосновениями. — Не останавливайся. — Осторожнее с желаниями, моя звезда. Я ведь могу воспринять их всерьёз. — Если ты и дальше продолжишь меня так целовать, — фыркает Тенма, чуть склонив голову, — я не против. Руи тихо усмехается, опаляя дыханием нежную кожу. Его губы на долю мгновения прижимаются к сухожилию, заставляя запрокинуть голову и сдавленно выдохнуть, уступая и теряясь. Дымка заволакивает сознание, мешаясь с дурманящим действием алкоголя и длинной-длинной неделей… пока не превращается в зевок, впопыхах прикрытый ладонью. Цукаса мигом краснеет до корней волос — если покраснеть ещё сильнее вообще в пределах человеческих возможностей, и тут же прячет лицо в сгибе локтя. — Кому-то явно пора в постель, — лукаво тянет Камиширо и отступает назад, давая нежеланное пространство. Тенма лишь качает головой и с трудом поднимает глаза на Руи, борясь с всепоглощающим чувством стыда. — Н-нет, я просто… — пытается оправдаться он. — День и правда выдался длинным и… насыщенным. Тем более мы можем продолжить завтра, м-м? Завтра звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. И завтра, и послезавтра, и даже через неделю — одно осознание, что ему позволено касаться и целоваться Руи так, как прежде он мог лишь мечтать, способно творить чудеса. Актёр неохотно кивает и сглатывает, явственно осознавая прежнюю негу, обратившуюся в смертельную усталость. — Хорошо… Но сперва помоги мне слезть со стола. Пожалуйста. Руи мелодично смеётся и галантно протягивает руку — и тут же подхватывает под локоть, когда Цукаса, тихонько ахнув, едва не валится на пол. Так сильно дрожат коленки. — Я в порядке, просто… — Актёр молчит, приложив ко лбу ладонь и собираясь с мыслями. — Голова немного кружится. — Боюсь, пить всё-таки было лишним, — сочувствующе вздыхает Камиширо и, обвив руками его талию, помогает восстановить равновесие. — В следующий раз лучше без этого. — Если бы дело… было только в вине. — А в чём же? — А то ты не знаешь. — Догадываюсь. Но, быть может, мне стоит немного освежить память. За окном оглушительно взрываются салюты, проникая яркими брызгами света сквозь щель в шторах. Стрелки на часах выстраиваются в единый ряд, знаменуя начало нового года. — Мне… — Цукаса сглатывает, осознавая, что руки вновь находят путь к чужим плечам, оплетая их. Он приподнимается на цыпочках и сокращает расстояние. Чувствует, как сердце снова оглушительно бьётся в груди. Так волнительно и долгожданно, так правильно. — Мне тоже. Больше не нужно ни слов, ни предлогов. Украденные улыбки, сдавленный смех и объятия людей, наконец нашедших друг друга спустя года. — С Новым годом, — шепчет Руи в самые губы и вновь приникает к ним в нежном поцелуе. Снова и снова, испивая момент до конца. Цукаса негромко смеётся и отвечает с не меньшей любовью. Обнимая так крепко, как должен был ещё много, много лет назад. — С Новым годом, — вторит он, бережно очерчивая скулу и убирая с неё несколько прядок. Его режиссёр… так красив с близкого расстояния. Как ему к лицу румянец, едва заметный во тьме, как к лицу немного растрёпанный и смущённый внешний вид. Как ему к лицу… счастье. Цукаса прикрывает глаза и прижимается к Руи, обвивая руками талию и проваливаясь в тепло чужого тела. И всё-таки сейчас этот праздник принадлежит лишь им одним. Когда они добредают до спальни рука об руку. Когда устраиваются на одеяле вместе под ворчание Цукасы про уличную одежду, и когда находят умиротворение в этом объятии, похожим на их собственный мир, — они больше не в силах даже подумать о том, чтобы разорвать этот контакт. — Нам всё-таки… стоило переодеться, — сонно бурчит Тенма где-то в районе груди Руи. Усталость набирает обороты, и вопреки собственным слабым возмущениям тело едва ли способно покинуть этот кокон и пойти… вообще куда-либо. — Твоя домашняя одежда лежит в том же ящике, — откликается Руи. — Переоденешься утром. «Твоя» отдаёт в сознании странной вспышкой просветления, расплывающейся в терпкую нежность. Ощущение принадлежности, своего места в его жизни разыгрывает на струнах его души совершенно невообразимую мелодию. Цукаса обнимает его чуть крепче и мечтательно выдыхает, забывая, что хотел поворчать ещё немного. — Я могу остаться и завтра? — Столько, сколько захочешь.