Лебединая песнь

      Ночь наступает, принося освежающую прохладу. Стук в дверь. И Тилл знал, что рано или поздно это должно было произойти. Каждый раз, прислоняясь к глазку, он ожидал увидеть там знакомое лицо. Призрака, отголосок прошлого. Когда это оказывался не он, то Тилл ощущал облегчение и выдыхал, но вместе с этим в его груди болезненно саднило разочарование. Будто он жил лишь ради этого мгновения, а в том, что все называли катастрофой, он видел надежду.       Однако дни шли, и пыл его остывал. Он даже задавался вопросом, а почему вообще думал, что этот некто появится. Возможно, ему было уже слишком поздно становиться гостем? Тилл коротал бесконечные, рутинные, до боли похожие друг на друга дни, чувствуя, как нервы его натягиваются подобно струне, что норовит лопнуть. В пододеяльнике не осталось одеяла, и его худое тело покрывало тонкая ткань как саван мертвеца. Ночь была одинокой, страх — сосущим под ложечкой, а ступни холодными как лед. И тогда он услышал стук в дверь. Не похожий на прочие. Нет, это был тихий, скромный стук с долгими паузами, словно пришедший сомневался, стоит ли ему тревожить хозяина.       Тилл сел на кровати. Босые ноги он поставил на пол, и кожей ощутил грязь, скопившуюся на темном ламинате. Стук прекратился. Ему могло показаться спросонья. В последнее время ведь много что происходит. Если бы он сошел с ума, то не понял бы. А если и понял, то не удивился. Кто в таких обстоятельствах может оставаться здоровым? Он встал, дощечки под ним заскрипели. Стука все не было. Странно так, боязно, обычно ведь стучат до победного, пока его шаги не смолкнут возле двери, пока не услышат его голос по ту сторону двери. А здесь — ничего.       — Ушел? — подумал Тилл и сглотнул ком, вставший в горле.       Нужно было проверить, а вдруг не ушел. Его призрак, его паразит, его душа настолько временами застенчив, что мог и всю ночь стоять молча у двери, обдумывая все причины, почему ему не открыли. Таков уж он. Тилл помнил его очень хорошо. Наверное, потому и не мог улыбаться.       Мягкий ворс ковра облизал ступни. Тилл прошел мимо окна и вдруг замер. Что-то дернуло его посмотреть на улицу, и он приоткрыл выцветшую штору. Там, неподалеку, стоял дом, на который он часто глядел вечерами. Дом, что появлялся на страницах его альбома. Пристанище спокойствия и нежной любви, дом, что принадлежал его соседке Мизи, был объят пламенем. Клубы дыма поднимались ввысь тучным облаком, усыпая пеплом некогда зеленую лужайку с полевыми ромашками. Наверное, им удалось сбежать, промелькнуло в его голове. Он должен был испытать тяжесть — горячую тревогу, кричащую истерику, колкий страх, ласкающее сочувствие, но его сердце не заболело, не сжалось, не остановилось, продолжая работать в привычном ему ритме, выдерживая здоровый и понятный ритм в шестьдесят ударов в минуту. Ничего необычного. И от этого тошнило. Растеряв все чувства, он с трудом ощущал себя человеком, но все равно прощал — ведь и вправду, кто может остаться здоровым в таком мире? Может, это даже и хорошо, ведь иначе он бы не смог просыпаться.       Тилл остановился у двери и задержал дыхание. Он хотел и не хотел смотреть. Хотел и не хотел мечтать. Хотел и не хотел быть правым. Он было подумал, что от злого наваждения стоит отвернуться и отправиться спать, не бередя себе душу. Но в тот миг стук повторился. Он был тише предыдущих. Всего парочка кратких ударов костяшек руки по крепкой двери, что прозвучали как слово «извини». Но нет, ему это все кажется. Лишь кажется, кажется, кажется. Фантазия разыгралась, потому что плохо спал, потому что разбудили посреди ночи и выдернули из воспоминаний. Тилл сжался всем телом: и почему только внутри он ощущал кислое ощущение, как мармелад в посыпке? Это было похоже на радость. Голова закружилась.       Он прислонился к двери и посмотрел в глазок. По ту сторону его встретили дурманящей улыбкой. Сладкие, пухлые губы шептали. Длинные его ресницы прикрывали глаза. О, Тилл почти потерял сознание. Он сжал руку в кулак. Человек в белом пальто весело сказал ему:       — Здравствуй! Я весь промок до нитки. Могу ли я укрыться у тебя?       По его щекам стекали хрустальные капли. Волосы мокрые зачесаны назад так, что открывали высокий лоб. Блузка белая практически приклеивалась к телу. И казалось, что сквозь грязную ткань брюк он едва видит светящуюся, до жути бледную кожу бедер. Тилл фыркнул. На улице дождем и не пахло. А пойди он, так по всем бы новостным каналам кричали радостную весть на полной громкости. Люди бы повыбегали на улицу, предаваясь радости и танцам. Верующие бы стояли на коленях в благодарностях богу. И сам Тилл...позволил бы себе выйти из дома в кои-то веки. Дождь стал бы спасением. Подарком милостивого господа, что пожалел недостойных грешников. Дождя-то они все и ждали, но все знали, что его больше никогда не случится. И, пока днем солнце заживо сжигало горожан, поедая их кожу разрывающими лучами-клыками, этот призрак стоял на его пороге, прося укрыться от непогоды. Мог бы придумать что-то получше. И кто бы другой пустил его в дом, услышав, как с прекрасных, но лживых губ срывается такой вопиющий бред?       Тилл открыл ему дверь.       — Входи, Иван.

***

      Он был звездой института. Подающий надежды президент студсовета, спортсмен, отличник и душа компании — ни у кого не возникало сомнений, что в будущем именно он добьется невероятных высот, на какие другие будут лишь смотреть с черной завистью. И Тилл никогда не понимал, почему эта во всех смыслах звезда следует за ним повсюду как его тень. Он не был выдающимся — хорошо играл на гитаре, писал зажигательные песни, но в учебе даже на четверки не мог претендовать. Часто пропускал пары и терпеть не мог студенческие мероприятия. Его и поймать-то в институте было тяжело, но Ивану всегда удавалось его найти. Втайне, наверное, все учащиеся задавались вопросом, что связывает их двоих, но никто за все годы не осмелился подойти и спросить напрямую. И хорошо, ведь Тилл не смог бы ответить.       Что их связывало? Помощь с домашним заданием, хотя Иван учился на совершенно другой специальности? Поддержка на соревнованиях, хотя подняться утром ради этого Тиллу стоило титанических сил? Или, может, те поцелуи в слепых углах их общего корпуса?       Они не встречались. Иван не признался. А Тилл...Что ж, он и вовсе не понимал, что чувствует. Ему не нравились парни, просто к Ивану хотелось быть ближе. И только по этой причине он согласился выступать на идиотском прощальном вечере. Третий курс как репетиция перед выпуском, когда они расстанутся и больше не увидятся вновь. Собирались по вечерам, чтобы порепетировать песню, которую будут исполнять, ведь оказалось, что у Ивана восхитительный голос и близкий к идеальному слух. Как этим не воспользоваться?       Он стоял рядом в тяжелом белом пальто. Волосы зачесаны назад так, что открывали высокий лоб. Блузка белая плотно облегала тело. И казалось, что сквозь плотную ткань брюк он едва видит светлую кожу бедер. Иван поправил микрофон и улыбнулся ему. В глазах Тилл прочитал волнение, но этот дурак, как и обычно, больше переживал за него, чем за себя самого. Зал затих, и музыка заиграла. Иван обещал, что после их выступления скажет что-то очень важное; что Тилл должен задержаться и выслушать его, и Тилл надеялся, что это именно то, о чем он подумал. Он мог бы быть счастлив.       Тогда его мечты рухнули подобно стенам, разделявшим зал от коридора. Он никогда не забудет этот день. Первый взрыв прозвучал как разрыв сердца в груди. Последовавшие крики заглушили песню, а музыка продолжала играть, становясь мелодией, провожавшей в последний путь. Похоронной серенадой.       Два дня их держали в стенах университета без воды и еды. Рассудок помутился и холод пробирался в поджилки. Тилл кутался в пальто Ивана, держался за его плечи так, словно отпустит их и тут же погибнет. Тот прижимал его к своей груди и гладил, напевая колыбельную. И, если поначалу, в их первые сутки, Тилл просил его заткнуться, то теперь слишком устал, чтобы бороться. Он наслаждался. Это могло быть последним, что он услышит.       — У меня есть идея. Ты сможешь сбежать, — шепнул он ободряюще.       И как в такие моменты Иван все еще мог оставаться сильным и уверенным? Даже в потолке над ними уверенности не было, и если бы небо осыпалось на их головы, Тилл лишь бы вздохнул, сказав «я так и знал». Но Иван был прав, и то, что он задумал сработало. Он помнил, как перелезал через разбитое окно, боясь поцарапать ослабшие ноги. Спрыгнул на землю и влажная, зеленая трава подмялась под ним. Тилл оглянулся, чтоб протянуть Ивану руку, но тот крикнул:       — Беги!       И он побежал. Не оглядываясь, не думая, не боясь. Он бежал, перебирая ногами так ловко, как мог. Он бежал и задыхался, а гремящие небеса ревели в его легких. Дождь осыпал серебряные волосы, капли попадали в рот. Он бежал и не ведал, были ли это слезы или непогода. Выстрелы сзади звучали как громкие крики больших птиц, но он не слышал ничего, кроме биения своего сердца.

***

      Что-то хрустнуло за окном. Тилл открыл глаза. Этот сон навещал его слишком часто, чтобы он перестал его бояться. Лишь воспоминания, смешанные с бредом, но сегодня они вызывали в нем сомнения. Во рту пересохло. Он выжил в том, о чем никто больше не решался говорить. Но выжил ли Иван? Никто не упоминал его имени. Ни родителей его, ни дома он не знал. Тилл подозревал, что тогда он все же умер, иначе бы точно вернулся к нему. Прибежал как миленький. Но Иван пропал без вести, а значит, тот дождливый день должен был унести его с собой далеко-далеко ввысь, в темно-серые громадные тучи. И все же он здесь. Тилл подхватил ружье у изголовья кровати.       Иван расположился в ванной. Свернувшись почти в комок, он сидел на плитке, поджав к себе ноги. По его рукам ползала сколопендра, кружась вокруг пальцев. Черная и довольно большая, он таких прежде не видел. Аномалия солнца, похоже, принудила адаптироваться не только людей. Когда Тилл закрыл за собой дверь, то другая такая же тварь вылезла из под штанины Ивана и, быстро перебирая рядом маленьких лап, убежала под умывальник. Мерзость такая, что тошнило. Тилл подумал, что в этой ванне никогда мыться больше не будет, но Ивана, кажется, это никак не беспокоило. Само умиротворение во плоти. Одежда на нем успела высохнуть, но вид все еще был изрядно потрепанный. Красивый, вздохнул Тилл. Но в той же мере опасный, что и соблазнительный. Иван ему мягко улыбнулся.       — Мне нужно тебя проверить, — голос строгий и режущий, а ружье в руках сомнений не давало в серьезности намерений.       — Так и сердца можно лишиться, — легко ответил он. — Проверяй.       Тилл опустился на колени. Жестокая холодная плитка обожгла кожу, но он, игнорируя страх и боль, тут же прильнул к Ивану, впиваясь пальцами в его рот, чтобы открыть. Ни слова ему, никаких команд, Тилл грубо раздвинул его губы, обнажив ряд зубов. Идеально белые, как свежевыпавший снег. Белые, как платье невесты. Белые как костлявое лицо смерти. Тилл поглубже вдохнул.       — Посмотри на меня, — он схватил его за щеки. Иван боязливо отвел взгляд.       — Сказал тебе смотреть на меня, — повторил он громче, крепче стиснул руки. — На меня! Не смей отворачиваться.       Иван, видимо, хотел, но не мог больше вывернуться из этой болезненной хватки. Но даже если бы Тилл оставил синяки на его щеках, он бы все принял. И Иван медленно поднял на него глаза. Тилл наклонился ближе, почти касаясь его носа своим. Холодные, замерзшие губы в миллиметре от его. Лед на розовой коже. Он обдал их своим горячим дыханием. Глаза Ивана черные, а зрачок в них налит кроваво-красным. Уходящее в закате солнце. Раскаленный пылающий диск. В его глазах крики, паника, тревога, трепет, страсть, любовь и пламя. Его глаза бегают, не зная, как остаться на месте. Его зрачок, когда он видит Тилла, расширяется. И тонкие капилляры заполняют чистый холст белка своими алыми веточками, будто пытаются похитить манящую радужку. Желание наклониться ближе сменяется осознанием правды. Но Тилл молчит. И губы пересыхают, требуя влаги. Его влаги, его прикосновений. Холода такого нежно, что хочется укутаться в него с головой и покориться.       Они смотрели друг на друга, и оба понимали, что случилось. Иван вымученно улыбнулся. И Тилл прекрасно знал, о чем он думает. Скоро наступит новая ночь. Он поднялся с колен и замер напротив Ивана, смотря на него сверху вниз. Убить. Но не убьет. Нужно. Но не может. А значит погибнет вместе с ним, но лучше отгородит его от остальных постояльцев, приковав к себе цепями. Что еще им остается, если он не может лишить его жизни…второй раз. Они оба все понимали, и Иван, кажется, тихо смеется, предвкушая конец. Он не выглядел грустным. Наоборот лицо его светилось от счастья. Ну разве не идиот? Тилл нахмурил брови.       — Выглядишь ты сомнительно, сам понимаешь.       Кивнул смиренно.       — А значит, не оставляешь мне выбора, — Тилл схватил его за грудки одной рукой. — Будешь спать в моей комнате. Рядом со мной. И ни шагу от меня без разрешения, иначе — пристрелю.       Он наклонился к нему ближе, сам не зная зачем, словно бы так его слова звучали серьезнее. Будто иначе Иван ослушается, хотя он всегда отличался удивительной покорностью. Или просто хотелось быть ближе, чтобы ощутить его дыхание на лице. Он все еще дышит! Дышит, и сердце Тилла трепещет против его воли. Так близко-близко, что он чувствует, как давление в груди повышается. И хочется наклониться еще ближе. И хочется попробовать его на вкус — сделать то, что он не успел тогда, в дождливый день. Лицо горит. В висках агония кричит невыносимо. И Тилл сквозь зубы произносит:       — Ты меня понял?       Иван растеряно молчит.

***

      Тилл ерзает на кровати и горбит спину. Он пытался выпрямиться, продемонстрировав свою уверенность, но бремя прошлого так тяжело, что он едва держит плечи. Он подумал, что нельзя смотреть, но хочет обернуться. Ночь зелеными красками обливает комнату, погружая в ядовитый мрак. Тилл молится, что выживет, хотя не уверен, что заслуживает жизни. Он виноват, и лишь вина заставляет двигаться дальше. В конце концов его жизнь теперь стоит слишком дорого, чтоб ее терять.       Иван больше не Иван. Но от него все еще пахнет терпким одеколоном. Иван больше не Иван, но то, как он двигается, заставляет верить в другое. Он снимает с плеч белое пальто и двигает ими назад, а лопатки очерчиваются под тонкой тканью блузки. Шуршит молния, замок скользит вниз, Иван высвобождает руки из плена рукавов. Спина широкая и видно каждый мускул, твердеющий от движений. Он замирает и поворачивается к Тиллу. Замечает его пристальный взгляд. Пойман. Прямо на месте преступления, свершения греха, признания в любви и всего плохого, что теперь для Тилла равноценно. Понял ли все Иван, и выносит ли сейчас в своей голове ему приговор? Тилл не знал и резко захлопнул свои чувства в ржавый сейф с простой комбинацией цифр — датой. Он лег на кровать и накрылся одеялом.       — Делай, что хочешь, — сказал он едко, обиженно, и повернулся к Ивану спиной, показывая, что разговор окончен.       Сон не идет, и он прислушивается к шорохам. Чувствует, как тянут одеяло, и кровать со вздохом прогибается под весом крупного тела. Прикоснись ко мне. Прикоснись и обними. Сделай все то, что ты не сделал тогда. Сожми в руках. Раз тебе позволили быть наглым, то пользуйся этим. И глаза жжет слезами. Прикоснись. Протяни руку. Как ты всегда делал, не задумываясь о личном пространстве. Соединись, будь рядом. Будь вновь живым.       Но Иван занимает левую сторону кровати и закрывает глаза.

***

      Тилл не высыпается. Его будит стук в дверь, что означает, наступила ночь. Глаз он сомкнуть не смог, так теперь и отдыха не видать. Вокруг горла затягивается невидимая веревка. Ему тяжело дышать, но он встает, и холодный ламинат привычно обжигает босые ступни. Снова ковер, снова штора, снова окно, а за ним — пустошь с обгоревшим домом, что стоит посреди поляны трупов. Тилл ничего не чувствует. Он направляется к двери и прислоняется к глазку. Плечи вздрагивают, когда по ту сторону он видит ее — живая.       Мизи натянула черный капюшон на обгоревшую часть лица. Тилл немного, но видел, как кожа стала похожа на сухой клей, на полинявшую шкурку, что не может сойти с тела. Ее руки дрожат, а в глазах поселилась доселе невиданная злоба. Но он не испугался и не удивился. Наверное, именно такой он и представлял ее. Она начала говорить первой:       — Ты уже видел, что произошло, — голос ее скрипит. — Мы с Суа разминулись. Надеюсь, ее не забрали в КЧС. Если она вдруг появится на пороге, прошу, прими ее к себе.       Просьба быстрая и краткая. Мизи сглотнула, как только выпалила все на едином дыхании. Но Тилл с ответом не торопился. Он вынужден был брать к себе незнакомцев, но ему не то чтобы хотелось их плодить. Тем более, места становилось все меньше и меньше, а внимания к его дому все больше. Голова раскалывалась ноющей болью. Ну неужели он не может просто спокойно жить?       На улице ядовитая зеленая дымка. Вдалеке пробегает обожженная, костлявая псина. Худощавая фигура тенью бродит в поисках жертвы. Хрупкая Суа никогда бы не выжила одна, но Мизи надеется. И это единственная причина, почему ее глаза все еще светятся. Тилл был таким же в первые дни спасения. Он совсем как она. И не может отказать.       — Хорошо.       — Спасибо тебе! Спасибо! — на мгновение, но она сияет как прежде. Милая, яркая, нежная как цветок маргаритка на летнем лугу, но затем тут же увядает, сильнее натягивая капюшон на лицо.       — И будь аккуратен. В твоем доме очень опасный гость. Он гораздо сильнее, чем я. Сложно не почувствовать такую ауру. Вряд ли ты даже сможешь его одолеть, если не застанешь врасплох. Пристрели его сегодня же ночью, пока он не наделал бед, — она говорит, Тилл молча слушает ее и закрывает глазок. Он слышит, как из двери доносится быстрое:       — Береги себя.       А затем шаги отдаляются, затихая в криках, стонах боли и выстрелах. Тилл раскрывает ближайшую штору. Стоило догадаться, что снова КЧСники приехали на обход, но его это ни капельки не волнует. Голова все еще болит. Легкие надрываются, а ведь он даже не курит сигареты. Он невольно косится на телефон. Яркая реклама доставки всплывает в глазах сама собой, и прежде, чем Тилл осознает, он хватает трубку и набирает номер. Сам не верит, что просит привезти, но в груди становится тепло от предвкушения. Он точно не заслуживает жить, пока идет на поводу своих желаний.

***

Ночью приходит еще несколько незнакомцев. И одну из них приходится пустить, не оставлять же кота под палящим солнцем. Да и вид у нее такой мерзотный, что того и гляди она его сожрёт, когда совсем оголодает. Жалко как-то. Поспать снова не удается, и с первыми лучами солнца Тилл встаёт, небрежно отряхивается, быстро чистит зубы и возвращается в свою комнату за ружьём. Он не церемонится с монстро-балериной и сносит ей голову. Будит нескольких других гостей и жестоко допрашивает. У одного грязные ногти, у другого красные глаза. Они умоляют не стрелять, но Тиллю кажется, что от них несет ложью. И он тратит еще два патрона.       Тилл с усталым выдохом раскрывает новый мусорный пакет. Уже полдень, а он и не заметил за делами, как время пролетело. Жарко. Он стирает со лба пот рукой в резиновой перчатке. Иван беспечно сидит в коридоре на полу и гладит кота. Тилл смотрит на него так долго, что тот замечает его взгляд и улыбается ему в ответ.       — Ты сегодня весь в делах. Нужна помощь?       — Нет. Сиди, развлекайся. Можешь имя ему дать.       — А что с хозяйкой?       Вместо ответа Тилл машет ему черным пакетом, и Иван отводит взгляд, будто это дело его не касается. Убрать тело теперь сродни тому, что пыль протереть — обычная работа по дому. Тилл берет с кухни небольшую ножовку, оставшуюся от отца. Как только сжимает рукоять, то по спине сразу же пробегают мурашки. Он вспоминает, как прятался вечерами под кроватью и прислушивался к шагам, лишь бы не попасться под горячую, синюшную руку. Запах перегара невыносим и дышать кровью гораздо легче. Он отпиливает руки и ноги, а затем голову. Режет хладнокровно, потому что никакого сочувствия к монстрам испытывать не может. Второй черный пакет заполняется следом за первым, и Тилл выпрямляется, прогибая спину назад. Ночью ему все это выносить на помойку, а пока что только терпеть зловоние. И все же... Не такое страшное, как запах отца.       Как только он выходит из столовой с окровавленной, половой тряпкой, его тут же встречает Иван и хватает за руку. Его ладонь пачкается о кровь на резиновых перчатках Тилла. Тот едва поспевает за ним и не может возразить, когда Иван обвивает его талию, а другую ладонь берет в свою. Он роняет тряпку.       — Ч-чего ты делаешь?? — не понимает Тилл, шипит. — С ума что ли сошел？Ты не видишь, что я занят?!       Но ругаться с ним бесполезно. Иван нежно улыбается и делает шаг вперед, а Тилл инстинктивно отступает назад. Движения ему до боли знакомые. Танец для выпускного вечера. Он бы никогда его не забыл. По радио играет простенькая медленная песня, сочиненная не слишком одарённым музыкантом. Еще год назад она была популярна, и ее крутили на каждой дискотеке. То белый танец объявляли, то просто медляк. Тилл никогда не танцевал при свету, иначе засмеяли бы, или чего похуже. Иван всегда уводил его на этаж повыше, чтобы никто их не заметил в темных коридорах университета. Он всегда приглашал. И всегда помогал разобраться в шагах, а теперь Тилла не нужно было учить. Шаг назад, еще один назад, а теперь вперед. Грязные перчатки мажут красным руки Ивана. Он прижимает Тилла крепко к своему белому пальто, и оно покрывается пятнами крови. В коридоре пахнет трупами.       — Так ты помнишь? — недоверчиво спрашивает Тилл.       — Смутно, — через время отвечает Иван, и они оба замолкают, а через пару шагов кончается и музыка. Диктор стучит стопкой документов и начинает зачитывать прогноз погоды монотонным голосом. — Но кое-что я не могу забыть, — говорит вдруг Иван, и, когда Тилл хочет отстраниться, не дает ему уйти. Одной рукой он ласково проводит по его подбородку, и Тилл сразу понимает, что случится. Румянец обжигает до ожогов, а сердце резко подскакивает. Он отворачивает голову, но Иван резко сжимает его лицо, и в следующий миг на его губы опускается настойчивый поцелуй.

***

      Ночью стучится курьер. Тилл открывает дверь так же быстро и нервно, как вырывает пакет. Но его это все равно не спасает, и кудрявый любопытный одуванчик смеется:       — Пир во время чумы значит? Не думал, что подобные товары будут пользоваться большим спросом, но он оказался внушительным. Люди, похоже, совсем обезумели.       — Проваливай. Я не настроен на разговор, — Тиллу хочется ткнуть ружьём ему в живот. Ему не нравилось, когда его не воспринимали всерьез. Он воздерживается от угроз. Но с каким усилием...       — Ну, нет так нет. Похоже, по ночам тебе особенно холодно. Удачно согреться со своим... партнером, — кривится курьер и застегивает рюкзак.       Тилл громко хлопает дверью. Если так он сможет вышибить перепонки этому уебку, то напьётся сегодня пива от радости. Злость в нем кипит. Слишком ярко, чтобы суметь успокоиться. Искры от костра взметаются в небо, как и его эмоции пестрят. Он ставит пакет на кухню. Пока Иван спит, есть шанс разобрать его тихо. Хотя и в этом нет смысла, он все равно скоро увидит содержимое. В чём-то курьер прав: Тилл правда сошёл с ума. Но он себе это прощает. На закате мира все равно кто прав, а кто виноват. Когда опускается занавес, ты просто выходишь на поклон, сбрасывая оковы роли. Вот и он сбросит надоевший театральный костюм.       Тилл без разбора пускает к себе людей. После того, как днем он пристрелил всех постояльцев, ему срочно понадобились новые тела. К нему ни разу не приходил маньяк, что охотился на одиночек, хотя Тилл много часов провел в пугающей тишине. Что странно, конечно, но лучше об этом все же не думать. Ведь если мысли материальны, то он ненароком мог его призвать сюда. И тогда уж лучше подумать о предстоящей ночи. Сегодня он твердо решил выспаться.       Под его ногами скрипит пол. Особенно в его комнате громко слышно. Он раскрывает выдвижной ящик и складывает туда заказ. Сердце колотится как сумасшедшее. Иван поворачивается к нему лицом. Волосы черные взлохмачены, и глаза прикрыты дымкой сна. Такие длинные ресницы...       Тилл сглатывает и ложится к нему. Ивану стоит лишь увидеть его, и он улыбается. Так глупо улыбается, что зубы сводит. Тилл отворачивается и слышит, как Иван шепчет:       — Спокойной ночи.       — Стой, — вдруг перебивает он и придвигается к нему. Спиной находит его грудь и жмется к ней покрепче. Иван тяжело выдыхает ему на ухо. Теплый. И пахнет собой... притягивает так, что хочется в него уткнуться.       — Могу я...?       Очевидно, он хочет спросить, может ли помочь, но эта вежливость у Тилла поперек горла стоит, и он хватает его руку, обнимает ей себя. Накрывает его ладонь своей и кладет на свой живот. Иван каменеет. Он ложится ближе. Его пах ласкает мягкие ягодицы. Его грудь кажется огромной в сравнении со спиной Тилла, хотя тот не то чтобы сильно больше. Тилл размеренно дышит. Ему и спокойно и тревожно, сладко и горько, приятно и больно. Он гладит себя рукой Ивана, лишь гадая, может ли он читать мысли. Позволит ли, сорвется. В комнате лишь они. В маленьком, тесном мире с двумя деревянными окнами, старыми шторами, обтесанным плинтусом и изношенными обоями. Кровать еле держит их обоих. Внутри Тилла так легко и свободно. И он поворачивает голову, кладя ее у плеча Ивана. Уютно. Волнительно. Хочет посмотреть ему в глаза, но едва видит. Этого достаточно. Но его руки так мало. Этих пальцев так ничтожно мало.       — Р-раньше, — шепчет хрипло Тилл, серебряная челка прикрывает половину его лица, скрывая глаза. — Раньше ты не спрашивал прежде, чем сделать.

***

      Иван прижимает его к кровати, заставляя ту жалко скрипеть. Он врывается грубо, так, что кожа Тилла краснеет, но тот выстанывает "еще, еще". От того, как он кричит, кажется, что это наказание, но похоже, что Тиллу по вкусу такие муки. Иван хочет оказаться глубже. Внутри него все пульсирует. Мысли в кучу. Тилл выгибает спину. Пальцы Ивана проходятся по линии его позвоночника, пока не останавливаются на ягодице, чтобы огладить ее и сжать. Ногти впиваются в плоть, оставляя ранки полумесяцы. Тилл всхлипывает, и подушка впитывает его слезы наслаждения. Он сам поддается навстречу Ивану, чтобы тот проник глубже. Ему хочется, чтобы Иван добрался до поджилок, чтобы поселился в нем, согревая внутренности. Тилл стучит по его бедру.       — Стой, стой... Я...       Пока Иван останавливается, Тилл, весь мокрый от пота и смазки, поворачивается и ложится на спину. Он приглашающе машет рукой, и Иван плавно входит в него. Живот такой впалый, что немного проступают очертания, и Тилл готов кончить лишь от того, что видит внутри себя Ивана. Он берет его за кисть и кладет на свою шею. Покрасневшими глазами смотрит на него. Слюна стекает с горячих губ. А слезы прокладывают по щекам влажную дорожку.       — Сожми... — просит он. — Сожми сильнее.

***

      Под глазами пролегли глубокие тени. Тилл умывается, прогоняя сон, хотя он и практически не спал. Усталость, что течёт по телу, такая нежная, соблазнительно манит вернуться в постель и пропасть в крепких объятиях. Тилл идет на кухню. Шкафчик, молотые зерна, турка. Он заливает ее водой и ставит не газовую плиту. Синий огонь ровно горит. Тилл смотрит на дно темно-коричневой глади, сложив руки. И только сейчас понимает, что готов запищать от счастья. Это так противно, но на несколько часов он совсем забыл, в каком мире они живут. Конец света, смертельный жар, гости — все это растворилось в потоке наслаждения, умерло в теплых руках Ивана, заглушено стонами Тилла. Последняя ночь была сродни мечте, но сейчас ему придется вернуться в реальность. Дверь громко хлопает и в комнату входит вчерашний постоялец. Акорн вроде его звали, но Тилл помнит смутно. Он вчера думал совсем не об этом. Любое бы мясо сгодилось, лишь бы тихо жило и не возникало. Акорн хмурится. В его глазах что-то непонятное. Тиллу кажется, это страх, но он ни о чем не хочет его спрашивать. Только выпьет кофе и уйдет. Однако Акорн раскрывает рот первым:       — Ты должен прогнать его отсюда. Прошу, это невыносимо слушать.       С первых же слов Тилл понимает, о ком речь. И с первых же слов готов послать Акорна нахуй.       — Ты разве сам не видишь, что он гость? Зачем ты страдаешь? Твои стоны боли слышно на весь дом.       Его голос в голове Тилла звучит как надоедливое ворчание отца. Пьяные слова, несущие обиду. Запреты на все, что он любит. Никакой музыки дома. Никаких друзей. Не смей повышать голос, не смей плакать и кричать. И почему все вокруг стремятся отобрать у него самое сокровенное? Рядом в подставку воткнут нож. Если он сейчас за него схватится, то наказания не понесет. Кто будет разбираться, человеком или гостем был труп. Труп есть труп. Ладонь чешется, и Тилл сжимает ее в кармане домашних брюк.       — Да даже если тебя не убьет, — продолжает Акорн, — он легко может напасть на кого-то из нас. Я пришел сюда за укрытием, а не потому что смерти искал. Как хозяин ты должен с этим что-то сделать.       Металлическое дно турки накаляется. Газ горит неравномерно. Часы сбиваются с ритма. Тилл сжимает в кармане бумажку. Скрипит зубами. Он поворачивается к Акорну.       — Ты прав. Я должен что-то с этим сделать.       Его глаза темнеют, и он хватает Акорна за запястье. Сжимает так крепко, что хочет оставить синяки. Другой рукой вынимает из кармана помятую бумажку и кладет ему в ладонь. Даже изгибы не мешают Акорну разобрать крупный суровый шрифт. Его бросает в дрожь. Кофе поднимается до краю и тут же выбегает из турки, туша газ и покрывая собой плиту.       — Явка в КЧС? — Акорн не может поверить в то, что видит. — Явка, блять, в КЧС? — в отчаянии повторяет он и вырывается из хватки Тилла. На запястье остаётся красный след.       — Ты совсем с ума сошел, хозяин?! Ты ебанутый на всю голову, и надеюсь, тебе это аукнется. Пусть твой горячо любимый урод сожрёт тебя по кусочкам, и посмотрим тогда, как ты будешь умолять о пощаде.       Акорн выбегает из кухни и громко хлопает дверью. Тилл выключает плиту. Блять, он просто хотел выпить кофе. Он вздыхает. Конфликты любого до ручки могут довести. Не любил он спорить, но здесь обязан был отстоять себя. Плевать вообще, что кто-то незнакомый обидится и сбежит. Пусть что угодно делает, думает Тилл, но Иван останется рядом. Иначе... иначе в выживании не будет смысла.       Тилл смотрит на холодильник, и в его голове рождается тревога. За ночь он пустил троих, и никого еще не проверил. Он открывает первую банку энергетика, и она дико шипит на него. Позже открывает вторую и залпом выпивает. Кажется, в старом шкафу в гостиной был еще один запас патронов. Мусорные пакеты почти кончились.

***

      Чем дольше длится катастрофа, тем больше людей сходит с ума. Тилл просил незнамо какие высшие силы, чтобы стук в дверь закончился. Он не намеревался никого больше пускать. Но вот наступает ночь, и он снова слышит непрекращающуюся долбежку по двери. В этот раз даже ощущение складывается, что пришедший ворвется в дом с ноги, но этого, к счастью, не происходит. Тилл прислоняется к глазку. По ту сторону тот, о ком он наслышан по пулеметной очереди и крикам "сдохни, тварь", стоит с дробовиком наперевес. У охотника глаза так бегают, что его самого можно было бы принять за гостя. Но провериться он, конечно, не позволит. Тилл думал, что этой встречи ему удастся избежать. Мужик этот не пугал его, а скорее головную боль вызывал. Разговор не задался с самого начала, и Тилл все больше хотел позвать Ивана, чтобы тот помог ему справиться. Хотя бы выслушал этот горячечный бред, от которого уши вяли.       — Показывай признак. Даже если ты там с оружием стоишь — похуй, значит, перестреляем друг друга.       Тилл устало выдыхает. Он отворяет дверь, протягивает обе руки.       — На, смотри, — голос уставший и раздражённый. — Удовлетворен? По лицу не скажешь, что да, но и возразить охотнику нечего. "Придурковатый", думает Тилл и хлопает дверью перед его носом. Шаги удаляются с порога, но на душе становится неспокойно. Пока проверяют только его, и это ладно, но что если этот бандюган надумает и к Ивану пристать? Ничего хорошего точно ждать не стоит. Ни от кого из людей.       Иван читает книгу на кровати, и Тилл нагло выдёргивает его из детективного мира. Тащит в ванную.       — Руки покажи.       — Снова проверка?       — Проверка. Покажи руки и не прикидывайся глупым, — настаивает Тилл и прежде, чем Иван сообразит, сам берет его руки в свои. Ногти почернели, а под ними грязь. Снова. Тилл готов поклясться, что в ту другую ночь руки Ивана были чистыми, иначе он бы просто не позволил себя коснуться. А теперь они снова выглядят ужасно. Увидь кто — пристрелил бы. Тилл молча отпускает его, берет с раковины затычку для ванны и включает кран. Вода шумит громко. Тилл косит взгляд на Ивана.       — Чего стоишь? Раздевайся. Буду тебя мыть.

***

      Бледная кожа становится гусиной. По плечам скатываются капли. Грудь Ивана вздымается от дыхания. Он ничего не говорит, но молящим взглядом смотрит на Тилла.       — Иди сюда? — спрашивает он неуверенно, не зная, эти ли слова ждет Тилл. Наверное, не эти, но, даже если ответ неправильный, Тилл перестает прикрываться и залезает в ванну, устраиваясь между ног Ивана. Тесно. Все-таки ванна у него не такая большая, и родители никогда миллионы домой не приносили, оттого и взяться подобной роскоши неоткуда, но даже в такие размеры он умещается ровно между массивных колен Ивана. Отклоняется назад, чтобы найти спиной его теплую грудь. Сначала ему некомфортно. Весь как на иголках. Но горячая вода расслабляет. Иван дышит ему на ухо, и от этого сердце колотится как сумасшедшее. Пожалуй, ему не стоит знать, что Тилл уже завелся. Он берет руки Ивана в свои и снова смотрит на ногти. Грязные. Окунает их в воду и массирует, бережно стирая все черное с любимого белого фарфора. Хорошо, что получается легко. Однако сколько раз в день ему придется так вымывать руки, чтобы они всегда были чистыми? Не возникло бы проблемы, если б этот придурок выжил. Тилл и злится на него, и нежно благодарит в своих мыслях. Нет смысла говорить и баловать его. Он и так уже получил все, что хотел — его. И Ивану тем более не стоит знать, что это его тоже заводит.       По бортику ванны ловко, игриво ползет черная сколопендра. Другая выныривает из под плинтуса и карабкается по стене. Тиллу больше не страшно. Он смотрит на них, и под его взглядом они словно пугаются и сжимаются, замирая на месте.       — Знаешь, нам стоит избавиться от них. Выглядят мерзко.       — Но нам недолго осталось. Может, пусть составят нам компанию?       Тилл ложится на его плечо и запрокидывает голову, ловя его мрачный взгляд на себе. Ладонью он резко отворачивает его лицо.       — Я не люблю делиться.       Но Иван не сдаётся. Одна рука спускается ниже, проводя по внутренней стороне бедра Тилла, а затем замирает меж его ног. Тот вздрагивает и тихо стонет. Другая гладит его грудь, растирая капли воды по коже. Он усмехается. Тилла в сладкую истому бросает от его голоса.       — Я тоже, — говорит он прежде, чем поцеловать.

***

      Скомканный лист календаря отправляется в мусорное ведро. Тилл испытывает смешанное чувство, когда смотрит на него. Иван прав — недолго им осталось. Но так хочется, чтобы эти дни продолжались вечно.       За окном уродливый, гниющий мир, стонущий в агонии. Он разлагается на части и воняет мертвечиной, а в искорёженном теле свой путь наверх пробивают грибы-паразиты. Настоящая био-помойка, на кою без слез не взглянешь. Но всё-таки... это их мир. Мерзкий, отвратительный и родной. Крохотный отрезок времени во вселенной, когда они оба живы, и потому драгоценный.       Сердце Тилла наполнено теплом, хотя остались считанные дни. Солнце больше так не палит, стремительно бежит навстречу осень. Возможно, этот год будет последним. Значит, надо прожить его без сожалений.       Тилл закрепляет объектив на фотоаппарате. Все семейные фотки он удалил с CD-карты. Мама, наверное, расстроилась бы. Она была хорошим человеком, но недостаточно хорошим, чтобы отказаться от отца. Больно вспоминать о них, а прошлое не должно гноиться. Шрамы заживают, а не кровоточат. Поэтому небольшую память в пятьсот мегабайт он решает заполнить тем, что хотел бы показать своим несуществующим детям. Иван пьет кофе на кухне. Завтрак уже накрыт. Идеальная яичница с перчинкой и ветчиной. Он готовит все лучше и лучше. Тилл улыбается.       — Смотри, что у меня есть.       — Камера? Не знал, что ты любишь фотографировать, — у него такой добрый голос. Каждый раз слыша его, Тиллу кажется, что его кутают в махровое одеяло как в раннем детстве, когда все еще было хорошо. Он садится за стол, двигает стул поближе к Ивану.       — Камера старая, но объектив новый. По телеку передавали новый признак.       — И ты решил купить, — смеется он. — Но мы же оба знаем, что я не человек. Неужели хочешь еще меня проверить?       — А это не для проверки, — отвечает Тилл и вытягивает руку с фотоаппаратом. — Это для памяти.       Вспышка. Затвор. Тиллу не терпится посмотреть, что получилось. Он быстро залезает в галерею, и на экране появляется фотка. Иван начинает смеяться.       — У тебя такая темная аура, ахахаха! И кто мз нас двоих еще гость?       — Заткнись, — Тилл, покраснев от стыда, толкает его в бок локтем. — Нашелся тут ангелок преподобный, черт тебя. Может, еще свечку в молитву тебе поставим?       — Хорошая идея. Ужин при свечах — это очень романтично.       — Никакого ужина при свечах! — Тилл стучит кулаком по столу, и вдруг они оба замолкают. Он откладывает фотоаппарат и берет вилку. Надо бы правда поесть перед важным днем, а он сегодня правда будет непростым. Снова трепет, снова волнение и снова светится внутри желание жить. Его глаза горят как драгоценные изумруды, а губы хранят мягкую улыбку. Им нужно создать больше воспоминаний. — Знаешь, — решается сказать Тилл. — Может, пойдём погуляем сегодня?