Caesarea Sectio

      О том, что он все-таки чувствует если не боль, то ужас, Олдрик узнал, когда Саливан подкрался сзади и нацепил на него ошейник. В минуту он оказался в кукольной, придерживаемый на короткой цепи.       — Вот так тебя держала твоя змея. Так тебя держала твоя змея! Нравится? Нравится? — Саливан дернул резче. — Я был тебе всем. Я дал тебе все. Чем, чем я был недостаточен?       Позже, когда Саливан пинал его по всему телу, когда Саливан макал его лицом в кровяную похлебку, когда Олдрик каждой клеточкой тела истекал, истекал назад в тарелку, возбужденно визжащий, как олень с подрезанными лодыжками, Олдрик понял, что боль даже приятна — она каплями копилась в его теле, а позже волной рвоты сходила по стенам, забрызгивая волосы, лица, миску. Рвота была с кровью, кровь была с рвотой; сломленная корона упала, разбитая надвое, когда понтифик жадно втрескался безгубым ртом в его десна, пихая даже не язык, а все лицо в глотку, сжимая кожу вокруг опухшего живота, потом переходя на горло, горло с почти зажившими метками, с силой нажимая на них. Тело Олдрика пусто — в нем не осталось даже желудка. Олдрик не ест более и не мучается голодом. Олдрик вечно полон — матка впивается кольцами по кругу в него изнутри. Перекрученные в мясорубке, его собственные органы пойдут ему на вынужденный ужин. Саливан, снова коля свою руку, вращая глазами, как чокнутый, тараторя низко и резко, пуская кровь струями, будет повторять слово «дети», будет повторять слово «роды», будет повторять слово «мои». Сгибаясь от отвращения и боли, пока пустые слезы туманят его глаза, Олдрик услышит каждую мысль, каждое словечко в голове понтифика одно за другим, каждый сценарий действий, каждый миг будущего и прошлого. Саливан помнит все хорошо, от начала и до конца и в обратную сторону, поэтому, когда он пытается запихнуть мясо в рот Олдрику, пока тот плюется и высоко пищит, все, что стоит перед глазами — Гвиндолин. Высокая фигура в потемневших от времени и скорби одеждах. Сидя в библиотеке, Олдрик сжимает челюсть. Стоя у алтаря, Олдрик кидается на него, разводя ноги и то, что от них осталось, сидя в кукольной, Олдрик обгрызает доски и дрожащими руками вынимает крышку с живота служанки, воняющую гнилью, он гладит ее, как бедро любовницы, вертится, словно может увидеть себя в ней. Одновременно существует столько Олдриков — счастливо-юные и повешенно-мертвые. Олдрик, сидящий там, отхаркивающий кровь Саливана вперемешку со своими органами, он даже больше не уверен, что сам по себе — настоящий. Через две сотни лет никто уже не придет к алтарю под венец — алтаря на месте и в помине нет. Он стерт навсегда, как и лица, высеченные на нем. Одно за другим. Когда Олдрик кружил над алтарем, губами прижимаясь к бороздке — всего, что осталось от Гвиндолина — он вжимался тонкими полосками губ в эту борозду, шамкая по ней, обтираясь впадиной щеки, Олдрик бормотал молитвы. Олдрик просил прощения. «Будь ты проклят» — вот, что тогда сказал Гвидолин. Это он проклял Олдрика носить это тело. И Олдрик, сминая змей в ярости, это принял.       Сидя сейчас и глотая безвкусицу собственных органов, у Олдрика было время подумать. Вспомнить — Олдрик любил вспоминать, он вспоминал всю жизнь от начала и до конца. В городе у них был клерик, отпускавший грехи; позже, пойманный на развращении малолетних, он был повешен. В городе у них был мясник, к которому все дети бегали за вырезками по низкой цене. Стоило лощине покрыться снегом, мясник сам шатался по улицам, продавая килограммы едва ли не задаром. Всегда свежие были эти килограммы; затем, узримый за кражей чужих свиней, он тоже был повешен. Учителя, наставники, продавцы, знатные лица и сам Олдрик — а сколько еще непокорных, слабых духом мальчишек было в стенах? Мужеложцы и кретины, живодеры и любители опоздать, прогульщики, тупицы, насильники маленьких девочек и питающиеся отбросами по улицам бродяги, алкоголики и чревоугодники, блудники и растлители. Церковь, благо, принимала всех, чтобы научить их одной простой фразе — вы попадете в ад. В картины. В подземелья. После смерти вас будут терзать сотни демонов. Демонов-воронов. Олдрик сглатывает кусок легкого и давится им, откашливая вместе с пищей и, кажется, остатки горла. Затем выпадает язык. Такие дела.       Вспомнить? Олдрик любил вспоминать. В книге, той завалявшейся у Рикарда на каминной полке книге, было написано, что даже поединки самцов за самку у змей выглядят зрелищней и интимней, чем само спаривание. Свертывая тела друг к другу, самцы поднимают головы — кто выше. Змеи, однако, неконфликтны — и борьба проходит без клыков вовсе. Можно было бы сказать, что каждая ночь с Саливаном была похожа на такие поединки — просыпались только они потом в крови. Само спаривание проходит нелепо — кружа друг за другом, змеи точно играются в детские игры. У самцов-змей, однако, интересное строение пениса, но дальше картинки Олдрик не прочитал; Рикард отобрал у него книгу и снова прижался целиком о костлявую спину. Все-таки, хорошо, что Рикард тогда не был змеей. Олдрик улыбается, и Саливан, приняв это за дружественный знак, просовывает кусок печени поглубже вовнутрь чужого горла. Олдрик давится снова, и понтифик лезет уже всей рукой туда — в рот, пропихивая ненужное мясо в отсутствующую оболочку.       Олдрик любил вспоминать, да. Вспоминал, как Саливан брил его молочно-белые конечности, вспоминал, как Саливан лез пальцами промеж складок в само влагалище пальцами в перчатке, грязными, и Олдрик позже мучался с циститом. Олдрик так любит это слово — позже. Прокляв его, Гвиндолин отдал ему и все свои способности. Олдрик хочет сказать об этом Саливану, да не может — языка нет. Впрочем, вот он снова лезет в рот, язык, только совсем не в том смысле, в каком следовало бы. Олдрик очень легкий — в нем больше нет органов. Только матка. Он — инкубатор, и понтифик намерен наполнить этот инкубатор горячим мясом до краев. На Олдрика выливается чашка кипяченой крови и проедает сквозь тонкую кожу, оставляя ожоги. Позже Олдрик поймет, что то была уже даже не боль, а онемение, некроз плоти. Поэтому она и кралась снежинками, эта боль, вверх по рукам, заставляя расчесывать их, дабы растревоженная, стухшая кожа сходила пластами. Схватываемое спертостью горло выплескивает желчь на землю. Древние греки — они верили, что в человеке преобладает одна из четырех жидкостей, заставляющая работать мозг — желтая желчь, черная желчь, кровь и лимфа. Желтая, голодная желчь — она брала свое и мутила голову, делая из человека животное. Свинью, готовую кинуться на свое же потомство, едва его вскормив. Олдрик сплевывает кровь на землю, кровь Саливана, и понтифик обеспокоенно дрожит.       — Дорогой? Тебе не нравится ужин? Ну же, дорогой, внутри тебя — ребенок. Ребенок хочет кушать… — и огромное лилово-красное море обрушивается Олдрику на лицо. — Ну же. Пей. Пей и дай ему выйти.             Внезапное чувство голода скрутило Олдрика, и впрямь скрутило — и он бросился на Саливана, сдирая кожу клыками.       Вот что случается, когда гордыня без памяти влюбляется в богохульство.