Thanos Anyways

Он бы мог метафорически определить общение с Таносом как нечто вроде поедания большого именинного торта с кучей крема, крепкими слоями мастики и плотным ароматом химозы.  Намгю терпеть не мог этих сахарных монстров, но если ему счастливилось оказываться на днях рождения, где торты были дорогими, с явно вложенными в них креативными усилиями, то он мог проглотить и по два куска, даром что его маленький желудок начинал сжиматься уже после первого.  Так вот, быть рядом с Таносом ощущалось точно как есть такой торт – огромными порциями с щедрой руки именинника, давясь, потому что сладко до тошноты, жирно, много, и ты после каждой ложки думаешь, что больше в жизни его видеть не захочешь, а потом несешь ко рту еще одну, совсем добровольно.  Потому что как бы оно тебе ни разрушало, ты ничего вкуснее в жизни не пробовал.  — Buddie, только это, сечешь, you know, не надо всей этой толпы, шумихи, всяких сраных вечеринок-сюрпризов и моделей в сдвоенных birthday-колпаках вместо лифчиков, okay, man? — Танос произносил это так лениво, так нарочито неохотно, между делом, типа вообще насрать, что Намгю едва удерживался от закатывания глаз. Иногда у хёна случался настрой покорчить из себя пресыщенную жизнью знаменитость – с какой-то стороны это даже было мило, ну так, в смысле, по-детски, по-дурацки мило – но Намгю знал: он здесь не единственный, кто ведётся на торты.  Танос тоже любил в это поиграть – поворотить нос от ложки десерта у рта, покапризничать, мол, не хочу, а потом, как безумцу, накинуться на огромную, роскошную, голливудского масштаба birthday party, организованную по всем его запросам (потому что, очевидно, всё, что шло в графе «давай без этого, чувак», на деле было конкретным требованием ко дню Хозяина Всего). Танос тоже жрал огромный именинный торт кусками и не мог остановиться – слишком избалованный обилием сахара и глазури, сидящий на них, как на дури, впадающий в панику и беспомощный тильт, стоит ему их лишиться.  Поэтому Намгю пёк ему этот торт вот уже третий год.  Официальная часть вечеринки в Пентагоне вечером четвертого ноября прошла со спорным успехом.  Намгю испытывал чувство дежавю – пару раз он точно такое видел, как минимум потому, что сам организовывал: вычурные днерожденные атрибуты, вульгарно дорогие подарки, гости, которым на хёна в перспективе насрать, зато не насрать на возможность лишний раз блеснуть в камеру, сытно поесть и упиться в щи. С другой стороны, когда ты промоутер и таких birthday-цирков на своем берегу организовал не раз и не два – у Намгю в копилке было конкретно три – это показатель высокого доверия со стороны VIP-общества, показатель принадлежности. Намгю никогда не упускал возможность поработать себе на статус, даже если работа пахла жженной пластмассой и богатым лицемерием.  Вообще-то, это был его любимый запах – по крайней мере до того, как Танос приоткрыл ему изнанку своего игрушечного мира.  Но Таносу вечеринка очень понравилась.  Ему было всё равно, он не задавал вопросов – ни откуда взялись ПиДжиЭр и Санбин, старые друзья, которые на него уже год как хрен положили и в которых Намгю вцепился зубами, лишь бы уложиться в количество гостей; ни почему конверт с поздравлениями от Ди-Снэйка, Хаяна и Бэсона пришёл без фирменной печати Биг Шот (Намгю чуть в штаны не наложил, когда понял, что в суматохе забыл про печать и что его подделка выглядит не идеально-убедительно); ни почему начинка у торта в этом году просто шоколадная, а не шоколадная с лепестками перуанской розы (кондитерская франшиза Serenity больше не хотела сотрудничать с пережитком прошлого хип-хопа) – Таносу было на всё насрать.  Он был счастлив.  Так банально, так глупо, так дёшево и так по-селебритински просто счастлив – ему доставляло радость, что все вокруг яркое, что громко играет музыка, что всё вертится вокруг него, а он чувствует себя центром галактики. Это всё, что ему было нужно на тридцать шестом кругу своей большой гонки, и Намгю чувствовал себя польщенным, принимая радость за похвалу на свой счёт, даром что Танос был слишком под впечатлением, чтобы прямо сказать ему «спасибо» хотя бы раз за всю вечеринку.  Но в целом всё было хорошо. До вечера уж точно.  Вечером они, конечно, остались вдвоем: после вечеринки выехали из Пентагона, выветрить алкоголь и покататься на свеженьком ярко-жёлтом Феррари с номерами 230최1986 (Танос, кстати, так и не успел покатать на нём дражайшего ЭмДжи-Коина до второго в своей жизни неофициального гей-расставания). Выехали из Хонгдэ в центр, спрыгнули где-то в районе моста Хан, поорали, как бешеные, бегая по мостовой и свешиваясь вниз, будто хотели сигануть прямо в подсвеченную ночными огнями воду. Съели мороженого на площади Чонге – Танос щедро измазал лицо хихикающего Намгю его любимой страчателлой и поднял на руки, заставив пискнуть, после чего крутанул в воздухе ровно пять раз – Намгю вопил, облизывал свои сладкие пальцы и одновременно считал.  Выпили там же, в Чонге, в одном из кабаков – пьяными пронеслись мимо фонтанов, чудом не утопившись в них. Несколько парней под тридцатник возле магазина виниловых пластинок смачно пожали пьяному Таносу руку и поздравили с днём рождения, с удивительным упорством игнорируя Намгю – он улыбался, покачивался и думал о том, что в числе фанатов хёна по итогу остался один сброд. Таносу и тут было совершенно плевать – он наслаждался тем, как его ещё помнят и узнают.  Конечной станцией был дальний зал МакДональдса в четыре утра на подъезде в Ханнамдон, считай почти что дома у Таноса: смятый бигмак с воткнутой свечкой в форме цифры «1» в руках Намгю («один» потому что он один такой в своем роде, Хозяин Всего), приглушенный свет над пластиковым белым столом, сонная уставшая улыбка хёна Субона, тихое мурлыканье «Happy birthday, dear Thanos» и мягкое сияние огня зажигалки в молчаливом ночном Маке.  Атмосфера, похожая на сон.  — Загадай тридцать шесть желаний, тебе можно, — хихикнул Намгю, пока Танос медленно, но с заметным рвением подался вперед и задул свечку, дыхнув ему в лицо соджу.  Тридцать шесть. В связке с этими цифрами Намгю всегда представлял закат жизни и подступающий смрад таблеток от давления, что-то такое грустное и тухло-серое. А Танос был в самом расцвете, на коне. Как будто десяток миллениалов на другом конце земли дали ему украсть у себя несколько лишних лет жизни.  Намгю вздыхал и шальной мыслью подмечал,  что, может быть, тогда ему в свое время удастся точно так же ограбить самого Таноса.  Но прямо сейчас грабить не хотелось. Хотелось дать ему побыть счастливым ещё немного – тем более что Намгю, знавший его лучше, чем свои пять пяльцев, уже заметил на дне зрачков маленькие грустные звёздочки.  Ну конечно, это же, мать его, день рождения.  Ночь после дня рождения – ещё хуже.  Ночь после тридцать шестого дня рождения пьяным в МакДональдсе с единственным относительно настоящим другом – пиши пропало.  — Я хочу тебе рассказать, что я загадал, Намсу, — Танос затолкал последний кусок бигмака пальцем в рот, а потом задумчиво погрыз кончик догоревшей свечки.  — Ну нет, хён, ты чего, не положено ведь, — Намгю лениво, мягко шлёпнул его по руке и ухмыльнулся, — тогда не сбудется.  Глаза у Таноса были красными, с тонким переплетением венок – оттого его взгляд казался еще более меланхоличным.  — Так по-любому же не сбудется, man.  Он выдержал паузу и шумно откинулся на спинку маковского сиденья.  — Я типа загадал никогда не быть Legend Thanos in my bloody life.  Намгю широко, искренне распахнул глаза.  Танос посмотрел на него – долго, с нажимом, так, что у Намгю вдруг пропали все сомнения, идентифицирует ли хён его как собеседника, человека, реальную личность, а не галюн. Да, идентифицирует. Сейчас он смотрит именно на Намгю.  — Мы с тобой сегодня так по кайфу зависали вместе, Намсу-я, братан. Мне так хорошо было, you know? И я, типа, в тот момент представил, что я вообще не Танос, you know? Я представил, типа я простой обычный Субон-а, самый такой regular чувак, как все остальные. Просто веселюсь со своим лучшим другом, бухаю на площади и туда-сюда. А утром, типа, поеду домой, к своей матушке, трындеть на столе, пока она завтрак готовит, you know? А в обед со своим old man пойду рыбачить или гараж чинить, you know? Мы всё это проворачивали, когда я мелким был, и их я тогда устраивал. Они на меня тогда смотрели, как будто я пуп земли, бро. А щас я даже больше, чем пуп земли, а они на меня смотрят, как будто я пустое место. И я тогда подумал, пошёл ты нахер, Legend Thanos, ты же мне, Субону, всю жизнь сломал, motherfucker.  Он потянулся за Пепси на другом краю стола – Намгю спохватился и придвинул ему банку – сделал глоток, вытер губы и продолжил, глаза расширились.  — Намсу-я, ты мой самый-самый лучший в мире друг, ты же знаешь это? У меня никогда таких друзей, как ты, не было. Ты всегда знаешь, что делать, когда ситуация fucking shit, всегда меня читаешь, как fucking book, ты меня спасаешь, когда все плохо, чувак, прям каждый раз. Ты походу один-единственный, кто все ещё во мне видит Субона, а не только fucking Таноса. I couldn't wish for a friend better than you, братан, you know that, чертов ты ублюдок, а?.. Лицо хёна раскраснелось, он явно вышел в стадию гиперэмоций – Намгю по инерции двинулся ближе и заботливо обхватил его предплечье, а внутри его кололо – от момента, когда они расплатились на кассе до самого прибытия в резиденцию Таноса – чувство бессилия.  Танос на своей постели в ту ночь, завернутый в большое одеяло из старого мерча Биг Шот, спящий в такой невинной позе эмбриона, во сне бубнящий очередной фристайл – Намгю смотрел на него, сидя на краешке кровати, и думал о том, как же его тошнит от всего, что происходит.  От этого чёртового нарцисса, который совсем попутал берега и начал преподносить свои ОЧЕВИДНЕЙШИЕ привилегии жить чёртову сказочную жизнь поп-звезды как какое-то проклятие свыше, да ещё посмел жаловаться ему, человеку, подтирающему золотую пыль с его мантии с тех пор, как они встретились.  От этого чёртового нарцисса, который с какого-то хрена имея всё, что имеет, всё равно моментами выглядит таким искренне несчастным, что даже сердцезаменяющий орган Намгю сжимается, как сдутый клапан. От этого чёртового нарцисса, который звал Намгю даже не кентом и не братаном, а лучшим, мать его, другом.  Самым погано-кастрирующим словом в контексте их отношений.  Это было почти больно, если бы Намгю до трясучки не боялся применять это слово по отношению к себе. Наверное, Намгю и вправду было – на одну сотую – больно, когда Танос смотрел на него красными глазами и называл лучшим другом.  Лэйдженд Танос своим весом своего величия придавил их обоих – и Намгю, и Субона.  Так что больно было вдвойне.  А вот утро больно уже не было, только до скрежета зубов зло и обидно – Намгю, с ночи отъехав домой, позвонил ему через восемь часов справиться о самочувствии.  — Йо, Намсу, ты какого хрена звонишь в такую рань, bloody motherfucker?.. — послышалось в ответ на ласковый лепет Намгю «Утречка, хён! Как поживаешь? У тебя всё хорошо?». Голос у Таноса спросонья был хриплый и низкий, какой-то сухой, что ли, в нём с трудом можно было вообразить слезливую тоску прошлой ночи.  — ..Dude, я тут вообще-то откисаю, если ты нахрен забыл, сколько мы вчера выпили и занюхали. Don’t bother me till evening, got it?  Когда трубку на том конце резко, не прощаясь, положили, Намгю выпустил воздух сквозь сжатые зубы и посмотрел на свое правое предплечье. Его украшала свеженькая татуировка – тигр с разукрашенной ярко-алыми полосами мордой и блестящими яростью глазами.  Он набил её через день после того, как произошёл инциндент с яхтой и Чёджу.  Тигр – он про пыл, злость и чувство собственного достоинства. Тигр – он про то, чтобы Намгю не забывал, что у него есть когти, млея в лучах своего личного жгущего глаза ультрафиолета.  Он каждый раз забывал, растворяясь в этих лучах по новой – и каждый раз готов был убить себя, а потом принимался оправдываться.  Это же просто игра, продуманный бартер. Это же он вообще в первую очередь Таноса использует, играет на его эго, зарабатывает себе плюшки. Статус, знакомства, вечеринки, откос от армии, собственный Порш – Намгю его поимел, а не наоборот.  Намгю его поимел, глубоко, как надо, во всех сраных позах.  Намгю здесь крутой, а не он.  И всё равно мысль о том, что Танос, чёртов Танос, нихрена не хочет его, Намгю, поиметь вообще, сворачивала его нутро в тугую воронку.  Чувствовать это было унизительно, анализировать то, что он чувствует, было унизительно, вся эта ситуация была унизительной. С ним такого никогда не было.  Он никогда не хотел кого-то на таком уровне.  Намгю, черт возьми, никогда и не слыл красавцем, никогда не был тем, кто выбирает – мужчины, с которыми он спал, редко бывали симпатичнее гамадрилов.  Он мог смиряться с тем, что те, кого он хочет, бывают вне его лиги – чувство уязвленной гордости можно было вытрахать из себя пьяным на крышке унитаза в пентагоновском сортире.  Духовное перетекало в физическое за две стопки соджу, когда гамадрилы медленно превращались в прекрасных принцев.  Но Таноса нельзя было вытрахать из себя, сидя на чужом кривом члене. И Танос ни в кого не превращался, сколько бы соджу Намгю в себя ни лил.  Намгю просто отвратительно позорно в какой-то момент осознал, что, зависая с Таносом целый день и целую ночь, делая все подряд и ничего конкретного, он не хотел после идти и трахаться с кем-то другим.  Он понял – еще более обреченно – что ему на этом этапе не хочется трахаться ни с кем, кроме Таноса.  О, это поистине напоминало волшебство.  Этот парень, это живое галлюциногенное видение, этот мэник пикси дрим бой с дьявольщинкой в глазах цвета неба, этот грустный мальчишка в экзистенциальном ужасе, этот наглый эгоистичный хрен, который постоянно эпатировал, провоцировал, хотел внимания и тем самым отталкивал от себя всех, даже своего первого бойфренда тире коллегу по группе, в глазах который просто упал вниз гирей со своей наркотой, психами, темпераментом и неумением смотреть дальше радужных ногтей, отталкивал даже своих родителей, которым нихрена не помогал деньгами, а только сыпал в лицо конфетти и отказывался взрослеть, отчаянно цепляясь за мамину оставшуюся в прошлом любовь, как за спасательный круг, отталкивал даже своих фанатов, потому что из кожи вон лез, чтобы показать, какой он весь сам для себя и как ему на всех насрать, хотя без людей и фанатской любви он никто, этот инфантильный, грустный, смешной, тупой, невозможный чёртов ублюдок.  О, этот чёртов Танос.  Как же он каждый раз выворачивал Намгю наизнанку, кажется, сам того не зная.  Или зная?  Намгю мог предположить, вонзив ногти себе в мякоть ладони.  Танос ведь, возможно, может быть, только вероятно, что-то чувствовал.  Он, конечно, никогда не был эмпатом, со своими-то мозгами, но что было определяющим фактором – он питался чужим вниманием.  И тот монолит больного, одержимого, смешанного с яростью, но всё ещё пламенного внимания, который тяжело носил в себе Намгю, Танос, очевидно, всегда распознавал – даже когда был пьяным и целовал Намгю с мыслями о других.  Танос ведь флиртовал с ним, правда? Даже в самом начале, когда спрашивал «Ты по мальчикам, братан?» и двусмысленно ухмылялся, когда подвозил его до дома и называл Намсу, придавая уничижительному коверканью какой-то сакральный смысл, когда держал его за руку в самых странных контекстах, когда, мать его, в конце концов, целовал.. Это был короткий поводок, и Намгю продолжал прыгать на другом его конце, как собачка, позволял ошейнику душить, когда Танос натягивал его плотнее после спонтанной минутки нежности.  Может, этот придурок даже не планировал таких сложных схем. Может, это просто в нём было заложено – устанавливать себе созависимости, чтобы не сойти с ума.  В Намгю так заложено было точно.  Иногда ему казалось, что внутри него сидят, разделённые тонкой ширмой, за которой почти все слышно, два Намгю, как два волка, воющие на разные стороны луны: один с рыком валился на Таноса сверху, вонзал ногти ему в плоть до крови и шипел «Ублюдок, ублюдок, как же тебя ненавижу, как же я хочу чтоб ты сдох, как же я хочу тебя никогда больше не знать», а второй сжимался перед ним на коленях в судорогах, жалобно целовал перстни на его цветастых пальцах и одним только взглядом молил ответить «За что, хён? За что ты так со мной поступаешь? Почему ты меня не видишь?».   В конце концов, наружу не вылезал ни первый, ни второй – там оставался третий, который каждый раз обаятельно улыбался, брал на себя всё и бодро скандировал «Сделаем, хён!», а потом исчезал в толпе ночного Пентагона.  И этот самый третий, эта социальная личина Намгю, вот она прекрасно видела еще один факт – Танос не придавал его чертовой шекспировской трагедии столько же смысла.  Это Намгю играл трагедию, горькую цикличную драму о падших циниках и гнилой любви; Танос же играл главную роль в ситкоме с элементами трагикомедии – но в основном это был ситком, а Намгю был сайдкиком без права на глубокое развитие как героя второго плана.   Это злило, особенно когда третьестепенные персонажи порой имели права вылезать на сцену даже раньше него.  В какой то момент появилась Вон Сэми.  Коротко стриженная, вся в пирсинге и неизменных кожанках, студентка колледжа дизайна, на полставки устроившаяся в Пентагон барменшей – с самого начала на всех и всё в клубе смотрела свысока, как будто у них здесь свалка отребья, а она, видите ли, творческая богема, высший сорт человека, который грязь не впитывает.  С самого начала взбесила Намгю – и обрекла себя на его постоянные придирки и замечания вне промоутерской компетенции. Война между ними никогда не была холодной – язык Сэми в своей остроте не уступал языку Намгю, и по-хорошему для разрешения конфликта нужен был посредник со стороны.  Но Танос был слишком беспечен, чтобы составлять военные стратегии. Сэми его зацепила с первого беглого полувзгляда – и он встал на неё сторону, заставив Намгю быстро и обреченно капитулировать.  Это было даже просто по-человечески обидно.  — Be a fucking gentelman, Намсу. Сеньорита тут первую неделю работает, а ты ей даже освоиться не даешь, сразу гасишь, как ублюдок. Don’t care about Намсу, сеньорита, он просто fucking ублюдок, — Таноса не смущало то, что чёртова девица отшила его с ухаживаниями в первую минуту знакомства, он перешел на братания без единого колебания, не опешивая – в отличие от Намгю, который опешил безвозвратно, глядя глазами-блюдцами на небрежно закинутую длинную руку поверх плеч Сэми.  — Намсу? Он же вроде как Намгю сказал, нет? — Сэми вскидывала проколотую бровь, а Намгю хотелось с грохотом провалиться через пол прямо в ад.   Унижение перетекали одно в другое – Танос был запускающим цепочку звеном.   — Может, достанешь голову из песка, страус хренов? — Сэми выглядывала к нему из-за барной стойки, закончив полировать стол, и улыбалась насмешливо, но в глазах было что-то от простого сочувствия, — ты же вроде жесткий парень. Почему даешь ему так с собой разговаривать? Почему ему тебя гасить можно? Кто он, черт возьми, такой?  Она не понимала. Ни черта не понимала и не видела. Ей легко было смотреть со стороны и плеваться в него советами, как слюной с балкона.  — Твое какое дело, стерва чёртова? Варежку закрыла и работай. — Таноса поблизости не было, поэтому Намгю мог позволить себе огрызаться.  Вслед за Сэми появился чёртов Пак Минсу.  Стерва сама нашла его буквально на помойке – загнала внутрь, приказав не рыться в мусорке за Пентагоном, а после развернула целую компанию с целью пристроить бомжонка. Намгю сам не заметил, как влился в историю – использовал навыки обольщения, чтобы определить Минсу на склад к Генсу протирать пыльные бутылки.  Он, Намгю, никогда бы не подумал, что такая личность, как Минсу, вообще может выйти в ранг катализаторов ревности. Если тот же Генсу был нпс, безликой массовкой, человеком-целлофаном, то Минсу был того хуже.  Минсу был ниже нуля. Никем. Дрожащим, скулящим, ничего не знающим и не умеющим, боящимся собственных шагов ничтожеством.  У Намгю зачесались все кровожадные инстинкты разом, когда он впервые этого парня увидел.  То, что соевая стерва Сэми взяла его под опеку, на самом деле не то, чтобы удивило – такие, как она, любят играть в спасателей и тешить свой маскированный нарциссизм за счет самых сирых и убогих.  То, что Таносу это дерьмо будет интересно, Намгю готов был убиться об стену, но не предположить.  Танос сказал, что Минсу милый.  «Милый». Черт бы его, черт бы.  — My little boy, ты такой милый, — У Таноса в тот первый день глаза светились, как две круглые голубые плашки, когда он сжимал крохотного, как первоклассник, забывшего, как дышать, Минсу в объятиях и нежно тыкался носом куда-то в сальную челочку стрижки-горшка, — как, говоришь, тебя зовут? Минсу, да? Минсу, а Минсу, my boy, пойдешь ко мне жить? — Я?.. К-к т-тебе? Жить? В-в смысле правда?.. — Минсу был ни жив, ни мёртв в промежутке между сюрреалистичным счастьем и животным ужасом, но на каких-то инстинктах жался к Таносу ближе – а Танос грел его у себя под мышкой, как мама-курица греет под крылышком цыплят, и довольно лыбился.  Ему нравилось.  Ублюдку каждый раз чертовски нравилось.  Таносу нравился Минсу, потому что он был мелким, беспомощным и его можно было опекать, чувствуя себя важным и большим. Таносу нравилась Сэми, потому что она была независимой, крутой, всегда говорила то, что думает и заставляла с собой считаться даже хозяев всего и вся, вызывало у чертового альфа-самца чертово уважение.  Ему нравился слабый сученыш Минсу, ему нравилась сильная сука Сэми.  Ему, мать его, нравился кто угодно, чёрт возьми, начиная из любой сраной точки отсчёта, кто угодно, кроме- Намгю хотелось разучиться думать и чувствовать вообще.  Он бы мог сказать что это просто трофейная гонка каждый раз, но нет, нет, нет.   Танос пустил Минсу пожить себе в особняк, Танос накупил Минсу мягких свитеров и книжек в дорогих обложках.  Танос запомнил его имя с первого раза.  Да, Танос ни Минсу, ни Сэми не придумывал особых прозвищ, чисто «их» фишек – за это можно было жалко ухватиться, как за кренящийся маяк в тумане, а можно было посмотреть в лицо фактам, которые копились с тех пор, как Танос спросил у управляющего Пентагона, как зовут промоутера, который с дурью.  Как же Намгю хотелось всё ему сказать.  Как же его тошнило.  Как же хреново.  — Скажи ему.    Это был дежурный рейв в Пентагоне, гремела музыка, Намгю патрулировал территорию с точки у бара, а Сэми понятия не имела, о чём говорила.  — Поговори с ним, — Она перевесилась через стойку грациозным, но небрежным движением, подперла голову рукой, смерила его прохладным, честным взглядом, — может, это тебя освободит. Ну, типа, с концами.  Намгю бы послал её нахрен в любом случае. Но то, как дрогнул его голос, когда он открыл рот и просверлил в Сэми злую дырку глазами, выдало мысль, бьющуюся в голове, как птица в клетке.  — Не неси чушь, сука.  «Как ты, нахрен, поняла?».  «Скажи ему» – Намгю слышал её голос, как через вату, в своей голове через пять минут, через пятнадцать, через двадцать, когда обошел весь клуб, отсалютовал всем важным гостям, потрещал со всеми завсегдатаями, раздал пинки всему стаффу, отчитался управляющему Донсу и свернул на лестнице к балкону второго этажа, будто поднялся к самым небесам. Неон заливал его хитрые услужливые сощуренные глаза, пока он ничего не видел и наугад искал в толпе фиолетовые лохмы.  Что ему сказать? Сэми ничего не знала, не Сэми было раздавать ему советы.  Что ему сказать?  Что ему вообще говорить, когда у Таноса в одно ухо влетает, а из другого вылетает за полсекунды, в течение которых его мозг выдавал квинтиллион диких концептуальных решений – а потом откатывался до блаженного, детского состояния.  Намгю кусал губы.  Намгю не хотел ничего решать. Намгю хотел быть как Танос – стихийным.  Самим воплощением стихии.  И он стал им ровно через тридцать секунд – когда высоченный гремящий смехом лохматый ублюдок в черной растянутой олимпийке с маленьким лого Thanos подхватил его под локоть и чуть не свесил с балкона вниз, заставляя Намгю заливисто хохотать, а потом переплел их руки со стопками соджу и увлёк Намгю в самый неуклюжий и азартный брудершафт в мире.  — За тебя, Намсу-я, ублюдок! — Танос улыбнулся ему всем своим широким, мокрым от разлитого соджу лицом и утонул в собственном гоготе, — за, типа, тысячу и одну нереальную тусовку в Пентагоне, at my second home. Все благодаря тебе, motherfucker! All the love and respect талантливым промоутерам!..   — За нас, хён! — с готовностью взвизгнул Намгю и опрокинул стопку в себя.  Обжигающий горло алкоголь был таким приятным. Шум Пентагона, обители Намгю, всей его жизни с утра до ночи круглый год, был таким приятным. Локоть Таноса в изгибе локтя Намгю, прямо над шрамом, был таким приятным. Теплым, потным, привычным, ощущавшимся тысячу раз.  Тысячу раз они заканчивали здесь, сцепившись, смеясь и творя хаос.  Намгю не хотел расцепляться. Намгю, возможно, был болен или типа того, но расцепляться не хотел.  Не сейчас.  Секунда, другая, пятая, пятнадцатая – Танос оторвался от него и от напитка, чтобы выдохнуть и смачно вытереть рот широким запястьем.  — Намсу, my boy, — на выдохе прохрипел он, уводя глаза куда-то под потолок, — ты когда-нибудь хотел, типа большего в этой жизни?.. Намгю, честное слово, в тот вечер выпил только эту рюмку на брудершафт и больше ничего. Он не знал, что это, нахрен, потом было.  — Хён, — Его рот вдруг открылся сам собой, — хён, хочешь, я тебе отсосу? Все звуки, шумы, краски, отблески вечеринки вдруг сузились до расстояния между ними двоими – сантиметров пятьдесят, не больше. По вытянувшемуся лицу Таноса пробежал кислотно-зеленый блик стробоскопа – такого же цвета, как машина, которую он ему подарил. Намгю вообще показалось, что он сам только открыл рот, а звук прилетел откуда-то со стороны.  — Намгю-я, ты чего?.. — спросил Танос и медленно, как в трансе похлопал глазами.  Это было правдой. Танос назвал его настоящим именем.  Намгю захотелось хорошенько отмотать время назад. Может быть, на две секунды назад, пока его поганый рот не открылся, как мусорка на кнопке-педали, а может, на двадцать семь лет назад, чтобы подсунуть господину Доксу презерватив перед соитием с госпожой Минё.   — Чувак, — Танос продолжал на него смотреть, и вот теперь Намгю мечтал увидеть в голубых глазах сладкий туман-дурман, и понять, что его никак не идентифицируют, и что он просто смешная говорящая клякса перед глазами угашенного Хозяина Всего.  Но нет, ни за что, конечно. Танос смотрел на него и видел его – глаза были такие чистые, осознанные и, черт возьми, такие растерянные.  Надо было что-то делать.  — Хён.. — осторожно подал голос Намгю.  «Хочешь, я тебе отсосу?».  Танос не умел читать между строк, Намгю помнил. Танос бы не понял, ни за что. «Хочешь, я тебе отсосу?» больно сдавливало горло, из которого бы никогда в жизни не вышло «Хён, может, если бы мы были ближе, чем мы есть, мы бы перестали быть такими несчастными ублюдками? Хён, давай попробуем?».  Но, может быть, Намгю его недооценивал. Танос не отрывал от него глаз слишком долго, это грызло Намгю подкорку.  — Намсу, йо, братан.. Намсу, слушай, это… «Хочешь, я тебе отсосу?».  Он мог предложил перепихнуться или, на худой конец, петтинг, но он предложил Таносу именно отсосать.  Намгю знал, почему. Он знал каждый раз, когда ублажал себя в душе и представлял Таноса на коленях у себя между ног.  — Намсу, чувак, в этом клубе.. да бро, во всём Хонгдэ столько крутых пацанов водится, сечешь? Типа красивых, стильных пацанов, все дела. Они бы все с тобой отожгли как нефиг делать, чувак.. Ты же крутой, да?.. Танос полностью перешел на корейский, без единого английского вкрапления. Намгю хотелось душить себя самого руками и хныкать.  — Намсу, братан.. Ты же мне как брат, сечешь?.. — Он сказал это так растерянно, так наивно, что Намгю больше не мог.  Это не с ним происходило. Это не перед ним Чхве Субон, ака Танос, ака Пик из Биг Шот сейчас стоял, как посеянный мамой в торговом центре пацан, чесал лохматую фиолетовую репу и смотрел такими расстроенными огромными глупыми глазами, что Намгю чувствовал свою какую-то извращенную, вселенского масштаба вину.     Вину за то, что родился, вырос и пришел из своей точки А в точку Б клиническим неудачником. Ох, если бы ублюдок Танос был гетерастом, думал Намгю, насколько банальной, книжной была бы история, насколько лучше бы он сейчас себя чувствовал.  Но Танос любил мужчин. Танос очень-очень любил мужчин. И это опускало Намгю на тысячу километров ниже ко дну.  — Хён.. ну ты чего, хён? — Намгю вытянулся по струнке, похлопал глазами – и громко, идеально-искренне фыркнул, заходясь в хриплом хихиканьи, — я же шучу, про отсосать шучу, конечно. Тебе же горло этой длиной проткнет, думаешь, я о тебе не беспокоюсь?.. Танос дико хотел ему верить – две секунды невдупляющего моргания, а потом залп хохота, резкого, оглушительного охотного, почти облегченного, сминающего неловкость.   — Братан, ты охреневший, for real! — Он хлопнул Намгю по плечу широкой потной ладонью и расцвёл в разноцветных прожекторах, как северное сияние в полярную ночь, — не шути так больше, bloody freak, у тебя меньше чем мой мизинец i bet.. Намгю хихикнул еще раз и тоже постарался расцвести – у него получилось, пока внутри всё онемело.  Они пробыли вместе еще полчаса, а потом Намгю специально потерялся в толпе – Танос завалился за бар к Сэми и стихийно забыл о нём.   Намгю пробрался сквозь толпу к туалету, ввалился в кабинку, на лету захватил отросшие волосы в кулак – и начал блевать. Блевать так, как никогда в жизни не блевал, даром что ничего, кажется, в этот вечер не ел и почти не пил, кроме того злосчастного брудершафта. Блевал так долго и так крепко, что в какой-то момент ему казалось, будто желчь и вода закончились, и он закономерно выблёвает свои внутренности, самого себя, тысячу раз переваренного и разъеденного кислотой собственного нутра.  Он еле-еле встал обратно на дрожащие ноги, когда раздался глухой стук в дверь.  — Намгю-я, — Это был Минсу, жалобный, робкий голос, но, кажется, искреннее обеспокоенный, — тебе плохо?.. Ему плохо? Ему всегда плохо. Сколько он себя помнил. Как Минсу вообще на него вышел?  — Всё зашибись. Мне хорошо. Отвали, придурок, и иди работай.  Истерзанный тошнотой желудок Намгю рефлекторно дернулся – ему показалось, что Танос рядом, может услышать, как он оскорбляет Минсу.  Но Таноса здесь не было. А Намгю больше было нечем блевать.