Сквозь время я нашёл тебя

Лето 1934 года в Бруклине было напоено запахом речной воды и цветущих деревьев. Именно тогда, днём, на набережной реки, встретились Питер и Джеймс. Питер, художник с глазами цвета горячего шоколада, писал акварели недалеко от Ист-Ривера. Джеймс, выпускник технического вуза с твердыми руками и чуть нахальной улыбкой, остановился посмотреть. Он сказал, что в этих размытых красках больше жизни, чем в самых четких чертежах. Эта встреча была как вспышка света — внезапная, ослепительная и навсегда меняющая мир. Они провели вместе два года, украденных у надвигающейся эпохи. Две комнатки в коммуналке, пахнущие масляной краской и старыми книгами, стали их вселенной. Они спорили об искусстве и прогрессе, гуляли по крышам, слушали патефон и строили планы, наивно веря, что у них впереди вся жизнь. Но их планы оборвались, так тольком и не начавшись. В 1939 году грянула война. Джеймса, с его технической специальностью, призвали одним из первых. На перроне вокзала, в гуле и слезах, они держались за руки так крепко, что пальцы немели. — Я вернусь,— сказал Джеймс, глядя в глаза Питера. — Жди меня. Обязательно жди. — Я буду ждать. Всегда, — ответил Паркер, и это было самой страшной клятвой в его жизни. И Питер ждал. Он писал письма, которые часто возвращались нераспечатанными. Он работал на заводе, глотая слезы от усталости. Он смотрел на их старые фотографии, пока края не истерлись. Война закончилась, поезда стали привозить героев, но Барнса среди них не было. А потом пришло известие. Сухая, казенная бумага: «Пропал без вести в 1944 году». Мир Питера рухнул. «Пропал без вести» — эти слова не давали ни закрытия, ни надежды. Они были как открытая рана, которая никогда не затянется. Жить стало невозможно. Тихое отчаяние съедало его изнутри. И тогда он вспомнил об одном странном знакомстве — Говард Старк, ученый-технолог, обсуждал теорию крионики. Старк был одержим идеей остановить время. Питер, движимый слепой, отчаянной верой, нашел его. Ученый, видя в его глазах ту самую грань между жизнью и безумием, согласился помочь. — Это авантюра, Питер. Мы не можем знать, как всё в итоге будет,и сможем ли мы тебя разморозить — предупреждал Старк. — Мне нечего терять.Я не могу жить в мире, где его нет. Возможно, в будущем... его найдут. Или я смогу его найти. Разморозите меня, когда война станет историей, когда наука сможет воскрешать мертвых. — Питер лег в холодную стальную камеру. Последним, что он почувствовал, был леденящий холод, а последней мыслью — лицо Джеймса.

***

Тьма. Тишина. И затем — взрыв света и звука. Он открыл глаза. Над ним склонились люди в белых халатах, но это были не врачи из его памяти. Голографические экраны, тихий гул непонятной аппаратуры. «2014 год»,— сказал ему молодой человек с планшетом в руках. — «Эксперимент признан успешным». Мир за окном был чужим: стекло и бетон, летающие машины, люди, уткнувшиеся в маленькие сияющие коробочки. Питер был живым реликтом, диковинкой. Его история попала в новости. Им заинтересовались журналисты, историки. Один из них, копаясь в рассекреченных военных архивах, наткнулся на кое-что странное. Фотография. Немецкий научный институт, 1956 год. На снимке — человек в камуфляжной форме, с пустым, невидящим взглядом. Его лицо было безэмоциональным, а левая рука была сделана из металла. Но черты... черты были до боли знакомыми. Это был Джеймс. Журналист, дрожа от волнения, показал снимок Питеру. Тот почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это был он. Его Джеймс, его Баки. Но не его. Расследование привело их в тихий пригород Берлина, в частную клинику, которая на самом деле была передовой лабораторией. Ею руководила организация под названием Щ.И.Т. Ученый, видя потрясение Паркера, решил все рассказать. Барнс не погиб. Его, тяжелораненого, подобрал сотрудник Гидры . Они не лечили его — они переделывали. Стирали память, личность, прошлое. Они превратили его в идеальное орудие — «Зимнего солдата», киборга-убийцу с уникальной биомеханикой, вживленной прямо в тело. Он был живым оружием, ходячим мифом Холодной войны. После ее окончания, его, как ценнейший актив, десятилетиями дорабатывали и использовали теневые структуры. —Он здесь, — тихо сказал ученый. — В криостазе. Его последняя миссия была в 1991 году. С тех пор он на консервации. Личность не восстановима, память стерта навсегда. Он — лишь оболочка. Питер не поверил. Он прошел через время, через ледяной ад, ради этой встречи. Он требовал увидеть его. Его провели в зал, где в вертикальной капсуле, окутанный паром жидкого азота, стоял он. Баки. Его черты были заморожены в маске бесстрастия. На обнаженной груди виднелись причудливые шрамы-интерфейсы, а левая рука, та самая, что когда-то так нежно держала кисть Питера, теперь была механическим монстром. Паркер подошел к капсуле и прижался лбом к холодному стеклу. Он не плакал. Он смотрел на это лицо, вычеркнутое из времени, изуродованное войной и безумной наукой. — Я ждал,— прошептал он. — Я сказал, что буду ждать всегда. И тогда, сквозь толстое стекло, он увидел это. На щеке Барнса, прямо под ресницами, застыла единственная, крошечная, совершенная слеза. Память была мертва. Но тело, та самая оболочка, помнило. Помнило сквозь боль, стирание и десятилетия. Помнило его. И Питер понял, что его долгое, немыслимое ожидание подошло к концу. Он нашел его. Не того юношу с набережной Ист-Ривера, а его страшную, искалеченную тень. И теперь ему предстояло научиться ждать снова. Но на этот раз — не в прошлом, а рядом с ним, в настоящем, каким бы ужасным оно ни было. Чтобы однажды, когда-нибудь, возможно, оттает не только тело, но и та слеза, которая была их последней, немой связью с тем далеким летом 1934 года.