Часть 1
29 октября 2025 г., 00:57
Первое слово на керчийском, которое она выучила, это скервант. «Отребье». Коротко и хлёстко, идеально для того, чтобы клеймить даже без раскалённого тавра. Что, впрочем, ещё ожидать от работорговца, бесцеремонно швырнувшего её в чернеющее чрево корабля?
Керчийский язык Инеж по праву считала самым омерзительным из всех, что ей приходилось слышать. Когда клиенты «Зверинца» что-то лаяли шептали ей в тишине приватной комнаты, она не знала, были ли это извращённые подвиды комплиментов её гладкой коже или они пытались прозвать её безнравственной падалью (хотя вряд ли бы Инеж хотела, чтобы они говорили на сулийском. Может, оно и к лучше, что поначалу она не понимала ничего из их каркающего говора).
Это язык воров, убийц и лжецов.
Язык людей, которые её украли. Мужчин, которые её использовали. Женщины, которая спонсировала её неволю.
Самый терпимый керчийский был у Нины. Равкианский акцент всё-таки мелькал в её речи, выдавал, и даже такое уродство из уст Нины звучало почти как воркование. Самый ужасный керчийский был у Каза. Как будто недостаточно того, что язык сам по себе звучал как проклятие, так ещё и его скрежетавший голос добавлял отнюдь не ярких красок.
Но Инеж была единственной, — или же другие того из страха не показывали — кто понял, что Каз Бреккер рождён не Кеттердамом. Столичные люди редко использовали букву «ж», но иногда та всё же проскакивала в их речи, разве что не так, как у равкианцев, а резко, отрывисто, как будто все буквы до этого спокойно шли по ровной тропе, но тут же резко объявлялась эта треклятая «ж». Был ли виной тому диалект других городов и сёл Керчии, а Каз её не мог поначалу выговорить.
Скорее всего, первой причиной научиться её произносить стало её имя.
— Я тебя неправильно называю.
Он заявил ей это на третий день, как она примкнула к Отбросам. Заявил спонтанно — полминуты назад они обсуждали, какое оружие ей подойдёт в случае, если кто-то застанет её за шпионажем.
Каз и правда называл её неправильно из-за своего явного не кеттердамского происхождения. В «Зверинце» эта всё выдавшая «ж» прозвучала больше как «дж», но Инеж стало так до больного радостно слышать своё имя вместо рыси, этой беглой крулш, что она не стала поправлять его.
— Это так важно? — после недолгих раздумий решилась она уточнить.
— Нет, — ответил Каз так, будто был слегка удивлён её вопросом, будто ответ на него и без этого очевиден. — Просто подвожу итоги.
Он закрыл бухгалтерию, что выглядело как конец их диалога.
Или же только выглядело.
— У сулийцев часто встречается в именах эта… джь? — ни с того ни с сего прозвучал от Каза вопрос, которого она явственно от него не ожидала.
Может, он забеспокоился, что эта особенность выдаст его и разрушит миф о монстре, вышедшем из грязных каналов столицы? Инеж едва не усмехнулась мысли, что после такого Каз пообещает себе больше не брать в ряды Отбросов сулийцев.
— Не у всех, — вместо этого ответила она.
Это скорее как семейная традиция по отцовской линии — называть детей так, чтобы там присутствовала буква «ж». Отца с дядей звали Санжан и Жерай, и из родственников с их стороны Инеж хорошо помнила Маржани, Харжу, Можеко, Жасири и Ужембе. Она исключением для этой традиции не стала.
«Он бы с ума сошёл», — мысленно подытожила Инеж, глядя, как Каз прятал записи в шкаф.
Она вспомнила, как в первый день, приведя её в Клёпку, он просто махнул рукой, веля представиться перед бандой.
«Я тебе не дуэнья, ты можешь и сама назвать им своё имя».
Инеж тогда мастерски сделала вид, будто не поняла, что он не хотел выдавать свой крохотный дефект таким глупым способом… как и сделала вид, будто не считала, что его речь с кучей налепленных друг на друга «х», «к» и «г» прозвучала как приговор.
Когда она немного осмелеет, то, возможно, предложит Казу называть её при всех выдуманным им же Призраком. Вейрен. Пожалуй, одно из немногих слов в керчийском, которое звучало не как удар кнутом.
— Завтра без десяти пять собираемся в Штексельштраате. Пока что получишь лёгкое задание: присмотришь, чтобы Джеспер от скуки не начал тратить пули на выстрелы по листьям, — прежним по-командирски степенным тоном объявил Каз, сжимая пальцы на навершии трости. Она бы предложила ему использовать снадобья, которыми сулийцы часто глушили боли в сломанных ногах, но сомневалась, что он оценит её совет.
Инеж кивнула. Такое себе задание по степени лёгкости, но для Каза это, скорее всего, задачка уровня детского сада, раз он так смело выдавал её новичку.
— Хорошо, — и, более не говоря ни слова, развернулась к выходу.
Напоследок ей в спину ударил надменный скрежет Каза:
— И вот ещё что: чтобы твоя свобода не оказалась такой короткой, пытайся держаться в тени, Инежь.
Ну… он явно делал успехи.
Да кому она врала?
— Что будешь делать с сапфиром? — спросила Инеж, когда молчание между ними показалось ей затянутым.
— Спрячу, перепродам втридорога, разобью на осколки, — Каз пожал плечами, попутно прижимаясь к её макушке губами. Она знала: если спросить, он выдумает, что ему катастрофически не хватало места. — Или буду носить его вместо Брейнорда. Как раз моим глазам этот камень больше идёт.
Любой вариант имел право на существование. Любое действие свойственно Грязным Рукам.
Инеж приподняла голову, нечаянно задев носом линию его челюсти. Каз шумно выдохнул, что она услышала чересчур отчётливо в гвалте напуганных гостей, но больше никаких признаков дискомфорта от него не поступило. Разве что пальцы в красных перчатках, возможно, сжались на её плечах чуть сильнее, чем секундой ранее, но и на этом всё.
— Дрёмье, Инеж, — сглотнув, выдал Каз ломано.
Она изумилась. В основном, когда он хотел от кого-то спокойствия, — и от неё в том числе — то употреблял рычащее приказывающее гарштве. Её керчийский был достаточно хорош, чтобы знать, что дрёмьен хоть и синонимично, но всё же употреблялось для мягкой просьбы. Это Грязным Рукам уже не свойственно, как и то, что одной рукой Каз инстинктивно прижал её к себе ещё сильнее, пока другой схватился за ручку дверцы и потянул на себя: кто-то по ту сторону попытался вломиться, чтобы найти себе убежище во время импровизированной бойни.
С той миссии прошло две недели, и Инеж исполнилось восемнадцать. Это третий раз, когда она встречала свой день рождения в Кеттердаме, — только семнадцатый ей удалось встретить в кругу семьи — и первым делом, когда она разомкнула веки, её поприветствовал свет первого июльского солнца.
А ещё Каз, стоявший у её постели и держащий руки за спиной. Можно, конечно, предположить, что он попросил потребовал у Уайлена и Джеспера молчать о его приходе, но Инеж больше поверит, что Каз зашёл в особняк тайком, пока те и не предполагали такого.
Она простонала что-то и перевернулась на другой бок.
— Я ещё не проснулась, — сонливо пожаловалась Инеж, снова проваливаясь в мир сновидений.
— Ну ты и разленилась, — театрально пожурил её Каз, цокнув от увиденного безобразия. — Может, мне забрать тебя обратно в банду, чтобы ты в себя пришла? Мне как раз нужен паук, который с первого раза сможет нормально залезть на стену, а не раз двадцать перед этим упасть и неделями лежать в лазарете, как Реддер.
— Можно ещё минутку? — взмолилась она.
— Твоя минутка так продлится, что уже весь день пройдёт и мне придётся твой следующий день рождения ждать. Давай же, — сквозь сон Инеж почувствовала, как его голые пальцы потянулись, чтобы мягко прибрать припавшие к её глазам волосинки. — Я слышал, в Равке принято тянуть именинников за уши. Тебе не захочется выходить из комнаты ближайшие несколько месяцев, если я тебя хоть один раз дёрну.
— Я ещё даже не родилась, — попыталась парировать родившаяся ближе к полудню Инеж, догадывающаяся, что ещё едва успело сойти с неба зарево раннего восхода.
Но, сдавшись, когда Каз шутливо обхватил указательным и средним пальцем её ухо, она страдальчески промычала что-то нечленораздельное и заставила себя усесться. Мягкая подушка сквозь слёзы манила её обратно, а лёгкое одеяло забилось в агонии, соскользнув с её плеч. Инеж представила, как не презентабельно она выглядела в этот момент: взъерошенные волосы, помятая ночнушка и опухшие от недосыпа покрасневшие глаза. С таким видом она могла бы стоять на страже особняка Уайлена и отпугивать воришек вроде Каза.
А вот Каз, выглядевший непростительно-бодро, улыбнулся и выудил из-за спины продолговатый футляр из эмали. Слишком узкий и маленький для клинка.
«Узкий и маленький клинок, тогда уж?» — поразмыслила сонная Инеж, благодарно принимая свой пока ещё первый подарок. А что? Маленькие кинжалы тоже иногда могли пригодиться, а у Каза откуда-то талант находить ларьки с лучшим оружием.
Но в футляре лежал вовсе не нож. В солнечном свете ярко сверкнула тонкая цепочка, на которую умелые руки ювелира водрузили небольшого чёрного дельфина.
— С днём рождения, ме нимпфштак, — донёсся до неё голос Каза.
И ей бы сердечно поблагодарить за такой трогательный подарок, но Инеж так некстати и отчасти эгоистично подумала о том, почему керчийцы столь милое млекопитающее, как дельфин, прозвали чем-то вроде нимпфштак. Сулийцы, к примеру, нарекали его мягким элвани, в то время как у равкианцев это звучало по-сказочному далисея.
Инеж отмела эти мысли. О странностях керчийского она подумает потом, а сейчас самым важным для неё должна быть забота Каза.
— Спасибо большое, Каз, — прощебетала она, когда он склонился, чтобы поправить её волосы. — А… почему именно дельфин?
С одной стороны, если учесть то, что она постоянно в морях, то это логично, но всё же послушать версию Каза было интересно. Тем более, в подборе украшения с животным для женщины мужчины зачастую выбирали диких кошек (хотя вряд ли Инеж хотела бы открыть футляр и увидеть там рысь. Такое себе начало дня рождения было бы).
— Люди считают дельфинов дружелюбными и милыми, но мало кто знает, что порой их боятся даже акулы. Я думал, он идеально подойдёт для тебя, — объяснил Каз так, точно это и так очевидно.
Парой ловких движений Инеж надела цепочку на шею. Зверушка игриво дёрнулась, приземлившись аккурат ей на яремную впадину.
Каз об этом так и не говорил весь остаток дня, — то ли не хотел раскрывать правду, то ли ещё миллион других причин — но она, только увидев подарок, догадалась, что дельфин сделан из того самого чёрного сапфира, который они украли у Найджела Брейнорда в театре. Того самого, который так подходил глазам Каза.
* * *
— Эй, бчонок, наш браток! — Выдай с пеной нам глток! — Кубк полный, д не мой! — Отниму его, пстой! — Звон монеты, нам в кр… ман! — Стража спит, вот и… чёта там! — Шаг з шагом кутежи! — Ад нас встр-ретит, посмотри-и-и… Закованную в ночной мрак преступную аллею накрыл пьяный смех Отбросов. В эхе громкого хохота проскакивали недовольные возгласы Раске, что надо бы давно поменять слова песни, потому что «кутежи» с «посмотри», как ни старайся, не рифмовались. Инеж почти семнадцать, и когда не будет надобности употреблять это «почти», окажется, что она в Керчии уже три года. За такое время впору бы привыкнуть к керчийскому, но он всё так же резал слух, как будто наждаком проводили по барабанным перепонкам. Будто того мало, так ещё и нетрезвые голоса бандитов усугубляли ситуацию: они тянули редкие гласные, словно те являлись свободно парящими в небе голуби, но согласные — они как из ниоткуда взявшиеся скалы, о которые разбивались птицы. — О-о-о, Клёпка наша рдная, домец отбросвских окочневших жёпок, ик! — заплетающимся языком подметил Джеспер, снявший шляпу и почтительно отвесивший поклон закрытой двери в Клёпку. Большой Боллигер зааплодировал и засвистел. — Да-а-а, спасибо стрику и этому… ну как его… имя ещё на «козёл» похоже. Инеж помрачнела. С тем, у кого имя ещё на «козёл» похоже, её точно ждал отдельный разговор. Этот самый, у кого имя на «козёл» похоже, вообще-то, сам сказал зайти к нему перед сном, но то, что диалог будет не из спокойных, и дураку понятно. Не успела она притаиться в тени и исчезнуть, как Маззен обернулся к ней и уже потянулся своей мясистой ручищей. — Двайте провод-дим даму, пацаны. А то чё эт она сама будет идти… ик! Ой… Инеж отшагнула — наглядный для Кеттердама признак того, что человек не хотел иметь с тобой дело. Пьяный Маззен того жеста не понял, потому пришлось прибегнуть к тяжёлым методам воспитания и сломать ему два пальца правой руки. Отброс завизжал под одобрительный хохот остальных бандитов и, упав на колени, разразился громкими «сука». Надтреснутые хрульшпех пронеслись по району, и наконец-то что звучание слова, что значение были одинаково грубы. Каз бы гордился ею, — очень-очень глубоко внутри и тайно — не будь он так недоволен её сегодняшним фортелем. С головой зарывшись во тьму ночи, Инеж несколькими ловкими движениями перебралась на одну из крыш соседних домов. Тот, что удерживал Клёпку с левой стороны, казалось, застонал, ощутив на себе малейший вес, но за три года такие дефекты Бочки стали для неё привычными. Инеж прошла дальше, приближаясь к окну в чердак, в обитель того, кто звал её для разговора. Сегодняшняя перебранка со Стальными Тиграми стала целой проблемой, и не поймёшь, хуже или лучше, что она вмешалась, когда один из них прицелился на Каза. Главарь вражеской банды не сдержал обещание не стрелять на нейтральной территории, поэтому через пару минут Тигры с Отбросами смешались, устроив целое преследование по Крышке. Заданием Инеж было проследить за Ротчерсом, лейтенантом противников, но она сменила курс и выдала своё присутствие, увидев, как скрывшийся во тьме стрелок Тигров собирался уже выстрелить в Каза. Бреккер тогда бранился, кидался всеми существующими керчийскими проклятиями, начиная с ещё безобидного дрултек и заканчивая практически непозволительным при даме гравнекш хайн. Инеж бесшумно приземлилась на подоконник чердака. Каз говорил, что всё было под контролем, а она упустила главное, пойдя спасать его. Она не верила. У неё был мотив приглядывать за Казом: если с ним что-то случится, то она останется без защиты (не то чтобы с пятёркой кинжалов и умением ломать зубы ударом кулака ей нужна защита бандита с сомнительной причёской, но почему-то пока он жив Инеж спокойнее). Раздался изнурённый вздох Каза. — Не подкрадывайся ко мне, Призрак, — чопорно отрезал он, стоя спиной к ней и методично расстегивая чёрные пуговицы пальто. Она никогда не узнает, сказал ли Каз это с раздражением или как что-то будничное. На керчийском абсолютно всё звучало так, как будто человек выносил приговор или ругался всей существующей нецензурщиной. «И как только можно было придумать такой грубый язык?» — мысленно фыркнула Инеж. — Ты хотел меня видеть, — вместо этого напомнила она, свесив одну ногу с окна. — Я дал тебе почти целый день на размышления, — проскрежетал Каз, медленно повернувшись к ней. Угольные глаза сверкнули в серебре звёзд, притаившихся своим светом в комнате. — Ты сделала какой-то вывод? — Что… нужно просить разрешение, чтобы тебя спасать? — якобы несмело уточнила Инеж. — Меня не надо было спасать, — с нажимом процедил он. — Откуда мне было знать? Он собирался уже нажимать на курок, а ты так и стоял спиной к стрелку, — наконец, не выдержав, взъелась Инеж. — Если с тобой что-то случится, то у меня могут появиться проблемы в банде. Я не доверяю Хаскелю в вопросе своего контракта. Причина в этом. Конечно, в этом. Только в контракте. Ничего больше. То, что она могла рискнуть всем — и собой в том числе — из-за каких-то гиблых чувств к преступнику, это глупость. Инеж никогда бы не зашла настолько далеко, идя на поводу своего сердца. — А если что-то случится с тобой, то долг тоже сам себя не погасит, да ещё и возляжет на меня, — безразлично хмыкнул Каз. — Более того, твой контракт ударил нам по карманам, и я не хочу так глупо потерять свои вложения. Что ж. Каз умел целиться и попадать в болевые точки. Вложения. Так её ещё не называли (но… ладно. После «товара» в её адрес это звучало даже гордо). Инеж обернулась на карканье воронов, собравшихся у соседней крыши. Она подумала о том, чтобы достать из кармана салфетку с остатками брецеля и покормить голодных птиц, но вряд ли Каз оценит её действия, пока он сам распинался со своей речью. — Завтра будут переговоры с Хейлсом. Хоть там без своих фокусов, — съязвил он, оставаясь при этом пугающе спокойным. — И ещё: скажи Маззену, что он не пойдёт. Я хочу сделать своим вторым секундантом Большого Боллигера. — Боллигера? Так внезапно? — удивилась Инеж, отвлекшаяся от разглядывания пернатых. С другой стороны, она была рада такой смене: Большой Бол был обделён умом, но в силе он намного превосходил Маззена. Это большое преимущество, учитывая, как Инеж не доверяла Хейлсу и как забеспокоилась, узнав, что его секундантом мог выступить Омен. Если верить слухам, тот голыми руками сломал мужчине череп, после чего преспокойно вытер пальцы от крови о его пальто и продолжил пить пиво. — В чём причина? — Его присутствие на переговорах мне понадобится больше, — или, может, до ушей Каза уже дошли крики Маззена и понимание, что она сломала пальцы его не состоявшемуся секунданту. Или же было что-то другое, что-то, о чём она узнает только завтрашней ночью. — Ладно, — согласилась Инеж, на всякий случай оглянув крыльцо Клёпки. Было бы неплохо, окажись её недавняя свита там, чтобы она смогла оттуда прокричать о решении лейтенанта, но их след давно пропал. — И не думай, что я забуду про засаду со Стальными Тиграми в ближайшее время, — снова прежним холодным голосом отозвался Каз. — Я сделала то, что посчитала нужным, — хмуро возразила Инеж, но всё же была не уверена, что он воспримет это за резонный аргумент. — А надо делать то, что тебе говорят. У нас мог быть сейчас ценный заложник в руках, но вместо этого только твои упрямство и доблесть, которые ты могла проявлять и в «Зверинце», — апатично констатировал он. Голос Каза сделался ниже, тише, как будто за каждым словом стояла цепочка, тянущаяся вглубь чего-то гораздо более личного. — Знаешь, кто ты после этого? Ты… И тогда он сказал такое слово, что Инеж опешила. Непонятно только, из-за чего больше: того, что она, свободно владеющая керчийским, его ещё ни разу не слышала, или того, как оно прозвучало. — Я кто? — недоуменно переспросила Инеж, соскользнув с подоконника. — Ме донкерфламте, — пожал плечами Каз, как будто ничего особенного и не сказал. — Это ещё кто?! — взъелась она, подойдя ближе и гадая, как Каз отреагирует на её выпад: посмеётся ли над тем, что она ещё не так досконально выучила керчийский, или сорвёт завесу тайны? Первым делом он всё-таки посмеялся. — Так ты не слышала об этом? — ядовито усмехнулся Каз. — Так называют людей, которые могут сорвать весь план, потому что решили, что их чувство важнее приказа. Святые, как же Инеж счастлива, что в помещении такой мрак, да ещё и что она родилась смуглой: Каз ни за что не увидит, как зарделись её щёки и уши от одной мысли, что он мог догадаться о настоящей причине, почему она ослушалась приказа и спасла его от того стрелка. Но всё-таки если вернуться к этому… как оно там звучало? Инеж едва привыкла к тому, что местные звали её френа, — и даже Каз иногда, просто чтобы её раздразнить — истинно-керчийским обращением к женщине (но она никакая не френа, она не хотела слышать свою фамилию рядом с этим френа), и не сразу приняла мало-мальски приемлемое вейрен. Но… это… уже ни в какие ворота не шло, и перевод тут не играл ровным счётом никакой роли. Достаточно этого страшного нагромождения букв. — Что ж, раз так, — выдала Инеж тем тоном, который напоминал предвестие бури, и шагнула к выходу из чердака, — то извини, что спасла тебе жизнь. В следующий раз, если твои мозги захотят размазать по стене, я просто подержу свечку и прочитаю молитву, чтобы тебе простили все грехи в адрес твоего вложения. — Прощаю, Призрак, — благосклонно ответил Каз. На этом их сегодняшнее общение подошло к концу. Инеж ещё долго лежала в своей конуре, чересчур гордо именуемой комнатой, и прозывала Каза всеми ругательствами на сулийском. Впервые она посетовала, что её родной язык звучал слишком мелодично на фоне керчийского, как будто и не ругаешь, а ласково зовёшь мальчика «проказником».* * *
Каз Бреккер был плохим человеком. Так, по крайней мере, говорили многие. Когда и чем он подкупил её, раз Инеж такой ярлык к нему не прикрепляла, уже не вспомнит. Может, когда он вытащил её из «Зверинца». Может, когда дал кинжалы. Когда потратил свои последние деньги, чтобы оплатить её долг и дать свободу. Когда подарил ей корабль, когда привёл в Кеттердам её родителей. Или когда впервые попросил, чтобы она вернулась. Инеж не любила питать иллюзии, но тогда она так хотела без раздумий понестись к нему, забыть обо всех «за» и «против» и тривиально поверить, что не опишешь. Там, в пока ещё туманном будущем — горы неизведанного, много недомолвок, эмоциональные качели новой мощности. Будут полёты и падения, будет что-то, что скользнёт мимолётным случаем, а что-то оставит глубокие шрамы в груди. Но это потом, а пока что она хотела быть в сейчас. В ночь перед её отплытием домой — и после того, как она рассказала родителям о своих похождениях — они сидели на чердаке Клёпки. Прощались на неизвестный срок, пусть Инеж и выбрала бы другое слово. Каз в какой-то момент кивнул, монотонно перебирая бумаги. — Я буду ждать тебя, — неожиданно заключил он в тишину чердака. Инеж склонила голову набок. — Но я ведь уже не твой паук, — осторожно напомнила она. — Не с информацией и не с заданием, — возразил Каз чуть строже, но всё с той же несвойственной ему своеобразной мягкостью в хриплом голосе. — Просто… тебя. Тебя. Впервые керчийское ик ха варг йе оказалось приятным на слух.* * *
Капризы Каза приходилось исполнять даже после её официального ухода, но на этот раз он хотя бы снизошёл до брошенного ради галочки «ну ты же не против поучаствовать? Нет? Ну и отлично». Потому этой ночью Инеж сновала по толкучке в недавно построенном театре «Шаувбург Вандерхоф», и всё потому, что до босса Бочки дошла весть, что на сегодняшнюю пьесу придёт Найджел Брейнорд. Всё бы ничего, да вот только купец сам сделал себя мишенью Грязных Рук, надев на себя цепочку с увесистым чёрным сапфиром, потому что Каз резко захотел себе такую же. Двинуться дымкой под жёлтым светом рамп не составило труда. Ухватиться за заветный Казом камень из рамы — тоже. А вот сбежать из места преступления так же сноровисто у Инеж не вышло. — А ну стоять! — разъярённо рявкнул уличивший воровку Брейнорд, грубо стиснув её запястье. Инеж зашипела: наверняка останется след от мясистых пальцев купца. — Ты ж только глянь, воровская девка! Живо вернула мне камень! Ещё немного и тонкая косточка, державшая её руку, пронзительно захрустит. К её удаче в толчее послышались шаги. Слух Инеж уловил оханье и говор гостей, — слишком много согласных, слишком мало гласных — которых так панибратски растолкали. Вскоре её, взятую в ловушку, накрыло высокой тенью. — Сэр, просим прощения за неё, — нарочито бесстрастно выдал скрежетавший голос. Чья-то бледная рука разняла их, и Инеж с наглядным бессилием выдохнула, когда ладонь охранника стиснулась на её плече. Она вздрогнула, чувствуя, как вторая рука шныряла в её карманах в поисках украденной вещицы, и не прошло и минуты, как охранник, одарив рассерженного купца ослепительной улыбкой, протянул ему сапфир. — Ваша красавица в целости и сохранности, а эту госпожу мы выставим за двери. — Выставим за двери… — проворчал Найджел, молниеносно стащив замерцавший глубокой чернотой камень, чтобы тут же спрятать его куда подальше. — Такому скервант надо голову от шеи просто вжик, — купец быстро чиркнул большим пальцем по своей свиной шее. — Совсем уже эти сулийцы разошлись. Паразиты грёбаные. — Разошлись, разошлись, — на манер учтивого попугая поддакнул уводивший её охранник. Инеж сердито фыркнула на фамильярное «паразиты», публично кинутое в её адрес. Её рука нырнула во внутренний карман накидки, и пальцы мгновенно ощутили холод драгоценного камня. Настоящего чёрного сапфира, а не фальшивки, которую Брейнорду так доблестно всучил «охранник». Охранник, к слову, заметив её действие, потеребил по плечу: слишком мягко, если вспомнить, что её уводили за неудачную кражу. — Как для воровки ты слишком вальяжно себя ведёшь, — невозмутимым шёпотом сделал ей замечание Каз. — Как для охранника ты слишком аккуратно меня держишь, — на его манер подметила Инеж, надеясь, что гости были настолько воодушевлены грядущей пьесой, что накалившиеся страсти с пойманной воровкой их не интересовали. — Мог бы и скрутить, чтобы добавить перформанса. Надо? Инеж закатила глаза. Глупо выходило: днём она спасала детей и женщин от рабства, а по вечерам и ночам помогала самым отбитым ворам из Бочки обчищать карманы бедных купцов. Правда, если вспомнить, как Брейнорд обозвал её, — сначала терпимое скралфрена, которое превратилось в вопиющее флятскотерс — то он очень даже заслужил быть обворованным. Чему Инеж не удивилась, так это тому, что через минуту по театру прокатился шум взрыва. Не настолько сильного, чтобы разнести половину здания с доброй частью зрителей, да и взрыв этот не опасен для жизни, но панику поднять тот сумел. Только благодаря тому, что она знала, что это часть их плана, — значит, Чёрные Пики где-то поблизости — Инеж могла позволить себе расслабиться и тихо засмеяться: из уст керчийцев панические вопли звучали скорее как военный марш или призыв дьяволов. А вот чему она удивилась, так это тому, что Каз обхватил её за талию и прыгнул вместе с ней в ближайший шкаф. — Уу-уф, — протянула Инеж, не ожидавшая такого расклада событий. Она хотела было прижаться спиной к противоположной стенке, чтобы не выводить рассудок Каза такой опасной близостью, но он, напротив, настойчиво прижимал её к себе. Она деликатно сделает вид, что не обратила внимание на довлевший им лёгкий тремор. — Я думала, мы тоже вступим в бой. — Не хочу, чтобы камень сломался во время драки, — сухо поделился Каз мыслями. — Тогда мог бы меня отпустить, — резонно подметила Инеж, но в противовес сказанному устроилась удобнее, чувствуя щекой, какой кульбит совершило сердце Каза от её излишней активности. — Мне будет скучно тут одному, — на такой ответ Инеж фыркнула. Послышался рёв хозяина театра. Тот просил сохранять спокойствие, но керчийский язык делал это больше похожим на матерный тост или приказ зажарить кого-нибудь на вертеле. Какой-то мужчина, наверняка не молодой, упал на пол и начал плакать, что они все умрут, и во всём этом водовороте она услышала счастливые возгласы стреляющего Джеспера. Можно ли назвать адекватным то, что единственное, о чём Инеж думала в этом хаосе, так это о том, как уютно оказаться в руках Каза? «А что в моей жизни было адекватным начиная с четырнадцати лет?» Да, вряд ли её подлинное положение усугубит ситуацию. Даже то, что Каз вскоре прошёлся ладонью по её спине, якобы нечаянно, якобы пытаясь удобно устроиться, едва добавляло безумия в её повседневность.* * *
Полгода спустя в неё проникло какое-то странное чувство, как будто Кеттердам смог стать ей настоящим домом. Инеж думала, что во всём виноват приход Нины: они так и не пересеклись после того, как продали Кювея равкианской делегации, и та, не выдержав, сама прибыла в Керчию. То, что Инеж тоже там оказалась в это время, просто совпадение, но очень удачное, разве что Каз был не очень доволен тем, что Нина постоянно забирала её на «пройтись-поболтать о девичьем». — Наконец-то, — расслабленно выдохнула Зеник, окунув вафельку в горячий шоколад. — Не в обиду фьерданцам, но вафли у них гадость. Заварные слойки с ягодами, конечно, прекрасны, но вафли-и-и… Инеж хихикнула. Подруга так и не поменялась с тех пор, как они виделись в последний раз, только немного остепенилась. Роль королевы сказывалась на её характере, но не сильно. Где-то в это время группа фьерданских стражников должна в ужасе бегать по всему Кеттердаму в поисках потерявшейся королевы, но Нина об этом совершенно не волновалась. Она один раз только повернулась, чтобы посмотреть на белобрысую макушку и услышать сбивчивое «королева Яндерсдат, где же вы?!», и тут же продолжила с прежним энтузиазмом за трапезу. Ханна, по её словам, ругаться за такие проделки не будет: она всё знала. — Поверить не могу: когда мы виделись в последний раз, то были просто двумя бандитками, — запричитала Нина, прежде чем понизить голос до шёпота, чтобы их никто не услышал: — а теперь мы самая известная охотница на работорговцев и королева Фьерды. Если вспомнить, что с нами ещё и керчийский политик и самый опасный преступник Кеттердама, то у нас вообще самая необычная команда собралась. — Джеспер бы обиделся, узнав, что ты так обделила его, — деланно мрачно подметила Инеж. — Джеспера здесь нет, так что не волнуйся, — ухмыльнулась Нина, обхватив сохранившую тепло чашку и посмотрев на вид, открывающийся с небольшой террасы новой столичной пекарни. — Знаешь, не думала, что скажу это, но я даже немного скучала по Кеттердаму. Не только по вафлям, а именно по городу. Тут всё по-старому, да? — Да, — хмыкнула Инеж, скептично водя вилкой по своему яблочному штруделю и находя что-то, что подозрительно напоминало длинный женский волос. — Деньги, деньги, деньги и дожди. И внезапный наплыв мигрантов из сёл и городов поменьше. Даже хозяева этой новой пекарни, молодая супружеская пара, были не здешними. У них совсем другой акцент, как будто сухих веток в рот набрали, и они так знакомо не могли произнести эту проклятую «ж», что сомнений быть не могло. Наверное, они прибыли из той же деревни, из какой когда-то Каз приехал в столицу вместе с братом. Впрочем, увидев тех снова, Инеж отметила, что их внешность тоже могла стать предметом спора. Кеттердамцы в основном белокурые, русые и рыжие, а они были истинными тёмными шатенами. — Вас всё устраивает? — спросил у Нины обворожительный юнец, выглядевший чересчур молодым, чтобы быть женатым (и только обручальное кольцо служило доказательством). Инеж же подумала о том, не попросить ли его, чтобы он сказал своей супруге завязывать волосы перед тем, как иметь дело с едой. — Мм, всё устраивает, — хихикнула Нина, — но если вы случайно уроните сюда тонну ваших замечательных вафель и сломаете мне стол, то я не буду жаловаться. — Всё понятно, ещё две порции карамельных стропвафель. Юная френа, у вас есть какие-то пожелания? — обратился он уже к Инеж, сверкнув ослепительной улыбкой. Момент истины настал. — Мне, пожалуйста, что-то не волосатое, — ответила она, придвинув тарелку со штруделем так, чтобы тот обязательно увидел не по фэн-шую лежащую в десерте волосинку. — Кхм, просим прощения, — виновато изрёк бедолага, и поднял взгляд, чтобы отыскать в толпе жену. — Делли, будь добра, заплети волосы! — Это не мои волосы, Рэдли, — хохотнула обслуживающая другой столик высокая девушка, — я же тебе говорила, что кухня у нас с привидениями! — Конечно, дорогая, — закивал Рэдли. — Наверное, привидения у нас ещё и сахар просеивают и тесто для вафель месили ночью? — Вот видишь! Ты веришь мне, а это уже хорошо, — радостно провозгласила Делли. — Пойду заплету хвост, а ты пока не паникуй. Супруг, положив руку на сердце, отвесил лёгкий благодарственный поклон. — Спасибо большое, ме донкерфламте. Пока Рэдли уходил, Инеж слегка нахмурила брови, словно услышала нечто знакомое. Вспомнив, да так, будто получила обухом по затылку, она резко повернулась и кинула взгляд на спину удаляющегося юноши. Отвлеклась от него Инеж только из-за мечтательного вздоха Нины. — Как это было мило, — прокомментировала она, допивая остаток горячего шоколада. — Мило? — недоуменно переспросила Инеж, как если бы подруга сказала какую-то глупость. — Что там милого? К чему вообще это было? Это же… как там говорили… — она выдохнула, пытаясь вспомнить, как расшифровал ей эти слова Каз полтора года назад. — Так ведь говорят на человека, срывающего планы, потому что чувство для него важнее приказа. Теперь пришёл черед Нины смотреть так, будто она услышала величайший в жизни абсурд. — Что? — она явственно приложила немало усилий, чтобы не скривиться, но уголки рта её таки дрогнули в невесомой улыбке. — Кто тебе такое сказал? — Каз говорил незадолго до… Ледового Двора, — Инеж прикусила кончик языка. Раньше она пыталась всеми способами избегать эту тему, не говорить про Ледовый Двор, ни о чём таком, что могло заставить Нину вспомнить о покойном Матиасе, но как ни глянь, а она жила во Фьерде, в его родных землях. Был ли смысл так демонстративно избегать прошлое? Нина деловито нахмурилась, и Инеж даже со своего стула видела, как крутились шестерёнки в её голове. — А… как вы вообще дошли до этого? — осторожно уточнила она. — То есть… ну… вы проходили мимо кого-то, ты услышала это слово и спросила у Бреккера, что оно значит, да? А он тебе такое выдал? — Нет, нет, — покачала головой Инеж, вспоминая события дней минувших. — Он меня так обозвал за то, что я сорвала весь план и спасла ему жизнь. Неблагодарный скив. Я его ещё спросила, что это значит, потому что звучит как настоящее ругательство, а он… — …а он, оказывается, ещё до Ледового Двора к тебе неравнодушен! — чуть громче положенного воскликнула отчего-то счастливая Нина. Инеж нервно осмотрелась, уповая на то, что вопль подруги не привлёк ничьё внимание, но люди вокруг куда больше увлечены сладостями и разговорами друг с другом. Нина попыталась взять себя в руки. Набрав в лёгкие воздух, она подвинула стул ближе к ней, чтобы положить ладонь ей на плечо. Инеж подумала, что это больше похоже на обряд посвящения в какой-то тайный орден, но говорить что-то она пока не решалась. — Инеж, — наконец заговорила Нина, — моя дорогая подруга дней не самых прекрасных, сокрушительница морей и страх работорговцев, ответь мне честно: ты уверена, что Каз назвал тебя именно так? Ты точно не перепутала ме донкерфламте с каким-нибудь другим словом? — Я его запомнила на всю оставшуюся жизнь, — фыркнула она. — Будь я тогда смелее, как сейчас, сказала бы: «сам такой». Я ему спасла жизнь, а он меня в непрофессионализме обвинил. — Святые… — завороженно протянула Нина, глядя куда-то будто сквозь неё, словно не в силах поверить во что-то, чего Инеж пока не знала. — Бреккер и впрямь прекрасный лжец. Тут даже я вынуждена поаплодировать ему стоя, только ему этого не говори. И так высокомерие больше моего трона. Послушай, — перешла она к сути. — На самом деле это идиома. Её часто в литературе используют. Каз точно знал, что ты, как не изучавшая керчийский так углублённо, о ней не знаешь, поэтому сказал такое, но оно ничего общего с обрыванием планов не имеет. — Нина, — посерьёзнела Инеж, схватившись за её предплечья, — как знатока всех языков мира спрашиваю: как это переводится? — Переводов много, — загадочно, точно пытаясь заинтриговать, выдохнула хитро улыбнувшаяся Нина, — но самый точный и дословный: «моя искра во тьме».+1 к этой сцене
Инеж внимательно глядела на то, как опускалось солнце в сангине покрасневшего неба, как закат обретал более ядовитые краски. Вид с квартиры Каза, которую он купил через пару недель после нашумевшего аукциона с Кювеем, был краше, чем с окна его старого чердака, который он с недавних пор использовал больше как личный кабинет. Возможно, с тех, как ему в голову нагрянула идея предложить ей по приезде в Кеттердам останавливаться не у Уайлена, а у него. Инеж нравилось здесь: пахло морской солью и айвой, а самое главное — не было Отбросов, которые могли постучаться в самый неподходящий момент. Каз тем временем аккуратно раскладывал новые вещи на полки. Вряд ли он их покупал: он бы на такое не потратил ни крюге, даже если у него их предостаточно. Скорее всего, увидел у какого-нибудь бедного фили безделушку и решил присвоить себе просто потому, что он мог, да и воровской принцип не позволял поступить иначе. Следя за тем, как изящно двигалась его рука, Инеж вдруг усмехнулась. — Нина мне всё рассказала, — безмятежно произнесла она на выдохе. — Хорошо, — кивнул Каз, не поворачиваясь к ней. — Если долгосрочная ставка прибыли падает ниже предельного риска сделки, при этом ликвидность актива остаётся стабильной, ты всё равно инвестируешь или ждёшь перерасчёта дериватива? — … — Ну? — отозвался он через минуту. — А говорила, что Нина рассказала тебе всё. В таком случае, обсуди ещё с ней, надо расторгнуть договор или выписать премию, если партнёр нарушает условия устной сделки, но повышает прибыль предприятия на семнадцать процентов за цикл. «Тоже мне… романтик», — мысленно насупилась Инеж. — Я не про это, Каз. Помнишь… незадолго до прорыва в Хеллгейт у нас была стычка со Стальными Тиграми? Я тогда тебя ещё спасла от стрелка, который хотел в тебя выстрелить, а ты на меня за это взъелся. — Я взъелся за то, что из-за твоей проделки мы упустили лейтенанта, — бесцеремонно поправил Каз. — А потом в Клёпке ты назвал меня очень странным словом, — процедила Инеж, кое-как воздержавшись от защитного комментария. — Ты сказал, что оно означает человека, который идёт против приказа и рушит план из-за своих чувств. Сегодня я услышала его во второй раз: хозяин пекарни назвал так свою жену. Я удивилась, потому что вспомнила, что ты мне говорил, и Нина рассказала мне, как оно переводится. Рука Каза, державшая статуэтку в виде белого ворона, застыла на полпути. Он стоял так недолго, будто думая, что делать, будто он мог сделать вид, что не знал. Вздохнув, он тут же положил ворона на полку. — Ох уж эта Нина, — шикнул Каз, развернувшись и слабо улыбнувшись ей. — Как хорошо, когда среди друзей есть профессиональный переводчик, — улыбчиво отметила Инеж, спустившись с подоконника и прошагав к нему. — Мхм… смотря, для кого хорошо, — скептично продолжил он за неё. — Так что ты хочешь услышать? Что ты была права, оборвав все мои планы и выйдя мне на помощь? Что я всё же был благодарен тебе за то, что ты спасла мои мозги от того, чтобы из них создали карикатуру на стене? По пути к нему Инеж мягко улыбнулась. Только такой невежда как Каз Бреккер мог сделать комплимент и завуалировать это под замечание. — Я всегда знала, что в глубине души, в самой-самой глубине, такой, о которой даже ты не знал, — беззлобно усмехнулась Инеж, ткнув пальцем туда, где отозвалось гулким ударом его сердце, — ты понимал, что я просто забочусь о тебе, неварро тамо. — Неварро тамо… — глухо пробормотал Каз, пробуя чуждые слова на вкус, раскатывая их на языке. Он притянул Инеж к себе, и она мигом прижалась к нему, точно кошка, ищущая тепло. — Это… какая-то идиома на сулийском, да? Что она означает? Она обняла его за предплечье. Каза немного потряхивало, но за их спинами столько бесчисленных попыток спокойно коснуться друг друга, что он научился переносить тактильный контакт вопреки крикам тела и разума. — Переводов много, — хмыкнула Инеж, улёгшись щекой на ткань его рубашки и подняв взор на Каза. — «Моя жизнь». «Мой свет». «Моё счастье». Его чёрные глаза стремглав сверкнули. — Правда? — доверчиво вопросил Каз, и на какой-то миг внутри Инеж болезненно кольнуло: он напоминал ребёнка, которому впервые за долгое время на день рождения принесли подарок. Тем не менее, она спрятала на его плече лукавую ухмылку. — Конечно… «…нет» Каз был её жизнью. Он был её светом. Был её счастьем. Когда-нибудь она скажет ему это всё на керчийском, без идиом, позаботившись, чтобы он точно понял смысл её слов. Однажды Инеж расскажет, что неварро тамо означало «ворчливый крендель», но это будет другая история.* * *
С девятнадцати с половиной Каз начал навещать её в Равке. Тогда Инеж, прибывая в Кеттердам, вручала ему маршрут её каравана, чтобы он не заблудился, как в тот раз, когда Каза нашли спустя два дня его бесцельных блужданий по степям. В двадцать один он обескуражил своим решением начать учить сулийский, чтобы без препятствий общаться с её родителями. Инеж помнила, что из их недавней шестёрки только Каз был и остался монолингвом, и пусть он самый умный человек из всех, кого она лично знала, не уточнить, получится ли у него, Инеж не смогла. Естественно, Каз воспринял это как камень в свой огород. На следующий день он поприветствовал её на сулийском и почти час говорил с ней только на нём. Запинаясь, иногда неправильно склоняя глаголы, но прогресс за сутки слишком поразителен, чтобы что-то сказать. В двадцать три он снова прибыл в караван, а она, увидев его силуэт ещё издалека, побежала навстречу и кинулась Казу на шею, чтобы после, о чём-то говоря с ним, повести к остальным. Когда-то Инеж искренне боялась того, что скажет её родня, когда она поведает им не только о своих похождениях в Кеттердаме, а и о том, что ещё их с Казом связывало. Сулийцы издавна закрытый народ, который не всегда принимал чужаков, и будто этого мало, так ещё и её выбор пал на человека, жизненные ценности которого противоположны их. Родители запросто могли криками и руганью запретить не то, что встречаться с ним, а хотя бы вспоминать про Каза. Однако беспокоиться, как позже выяснилось, смысла никакого не было. — Здравствуй, сынок, — поприветствовала Каза её мать, тепло, точно это и впрямь её сын, обняв его. — Здравствуй, мама, — отозвался он, ещё не привыкший к тому, что где-то его в самом деле ждали как члена семьи. Пока Каз здоровался и с её отцом, Инеж усмехнулась и закатила глаза. Её родители мечтали о дочке и сыне, и, может, не окажись роды матери такими тяжёлыми, у неё был бы сейчас младший брат. Мечта сбылась лишь наполовину, но однажды отец сказал, что Каз им словно вместо не рождённого сына. То, что у этого сына репутация как у дьявола, их нисколько не смущало, когда они журили его за не надетую в плохую погоду шапку, вопиющее отношение к больной ноге, недоедание и мешки под глазами. Нина, помнится, шутливо фыркнула и увещевала ей быть осторожнее («смотри, как бы он в «сыночку» не превратился»). — Ты весь какой-то зажатый, — шепнула ему на керчийском Инеж, пока они плелись позади, и легонько, как часто делали сулийские юноши друг с другом, ободряюще боднула его кулачком по плечу. — Расслабься, Каз. Ты же не невеста, которая идёт с родителями жениха знакомиться. Он выглядел так, будто удивился, но всё равно молчаливо кивнул ей. И что-то в этом Инеж не нравилось. Она подалась к нему и ловко взяла Каза за руку. Бледные, холодные, точно никогда не видели солнца, они сплелись с её, коричневатыми и тёплыми. — Одни кости, — улыбчиво подметила Инеж, качая головой, как это часто делала её мама. — Ты не голодный? — Нет, — и почему-то ответ прозвучал на сулийском, что сбило её с толку. «Так. Ладно, — отметая всё былое веселье подумала Инеж, изучающе оглядывая его. — Как тут поменять программу, чтобы он перешёл на керчийский?» Она заверила себя, что это сорвалось с него случайно. Инеж сама первое время могла автоматически начать говорить с кем-то в караване на керчийском, и только после, ловя на себе озадаченные взгляды, всё резко осознавала. Главное, чтобы, у Каза не произошёл такой конфуз, когда он вернётся в Кеттердам: вряд ли вражеские банды дадут Бочке забыть, что Грязные Руки внезапно заговорил на сулийском во время переговоров. Они посидели немного в кругу лагеря. На обед дядя Жерай зажёг костёр и поставил вертеться куропаток, пока Асайя занималась нарезкой козьего сыра, лепёшек с укропом и маслин. Когда трапеза была полностью готова, Инеж воспользовалась возможностью, чтобы они с Казом незаметно исчезли из виду. Остальные если и обратят внимание, то только усмехнутся с незатейливым «вот молодые!». Они поймут, Инеж не сомневалась: они все когда-то были молоды и влюблены, они все убегали, взяв приличное количество еды, и оставались наедине друг с другом. Они с Казом скрылись в тенях деревьев. Речушка рядом манила в свою прохладную гладь, чтобы одолеть в ней жар знойного августа, а солнечный свет стелился по траве блекло-золотистым покрывалом. Инеж вытянулась, чтобы размять мышцы и улечься спиной на кору дерева. — После мореплавания и боёв с работорговцами как никогда приятно сытно поесть и разлениться, — на удовлетворённом вздохе произнесла она. Нина бы гордилась до самих слёз столь мудрыми философскими мыслями. Каз эту философию вряд ли поймёт: у него-то давно привычка работать до синяков под глазами и второпях забивать желудок сухомяткой, пока она не заставит его сесть и по-человечески поесть. Поэтому он не двусмысленно оттопырил указательный палец, как бы прося замолчать. — Осторожно. Если ты приучишь меня к отдыху, кто будет держать Бочку в страхе? Опять на сулийском. Неужели проведя почти час в обществе её каравана Каз начал путать языки? — Отдохни, — вдруг заботливо донеслось от Инеж, подавшейся к нему ближе, чтобы ощутить идущее от его тела тепло. — Бочка никуда не денется, а даже если денется, ты её найдёшь. — Конечно, найду, — как само собой разумеющееся выдал Каз, — но, возможно, уже вряд ли захочу её обратно. Инеж недоуменно воззрилась на него. — Почему ты говоришь со мной по-сулийски? Я же понимаю твой язык, — спросила она, когда всё зашло слишком далеко, когда нагрянуло понимание, что тут сокрыто нечто большее, чем просто путаница языков. Каз перевернулся так, что щека припала к древесной коре. — Мне казалось, ты не любишь керчийский, — малость удивился он, но говорил уже на своём, будто проверяя её реакцию. — Так ты… — Инеж запнулась, с ошеломлением дойдя до совершенно нового и абсолютно неожиданного для себя вывода. — Ты учил сулийский из-за моих родителей или из-за меня? — Сначала твоих родителей, — безмятежно сознался Каз, щурясь: лучи солнца непослушно впивались в глаза, пробираясь к ним через листву, — но потом подумал: ты часто говорила, что керчийский грубый и он тебе совсем не нравится. Не то чтобы я не согласен: из всех языков он и правда должен быть на последнем месте по красоте. Это звучало так заманчиво. Почти забыть о страшных керчийских словах и не употреблять из них ничего, даже примитивные приветствующий хой и благодарящий данк. Она представила, как бы они говорили с Казом по-сулийски, как он бы стал их основным языком. Керчийское ик ха варг йе, «я буду ждать тебя», когда-нибудь сменит сулийским маи ра тава арави. Ду трахт мер, «ты нужен мне», заменит ту сайра вейли. Лишь один раз прозвучавшее между ними ик врехт йе, «я люблю тебя», сместит собой маи онай арави. Это было так красиво. Так вдохновляюще. Так… — Это ужасно, — вынесла Инеж коротко и ясно. Брови Каза взмыли от неожиданности. — Почему? — удивился он. Инеж закрыла глаза на мгновение, словно пытаясь уловить дурман свежего воздуха, прохлады, стука воды и летних трав. В её голове всё смешивалось: слова, эмоции, ощущения. — Понимаешь, — вздохнула Инеж, уложив свою руку поверх его, — всё самое важное ты мне говорил именно на керчийском. Оно успело стать своим, родным. Даже если мне не нравится этот язык, ты начал открываться мне именно на нём. Если ты начнёшь говорить всё это на сулийском, то оно будет… как будто чуждое. Я будто потеряю частичку того, что у нас было. Ты же понимаешь, о чём я, Каз? — Мм, — отозвался он, медленно кивнув. — Поэтому со мной говори на своём языке. Ты, кстати, сегодня сказал, что хочешь украсть меня от всех. Ты так говоришь всегда, когда мы оказываемся в особняке Ван Эков и тебя все начинают бесить, но по-сулийски это прозвучало по-чужому, будто мне какой-то другой Каз Бреккер это сказал. — Другой? Каких это других ты себе там уже придумала, Инеж? — шутливо приревновал её Каз, дабы тут же, как истинный воришка, притянуть к себе за талию и воровато обнять. — Что ж, тогда ик дракхт йе крел, ме врелнах, если тебе так больше нравится. Инеж засмеялась, удобнее устроившись в его руках, прижимаясь к нему вплотную, чувствуя себя в этот миг самой счастливой на всём свете. Она всё ещё не любила керчийский за его резкость и отсутствие мелодичности. Это язык воров. Это язык убийц и лжецов. Это язык людей, которые поставили торговлю выше прочих ценностей. Но в то же время это язык самого дорогого ей человека.
