Don’t You Know (That I Love You)

Майк рад всех увидеть. Если честно, даже рад увидеть Макс, пусть он никогда в жизни и не думал, что когда-нибудь произнесёт эту фразу. Но, когда ты оказываешься так близко к тому, чтобы потерять кого-то, каким бы раздражающим этот кто-то ни был, ты не можешь не начать испытывать к нему немного больше нежности. Не то чтобы Майк когда-нибудь скажет это Макс. Так что он рад её увидеть. Что бы там ни было. Он также рад увидеть Дастина, и Оди, и Робин, и Стива, и Эрику, и Лукаса, хотя его он видит каждый гребаный день, и, возможно, они уже должны были бы устать друг от друга. И он рад видеть Уилла. Не поймите Майка неправильно, он был в восторге, когда Уилл объявил, что хочет следовать за своей мечтой и подать документы в лучшие художественные вузы страны. Он был в ещё большем восторге, когда Уилл попал в три из его топ-пять вузов, и в каждом получил стипендию. Если кто-то этого и заслуживал, так это Уилл. Чёрт, Майк был на грани того, чтобы приехать в два оставшихся колледжа, и стучаться в двери приёмных комиссий, требуя объяснений, почему они не приняли Уилла Байерса, самого лучшего и самого талантливого художника, которого знал Майк, в свои дурацкие программы. Но было кое-что в поступлении Уилла, что не доставляло Майку такой уж восторг, и это был переезд. Майк терял Уилла бесчисленное количество раз, из-за Изнанки, из-за собственных бездумных слов и, наконец, из-за тупой солнечной Калифорнии. И последняя снова забирала Уилла Байерса, утаскивая его от Майка, как раз сразу после того, как он его вернул. По крайней мере, на этот раз Уилл уезжал с обещанием вернуться. Он поклялся на мизинцах по настоянию Майка. — Вернись ко мне, ладно? — Хорошо, Майк. — Обещаешь? — Я обещаю. Тем не менее, это не значит, что это не было тяжело. У Майка был Лукас в Блумингтоне, но у Лукаса была Макс, пусть она и училась на другом конце страны вместе с Оди. Они созванивались каждый вечер, и Майк и не пытался вмешиваться в их разговоры, поэтому он держался сам по себе. Только с таким количеством Макс в его жизни он был готов справиться. Иногда он ловит себя на мысли, что Лукасу не так сложно поддерживать свои отношения, как Майку. И — окей, это звучит странно. Дело не в том, что Майк и Уилл находятся в отношениях, но дружба — это отношения, верно? Поддержание дружбы требует усилий, так же, как и романтические отношения. А лучшие друзья требуют еще больше работы. Не той работы, которую Майк против делать, кстати, скорее, той, в которой он нуждается. Он не может уснуть, не позвонив Уиллу. Он не может отдохнуть, не узнав всех мелких деталей дня Уилла: что он ел, куда ходил, с кем разговаривал. Майк просто… он завидует. Он завидует всем ребятам из шикарного калифорнийского колледжа Уилла, и он завидует всем, кто видит его милое лицо и карие глаза каждый день, и он ревнует к… В общем. По какой-то причине Лукас не кажется так же борющимся с этим, как Майк. Кажется, он не скучает по Макс — или, по крайней мере, не жалуется на то, что скучает по ней — и вполовину так сильно, как Майк скучает по Уиллу. Может быть, это потому, что лучшие друзья важнее, чем девушки. Может быть, это потому, что у Майка и Уилла просто особая связь, или что-то в этом роде, которая зародилась в самом начале их жизни. Или, может быть, — и оставайтесь с ним здесь — это потому, что у Майка ужасающая, размером с Юпитер, разрушающая жизнь влюбленность в Уилла Байерса. Ага. Возможно, в этом и дело. Если Майк что-то и знает о себе, так это то, что он чертовски глупый. Не в школьном смысле глупый, он окончил школу в числе десяти процентов лучших учеников и никогда не испытывал трудностей в учебе. Но он глупый по жизни. Глупость по жизни, по мнению Майка, даже хуже школьной глупости. Жизненная глупость приводит к таким вещам, как выбор подсвечника в качестве оружия против монстров из другого измерения или ложь Оди, что его бабушка умирает, и поэтому он не может ее навестить. Это также приводит и к худшему. Более серьезным вещам. Например, кричать жестокие слова своему лучшему другу в гараже. Например, не звонить и не писать, когда этот самый лучший друг переезжает на другой конец страны. Например, не знать, как вести себя рядом с ним, например, чуть его не потерять, например, вести себя как полный мудак и каким-то образом не быть способным ничего изменить. Если оглянуться назад, всё, вероятно, началось где-то там. Уилл был просто... он стал другим, в этом вся суть, и Майк оказался не готов. Уилл стал накачанным, и его голос стал невероятно низким, и внезапно его дурацкая стрижка под горшок, которая была у него всю жизнь, стала выглядеть не такой уж дурацкой, и... Майк просто не знал, как с этим справиться. Вот и всё. А потом была картина, и сумбурное признание Майка в любви, и этот ёбаный конец света, и его разрыв с Оди, и его безумный прыжок в Изнанку, чтобы помешать Уиллу совершить что-нибудь глупое и самопожертвенное, и где-то по пути Майк влюбился. Или, может, точнее, любовь всегда была там, глубокая и всепоглощающая, и настолько неотъемлемая часть того, что делало Майка Майком, что он даже не заметил. А потом он споткнулся, развернулся и рухнул прямо в бездну гомосексуальности, где и находится по сей день. Всё в порядке. Всё в порядке, правда. Он справляется с этим. Его «я справляюсь с этим» до следующих событий выглядело так. А сразу после того, как они в последний раз закрыли ворота, Уилл совершил каминг-аут. Это не было чем-то неожиданным, и Майк репетировал свою реакцию с того ужасного дня в гараже, так что он повёл себя спокойно. Он сказал все правильные вещи типа «спасибо, что рассказал нам» и «конечно, я всё ещё хочу быть твоим другом». Майк, конечно же, не упомянул, что хотел бы быть гораздо большим, чем просто друзья. Тогда было не время. После этого «я справляюсь с этим» стало ужасно похоже на подавление, которое было для Майка настолько естественно-врождённым, что он едва осознавал, что делает это. Уилл вернулся в Хоукинс, и, возможно, он вырос и стал сверхъестественно привлекательным и странно притягательным, но это не было сюрпризом, верно? Уилл всегда был таким. Потом наступил колледж, и началась настоящая паника. Уилл и Майк звонят друг другу почти каждый день. Это часть их обещания больше не отдаляться друг от друга, работать над своей дружбой, быть рядом друг с другом, несмотря ни на что. Они разговаривают об обыденных вещах, например, об уроках английского Майка и уроках рисования Уилла, и о том, как странно и отвратительно делить ванную с двадцатью другими парнями. Они разговаривают и о не совсем обыденных вещах, например, о кошмарах Уилла и панических атаках Майка. В этом нет никакой логики или причины. Они просто разговаривают. Иногда Уилл говорит о том, как он хочет быть открытым. О том, насколько открыта Калифорния, особенно в районе кампуса, и насколько больше у него возможностей по сравнению с прошлым. Он пока не ходил на свидания, но он хочет этого. Он полон надежд. Оптимистичен. Майк не может ему это испортить. Он не может. Итак, в вечер ежегодной праздничной встречи Партии Майк рад всех видеть. Он рад видеть Уилла. Конечно же, рад. Прошел целый семестр, так как рейс Уилла на День благодарения отменили, и он не смог приехать домой. (Партия, конечно, всё равно звонила ему, но это было совсем не то.) У Майка с собой всё необходимое: его подарок для Тайного Санты (новый набор для рисования для Уилла, потому что, конечно же, он вытягивает его уже третий год подряд), его обязательное блюдо для вечеринки (макароны с сыром, потому что он только это и умеет готовить) и его плюс один (Нэнси, как всегда). Всё идеально. А потом Майк открывает дверь в дом Лукаса, и всё вдруг оказывается не идеальным. Ни капли. Совсем. Потому что Уилл — хороший, красивый, милый, идеальный Уилл – сидит на диване, который не так уж хорош, или красив, или мил, или идеален, но это нормально, ведь это диван, а диваны не обязательно должны быть такими. Но рядом с ним сидит, улыбаясь и смеясь, обнимая Уилла за плечи, словно у него есть какое-то право там находиться, парень, которого Майк никогда в жизни не видел. Есть только один логический вывод. Уилл привёл пару. Нэнси, совершенно беспечная, проталкивается мимо Майка, уже направляясь к Джонатану. Майк, простояв в дверях чуть дольше, чем нужно, входит в комнату под хор приветственных возгласов: все вариации его имени на всех стадиях опьянения. Он ничего из этого практически не слышит – это как кульминация в фильме ужасов, думает он, когда всё вокруг становится размытым и громким, и главный герой понимает, что убийца всё это время был прямо перед ними. Все так и ощущается, только вместо сюжета фильма ужасов есть лишь Майк, слишком драматизирующий и чувствующий, что вот-вот потеряет сознание, потому что Уилл привёл пару, и почему никто не предупредил его, почему Уилл не сказал ему, неужели все об этом знали, кроме Майка, и кто этот парень… — Майк! — кричит Лукас и приветствует его, спотыкаясь и сердечно хлопая его по плечу. Слишком уж сердечно, на самом деле, потому что Майк отшатывается назад, и плечо начинает болеть, сильно, чёрт возьми, но, в конце концов, Лукас не виноват в том, что у него столько баскетбольных мышц. — Давно не виделись. Майк закатывает глаза. — Мы виделись вчера, идиот. — Слишком давно, — торжественно соглашается Лукас, надувая губы. Майк вяло усмехается в ответ, но его взгляд всё ещё прикован к противоположному концу комнаты. — Кто это? — бормочет он достаточно тихо, чтобы Уилл не услышал. — Мм? — С Уиллом. — О. Его плюс один, — объясняет Лукас, словно Майк не мог этого понять сам, спасибо большое. Он звучит недостаточно обеспокоенно. Похоже, он не осознаёт, что это кризис гигантских масштабов. Майк нетерпеливо взмахивает рукой, требуя продолжения, и Лукас вздрагивает и поясняет: — О, просто какой-то парень с его курса рисования с натуры. Модель, вообще-то. Мейсон, кажется. Мейсон. Мейсон-модель. Обнажённый натурщик, на которого Уилл весь семестр смотрел, перенося на бумагу. Майк ошибался. Это не кризис гигантских масштабов. Это конец ебаного света. — Точно, — рассеянно говорит он. — Круто. — Ты что, спятил, Уилер? Периферийным зрением он видит пару веснушчатых рук, которые беззастенчиво выхватывают жалкую тарелку макарон с сыром из его дрожащих пальцев. — Да ладно, я, может, и слепая, но я прямо отсюда чувствую запах фальшивого чеддера, — фыркает Макс. — Не мог хотя бы на пасту раскошелиться? — Макароны с сыром – это и есть паста, — возражает Майк. — Ага, ага. Ты понимаешь, о чём я. Наступает мгновение тишины. Майк всё ещё не может отвести взгляд от Уилла. Уилл, словно чувствуя на себе взгляд Майка — на самом деле, он наверняка и чувствует его, — отвлекается от разговора, мягко улыбаясь Майку и махая рукой, отчего сердце Майка превращается в отвратительную кашу. Майк машет в ответ. — Фу. — Чт... ты даже не видишь меня, — протестует Майк. — Ага, и я всё ещё знаю, что ты ведёшь себя отвратительно. Сними комнату, Уилер. — Ну, может, сначала Уиллу и его паре стоит снять комнату, — огрызается Майк, недовольно сжимая челюсти. Макс ставит тарелку Майка на обеденный стол и скрещивает руки. — Ладно, ты страннее обычного. Уилл не привёл пару. — Привёл. — А откуда ты знаешь? — Потому что, Максин, если бы ты воспользовалась своими глазами... — Удар ниже пояса! — Эй, — огрызается Лукас, хотя все знают, что Макс на самом деле не злится, и в его тоне нет особого накала. — Да ладно тебе, чувак. Мейсон не пара Уилла, — он обнимает Макс за плечи, и она устраивается поудобнее, её грубые края заметно смягчаются. — Есть идея. Может, ты пойдёшь и поговоришь с ним... — Ага, чувак, — фыркает Майк, щеки краснеют. — Ладно, я иду. — Ну да, ага. — Иду… Сейчас. Сейчас. Собираюсь идти. Собираюсь поговорить с ним. — Именно. — Я двигаю ногами. Сцепление. Газ, газую и... — Ты совсем ребёнок, — вмешивается Макс и протягивает свободную руку, чтобы силой подтолкнуть Майка к другому концу комнаты. — Давай уже, боже. У меня от тебя мигрень. Майк, будучи очень взрослым восемнадцатилетним парнем, показывает ей средний палец. Но всё же начинает двигаться. — Фу, грубо! — Лукас, хватит стучать! — кричит Майк, закатывая глаза. Серьёзно, каждый раз. Но он не может найти в себе сил расстроиться слишком сильно, не тогда, когда Уилл ловит его взгляд с дивана и загорается от радости, вежливо игнорирует Мейсона (ха, отсоси, блять), встаёт на ноги и идёт вперёд, чтобы встретиться с Майком посреди комнаты. — Уилл, — выдыхает Майк. В животе что-то трепещет. — Майк, — отвечает Уилл, легко и тихо, и трепет превращается в чертово извержение. Может, ему стоит сходить на осмотр, так-то. — Я… это было… я скучал по тебе, — неловко бормочет Майк, делая нерешительный шаг вперед. Ладно, да, он хочет обнять его, но что, если Уилл не хочет обняться? Майк не из тех, кто обнимает людей по собственной прихоти, согласие важно, но он также не из тех, кто спрашивает, может ли он обнять, потому что это кажется очень странным, и не слишком ли он задумывается об этом? Кажется, возможно, он слишком заморачивается... — Я тоже скучал по тебе, — говорит Уилл и тянется, чтобы обнять его. О, слава богу. Вот только паника ещё не прошла, потому что на одну ужасающую секунду Майк забывает, как обниматься, как дышать, как вообще быть нормальным человеком, и ему почти кажется, что сейчас повторится Калифорния 1986 года. Но одной только этой мысли достаточно, чтобы Майк начал действовать: он обхватывает руками спину Уилла, кладёт подбородок ему на плечо и крепко сжимает. Обнимает Уилла так крепко, как только может, чтобы это не было странным. Здесь чисто платоническая территория, так точно, сэр. А потом Майк смотрит через плечо Уилла (широкое, мускулистое, очень рельефное... так, окей, отвлекаемся) и видит Мейсона, блондина, точёного и полного придурка, прямо перед собой, и вместо того, чтобы отстраниться, он прижимается лицом к ткани рубашки Уилла. Он вдыхает, ощущая знакомый запах стирального порошка Джойс, смешанный с нотками угля и акриловой краски. Дом. — Э-э. Майк? О. Точно. Майк отстраняется, чувствуя себя одновременно очень горячим и очень холодным, противоречивым месивом, а не человеком, и неловко трёт затылок. — Извини, — говорит он, несмотря на то, что не может заставить себя почувствовать хоть каплю вины. — Просто скучал по тебе, чувак. Очень. Почти сразу же выражение лица Уилла смягчается. — Я тоже, Майк. Так хорошо наконец тебя увидеть. Что-то эгоистичное внутри Майка прямо-таки расцветает. Так хорошо его увидеть. Хорошо. Майка. Уилл чувствует себя хорошо. Хорошо видеть... — Хэй! Майк, верно? Уилл говорил о тебе всё время. Я Мейсон. Эгоистичная, расцветающая часть Майка вспыхивает, как лесной пожар, мерцающий и раскалённый. Она в режиме защиты. Он в режиме защиты. Потому что... ну, с одной стороны, Уилл говорит о нём всё время. Это довольно мило. Довольно круто. Но с другой стороны... фу. Мейсон. Вопреки всему, Майку уже восемнадцать, и он уже не тот грубый, колючий мальчишка, каким был когда-то, и он знает, что ему нужно иметь хоть какое-то подобие манер перед Уиллом... Перед Мейсоном. Кем бы он ни был. — Мейсон, — повторяет Майк, подходя и встречая предложенное рукопожатие. — Да, я Майк. Не могу сказать, что много слышал о тебе. Ладно, может быть, он всё ещё немного колючий. Подайте на него в суд. Мейсон, однако, не выглядит обиженным, даже когда Уилл вздрагивает, а затем бросает на Майка предостерегающий взгляд.  — О, да, это логично, — легко говорит Мейсон. — Мы не были по-настоящему знакомы ещё неделю или две назад, — он смеётся, прищурившись, когда смотрит на Уилла. — Хотя Уилл меня довольно хорошо знает, учитывая, что я уже во всём его скетчбуке... — Мейсон, — хихикает Уилл, его кожа краснеет от смущения. Оба этих действия — и хихиканье, и румянец — настораживают Майка. Уилл Байерс не хихикает. И его нелегко смутить, а это значит, что Мейсон либо уже пара Уилла, либо он хочет ею быть. Ни один из этих вариантов не сулит Майку ничего хорошего. Ну, не то чтобы… не то чтобы Уилл ему что-то должен, молча упрекает он себя. И не то чтобы что-то происходило между ними. Это просто Майк. Это проблема одного только Майка. Ему нужно взять себя в руки. Ему нужно вести себя очень спокойно и нормально во всём этом. Ему нужно вести себя так, будто он не лопается от едва сдерживаемой ревности. Майк сглатывает ком в горле. — Я слышал, ты модель, — говорит он чуть хриплым голосом. — Да, немного, — говорит Мейсон с непринужденной скромностью. Он пожимает плечами. — Я не профессионал, ничего такого, но это оплачивает счета. — Не скромничай, — тут же говорит Уилл, наконец покидая Майка и занимая своё место на диване. Расстояния между его бедром и бедром Мейсона почти не остается. Майк смотрит на пустое пространство дивана между ними и изо всех сил старается не разлететься на миллион полных ненависти маленьких кусочков. Уилл поворачивается к Майку с ободряющей улыбкой на лице. — Мейсон — отличная модель, — с энтузиазмом говорит он. — Очень талантливый. Он сидит так неподвижно, словно статуя. Просто сумасшествие, честно. Сумасшествие. Ага. — Мгм, — натянуто говорит Майк. Мейсон усмехается, проводя рукой по волосам, отчего они становятся ещё более взъерошенными. Но не растрёпанными, а скорее артистично – словно я только что встал с кровати – взъерошенными. Уилл прав в одном –этот парень рождён быть моделью. — Да ладно тебе, Уилл, — смеётся Мейсон. — Хвастайся собой хотя бы. Ты такой талантливый, — он поворачивается к Майку, широко раскрыв глаза. — Ты видел его работы? Они просто безумные. — Я видел, — подтверждает Майк. — Я… да, конечно. Они невероятные. Щёки Уилла становятся ещё розовее. Даже спустя столько лет он всё ещё не может принять комплимент, хоть убей. Он всегда только краснеет и уклоняется от ответа, отрицая, что он какой-то особенный. Майк, как всегда, первый, кто готов не согласиться. Но ему никогда не приходило в голову, что другие люди начнут понимать, насколько Уилл особенный. И, возможно, это было наивно с его стороны, потому что он видит это – то, как Мейсон смотрит на Уилла. Точно так же Майк смотрит на него. Это взгляд, который действительно говорит о многом. Взгляд, в котором говорится «я бы всё сделал для тебя». Взгляд, в котором говорится «ты самый прекрасный человек на свете». Одна или две недели, и у Мейсона уже такой взгляд. Майк его не винит. Сколько ещё до того, как Уилл начнёт смотреть так же в ответ? Не смотрит ли он уже так в ответ? От всего этого стресса у него начинает болеть голова, и ему нужно выпить, прямо сейчас. Как можно скорее. Немедленно. — Я пойду... — он тычет большим пальцем в сторону кухни. — Было приятно познакомиться, Мейсон. Рад был увидеться, Уилл. Уилл слегка приподнимается на диване, наклоняясь к Майку. — Ну, ты же вернёшься обратно, да? — спрашивает он с ноткой настойчивости в голосе. Впервые Майк замечает, что его голос немного невнятен. — Конечно, — отвечает Майк, хотя пока не знает, лжёт он или нет. — Да, дай мне просто… обойти всех, понимаешь, и я вернусь, — чтобы подчеркнуть это, он неловко усмехается. Он ненавидит себя. — О! Ладно, — говорит Уилл, выглядя немного спокойнее. — Ну, не задерживайся слишком надолго. Майк снова усмехается, на этот раз ещё более неловко. — Ага, — выпаливает он и сбегает. Быстро, но не слишком быстро. Он надеется. Честно говоря, это, наверное, выглядит так, будто он вот-вот обделается. Не помогает и то, что где-то в середине этого побега он слышит голос Мейсона, вопросительно догоняющий его: — Это Майк? О Боже. О Господи. Блять. Дерьмо, блять, твою мать, ему необходим алкоголь. Он ныряет через открытую арку на кухню, где Оди и Дастин болтают у чаши с пуншем. Среди других подозреваемых, слоняющихся вокруг, — Стив, Робин, Эрика, Нэнси и Джонатан. Полный зал. Отлично. — Что в нём? — спрашивает он Оди и Дастина, спотыкаясь на пути к чаше с пуншем. Он молниеносно хватает пластиковый стаканчик и бросает туда несколько кубиков льда из холодильника. Когда он снова поднимает взгляд, оба его друга выглядят озадаченными. — Что? — спрашивает он. — Я тоже рад тебя видеть, Майк, — многозначительно говорит Дастин, делая акцент на каждом слове. Майк закатывает глаза. — Знаешь что? Неважно, что в нём. Мне даже знать не нужно. С этими словами он наливает полный половник тёмно-красного пунша в свой стакан и опрокидывает его почти полностью за считанные секунды. На вкус пунш довольно приятный – фруктовый и сладкий, алкоголь едва ощущается вкусовыми рецепторами. — Майк. Ты под наркотиками? — прямо спрашивает Оди, прищурившись и глядя на него. — Если ты принимаешь, ты можешь нам рассказать. Всегда можно обратиться за помощью. — Что... нет, я не принимаю наркотики, — возражает Майк, затем делает ещё один большой глоток, что, вероятно, ему не на пользу. — Я просто... это вечеринка. Я собираюсь выпить. — Колледж изменил тебя, чувак, — мудро говорит Дастин, делая размеренный глоток из своего стакана. — Да? Что там у тебя, вода? — усмехается Майк. — Не говори мне, что ты не ходишь на тусовки в MIT. Дастин ухмыляется ему поверх края своего стакана. — О, да, — уверяет он. — Поверь мне, я хожу. Майк неловко фыркает в стакан, и таинственный пунш расплескивается по его руке, стекая крошечными липкими каплями на пол. — Конечно, чувак, — смеётся он, хлопая Дастина по плечу. Первый стакан начинает оседать в желудке, согревая кости и успокаивая. Мысль о Мейсоне и Уилле на диване уже стала далёким воспоминанием. (Мейсон и Уилл. Вместе на диване.) (Заткнись, Майк. Перестань думать.) Он допивает свой напиток, и снова наливает себе. — У нас так не останется пунша, — замечает Оди. В её тоне нет ни капли беспокойства, это, скорее, наблюдение. В нём скрыты вопросы: «Что с тобой? Почему ты ведёшь себя странно?» — Я в порядке, — ворчит Майк в ответ на её невысказанные вопросы. Он прячет лицо за стаканом и облокачивается на гранитную столешницу Лукаса. — Ага, звучит как то, что скажет человек, который в порядке, — соглашается Дастин, затем кривится, откидываясь назад рядом с Майком. Оди присоединяется к нему, подходя с другой стороны, так что Майк оказывается зажат между ними, без возможности сбежать. Ну, кроме как вперёд, предполагает он. Но Нэнси и Джонатан в другом конце комнаты, сидят за маленьким столиком в углу и обнимаются, что просто отвратительно. А в другом направлении – Стив Харрингтон с каким-то парнем, которого Майк никогда в жизни не видел — и что это за фигня? С каких это пор они пускают кого попало на свою эксклюзивную праздничную вечеринку, что за хуйня... — Майк, — твёрдо говорит Оди, кладя руку ему на предплечье. — Поговори с нами. Что-то не так. — Да. Что случилось, чувак? Майк проводит рукой по лицу, внезапно чувствуя себя очень усталым, слегка пьяным и немного глупым. — Ничего, — парирует он, ёрзая по твёрдому краю столешницы. — Я не… это тупо, извините. Я так давно вас не видел, а теперь прихожу сюда со своими проблемами – это чушь собачья. Извините, ребята. Я скучал по вам обоим, честно говоря. Выражение лица Дастина меняется, брови опускаются, расслабляясь. — Оооой, Майк, — мурлычет он, и опускает голову на плечо Майка, не задумываясь. — Я тоже по тебе скучал. — И я, — говорит Оди, сжимая его руку своей. После пожатия их пальцы остаются переплетенными. Это уже не романтично, больше нет, и они оба это знают. Они лучше как друзья. Всегда было так. Майк прислоняется к столешнице, голова Дастина у него на плече, а рука Оди – в его, и впервые с момента прихода на вечеринку он чувствует себя умиротворенно. Неважно, что происходит в его личной жизни (или её отсутствии), у него есть это. У него есть друзья. А потом Уилл и Мейсон входят через арку, и все ставки летят к чёрту. Свободной рукой Майк подносит стакан ко рту, допивая второй напиток долгим, непрерывным глотком. Его тело снова напрягается и застывает, вопреки его здравому смыслу, и он знает, что Дастин и Оди это замечают. — О, — тихо говорит Оди, не сводя глаз с Уилла. Вот и всё, просто «о», мягкое и откровенное, взгляд скользит с Уилла на его привлекательного плюс один. — О, — эхом отзывается Дастин. Затем, ещё более унизительно, — Ооооооу. — Отьебитесь, — резко говорит Майк, мгновенно снова начиная обороняться. Он дёргает плечом, сбрасывая голову Дастина, и отпускает руку Оди. — Я в порядке. — Точно, — говорит Дастин тоном человека, потакающего болтовне малыша. — Конечно. — Мне нужен ещё пунш, — бормочет Майк, отталкиваясь от столешницы и спотыкаясь. Комната немного кружится, что неловко, ведь он выпил всего два напитка, и прошло не больше десяти минут с тех пор, как он вошёл на кухню, да и он не неопытный, понятно? Просто… может быть, этот пунш крепкий. Он даже не знает, что в нём. Уилл тоже у чаши с пуншем, выглядя значительно пьянее, чем десять минут назад. Мейсон подходит следом за ним, болтая со Стивом, Робин и Случайным Человеком № 2, потому что, конечно же, у него ещё и отличные навыки общения. Конечно, он может очаровать до чертиков людей, с которыми только что познакомился. Когда Уилл видит Майка, его рука замирает, не донеся половник до стакана. — Майк! — с энтузиазмом восклицает он, и это так мило, что Майк почти забывает, что он расстроен. — Ты так и не вернулся, — продолжает Уилл, надувшись. — Я как раз собирался, — говорит Майк, и его голос автоматически смягчается, как это всегда бывает рядом с Уиллом. — Я просто тусовался с Дастином и Оди. — Дастин и Оди! — повторяет Уилл, расплываясь в улыбке. — Я обожаааю их. Майк тоже улыбается. — И я, — соглашается он. Он смотрит на руку Уилла с половником, затем говорит: — Вот, позволь мне... — он нежно накрывает его пальцы своими, подносит ложку пунша к его стакану. — Вот так. — О! Спасибо, — говорит Уилл, удивлённо моргая, глядя на их руки. — Я совсем забыл, что делаю это. — Ммм, — говорит Майк, сдерживая ещё одну беспомощную улыбку. Он берёт половник у Уилла и наливает себе пунш. Тем временем Уилл обходит его и наконец замечает Дастина и Оди. — Привет, ребята! — щебечет он, возбуждённо махая рукой. Оди добродушно смеётся. — Привет, Уилл. Дастин кивает и машет в ответ. И вот тут-то, конечно же, Мейсон решает появиться. — Вы же знакомы с Мейсоном, да? — спрашивает Уилл, указывая на него рукой. — Ага, — говорит Дастин, явно забавляясь. — Ты же познакомил нас с ним полчаса назад, Уилл. — О. Мейсон обнимает Уилла за плечи. У Майка дергается глаз. Совершенно не связанные между собой события. — Кто-то перебрал с пуншем, — говорит Мейсон комичным театральным шёпотом. Это звучит очаровательно, но Майк всё равно чувствует раздражение. Он готов поспорить, что этот парень не знает об отношении Уилла к выпивке. О его страхе потерять контроль. О том, как он боялся выпить свой первый напиток, о том, как у него потом случилась паническая атака, о том, как он позвонил Майку из туалета на вечеринке, чтобы успокоиться. Он позвонил Майку. Не Мейсону. — С ним всё в порядке, — резко говорит Майк, сжимая челюсть. Его пальцы сжимают стакан. — Да, Уилл? Уилл, надо отдать ему должное, старается протрезветь, насколько это возможно, чувствуя перемену в тоне. Он выпрямляется, отставляя стакан. — Ну... — он икает, щеки заливает тёплый румянец. Кажется, он с трудом выговаривает слова, но ему всё же удаётся сказать, — да, я в порядке, Майк. Просто немного на… навеселе, — он снова икает, а затем хихикает. — Этот пунш крепкий, да? — Не благодарите, — вставляет Стив, и чёткий хлопок разносится по комнате, когда они с Робин дают друг другу пять, что превращается в странное сложное тайное рукопожатие. Майк, хоть и не хочет этого, чувствует, как с каждой минутой злится всё сильнее и сильнее, всё более иррационально. Как будто всё его выводит из себя — сочувствующие взгляды Дастина и Оди, случайный парень рядом со Стивом, обжимания Нэнси и Джонатана, даже рождественская музыка, звучащая из радио Лукаса. Столько людей, столько всего происходит, и Майк уже начинает чувствовать себя по-настоящему пьяным, комната кружится и кружится. Его тело кажется тяжёлым. Его сердце кажется тяжелым, хотя он понимает, что это слишком драматично с его стороны. Глупо. Как же это глупо. С другой стороны кухни входят Лукас и Макс. Лукас бросает взгляд на Уилла, а затем радостно кричит. — Эй, чувак! Хорошо тебе сегодня, да? Уилл снова хихикает, словно не может сдержаться, затем ещё сильнее наклоняется в сторону Мейсона. — Да, — подтверждает он. — Да, хорошо. Мейсон улыбается ему сверху вниз, и вот… вот снова этот взгляд. Майк собирается закричать. Он собирается сделать что-то глупое, он чувствует это, и ему нужно выбраться отсюда, но все выходы заблокированы, все улыбаются и смеются, и Уилл чувствует себя хорошо впервые за долгое время, и он... он все испортит, он просто знает это. Это почти как внетелесное переживание. Он чувствует гнев, кипящий и клокочущий в его груди, как вулкан из пищевой соды. Он не может это остановить. Он чертовски бессилен. Затем Мейсон смотрит на Майка. Его брови хмурятся. — Ты в порядке, Майк? Выглядишь не очень хорошо. Майк кладет руку на кухонный остров, в основном чтобы успокоиться, но звук получается слишком громким, резкий шлепок, который разносится по всей кухне и привлекает внимание половины комнаты. И теперь все ещё хуже, потому что все смотрят на него, а Мейсон всё ещё пялится своими огромными зелёно-серо-голубыми глазами – и что это за бред, типа, выбери ебучий цвет, чувак! У него и глаза тоже должны быть крутыми, особенными и уникальными? Чушь собачья. — Ты кто вообще такой, парень? — выпаливает Майк тоном вдвое резче пощёчины. Одним махом он привлёк внимание второй половины комнаты. Вот он это и сделал. Под давлением всеобщих взглядов он не может дышать, блять. Это слишком. Он чувствует, как задыхается, словно он снова ребёнок, пытающийся сдержать слёзы, наблюдая, как его лучшего друга вытаскивают из озера. — Что? — тихо спрашивает Мейсон, удивлённый. Его глупые разноцветные глаза расширяются с болью. Хорошо, думает Майк свирепо. Мейсон заслуживает того, чтобы ему причиняли боль, он заслуживает... он заслуживает чувствовать то же, что чувствует Майк, он не заслуживает Уилла. Он не искал его, когда им было двенадцать, не утешал его во время кошмаров, панических атак и одержимости, не нырял головой вперед в альтернативное измерение, просто чтобы он не был один. — Я говорю, ты кто вообще такой? — повторяет Майк, его голос становится жестче. — Что, какая-то модель из Калифорнии? Какой-то придурок, которого мы едва знаем? Ты думаешь, что можешь просто так… пробраться сюда и втереться в нашу жизнь, это... — он спотыкается и крепче сжимает край острова. — Ого, — бормочет он, и перед глазами все плывет. — Ты пьян, Майк, — вмешивается Уилл, и выражение его лица становится каменным. Он точно больше не хихикает. Это вина Майка, определенно, но он не знает, сможет ли он сейчас найти в себе силы беспокоиться об этом. Уилл ставит свой напиток, глядя Майку прямо в глаза. — Ты пьяный, и ты грубишь. Мейсон — мой плюс один. Я пригласил его. Майк усмехается, качая головой и отводя напряженный взгляд от Уилла. — Твой плюс один, — повторяет он, и это должно было быть тихо, но это звучит гораздо громче, чем ему хотелось бы. — Точно. Точно. Мейсон не искал Уилла, не утешал его, не бежал за ним. Но он также не разбивал ему сердце снова, снова и снова. Он не предавал его. Он не кричал на него, не ссорился с ним и не обращался с ним как с дерьмом. Это всё был Майк. — И что это должно значить... — начинает Уилл, но Майк игнорирует его, перебивая. — А как же Джонатан? Как он здесь оказался, если он не твой плюс один, а? Я беру Нэнси, а ты берёшь Джонатана, это так работает, так это всегда работает... — Он мой, — вмешивается Нэнси, и Майк удивленно моргает. — Что? — Он мой плюс один, — спокойно повторяет Нэнси. — Но… но ты мой плюс один, ты не можешь взять своего плюс один, это… это даже не имеет смысла… вы даже не ехали вместе! — бормочет Майк, чувствуя себя все более дезориентированным с каждой минутой. Почему все меняют правила для него? Почему весь мир выворачивается наизнанку? Это всё должно было быть комфортным. Знакомым. Вместо этого все эти люди, которых Майк даже не знает, вроде... — А он кто такой? — продолжает он, дико указывая на парня рядом со Стивом. — Мы что, теперь просто пускаем сюда случайных людей? — Он мой парень. Весь воздух вырывается из груди Майка одним резким выдохом. — Что? — повторяет он тише. Стив расправляет плечи, встречаясь взглядом с Майком. — Это Брэндон, — говорит он. — Мой парень. На этот раз Майк ошеломлён и лишается дара речи. Это... не то чтобы он злился, просто это не то, чего он ожидал, и... — Какие-то проблемы с этим, Уилер? — спрашивает Стив напряжённым тоном, когда молчание затягивается слишком долго. Почему никто не разговаривает, всё так напряжённо, даже рождественская музыка стихла, и такое ощущение, будто Майк застрял в кошмаре наяву, от которого ему не сбежать, и всё идёт наперекосяк, как он и знал, а он всё ещё не может говорить. Рот у него просто открыт. Глупо, как и всё в нём. — Да, — вмешивается Уилл, прищурившись. — Какие-то проблемы с этим, Майк? И... Господи, одно дело слышать это от Стива, но от Уилла? После всего, после всех их разговоров, всех их ссор, всех извинений Майка? Неужели всё это не значило ничего для Уилла? Неужели он всё ещё так плохо думает о Майке? — Конечно, нет, — запинается Майк, его рот окончательно слипается. — Уилл… Стив… конечно, у меня нет проблем, вы правда думали... Уилл фыркает, тихо и насмешливо. — Ну, учитывая, как ты говоришь о Мейсоне, да, Майк. Да, я правда думал. — Почему? — выпаливает Майк, снова набирая голос. — Он, что, твой парень тоже? Ты это пытаешься сказать? — Нет! — вскрикивает Уилл, выглядя искренне потрясенным. — Нет, Майк, что за херня... Майк так сосредоточен на выражении лица Уилла, что почти не замечает выражение лица Мейсона, почти. Не полностью. Рот Мейсона слегка приоткрывается, глаза загораются пониманием, когда он смотрит на Майка. «Оу», –беззвучно говорит он. Прямо как Дастин и Оди. Мгновенное понимание. Мгновенно он понимает, какой Майк жалкий. Какой он идиот. Какой безнадёжный. Оу. Майк сглатывает ком в горле, игнорирует горький привкус, отводит взгляд от подступающих к глазам Уилла слёз и продолжает: — Ну, ты же приводишь своего парня, Стив приводит его парня, и скоро здесь вокруг будут все эти случайные придурки, хотя всё это должно было быть только для нас, и... — Майк. Голос тихий. Убийственный. И он не принадлежит Уиллу. — Нэнс, — отвечает Майк, снова сглатывая. Впервые он чувствует, как слёзы жгут глаза, чувствует тёплую влагу на щеках. Он даже не осознавал, что плачет. Нэнси встала с колен Джонатана и оказалась достаточно близко, чтобы положить руку Майку на плечо. Не твёрдо, но нежно. Она спасает его от самого себя. — Пойдем на улицу, хорошо? — бормочет она, и они оба понимают, что это не вопрос. — Подышим свежим воздухом. Майк молча позволяет вывести себя из комнаты. Она останавливается у холодильника, чтобы наполнить стакан водой, затем протягивает его ему. Майк опрокидывает его, словно пьет шот, а затем отчаянно сглатывает, когда прохладная вода обжигает горло. Он избегает взглядов всех: Уилла, Мейсона, Брэндона, Стива — всех. Он всех подвел. Все думали, что он изменился, что он вырос и повзрослел, что он уже не тот глупый мальчишка, который кричит на лучшего друга под дождем, и теперь они узнали правду. Он всё тот ​​же ребёнок. Теперь он просто научился лучше это скрывать. Нэнси ведёт его на крыльцо, где воздух морозный и свежий, обдувающий его руки и заставляющий его лицо краснеть. Майк выпивает ещё воды. Обычно, он думает, ему было бы холоднее тут в декабре, но с таким количеством алкоголя в организме он почти не чувствует холод. Они садятся вместе на крыльцо. Майк теперь выше Нэнси, его плечо на несколько дюймов выше её плеча, и на секунду он чувствует себя совершенно дезориентированным. Это неправильно, думает он. Нэнси его старшая сестра. Она должна быть больше его. Когда он успел так повзрослеть, Господи Иисусе... — Итак, — говорит Нэнси. Её глаза прикованы к точке на горизонте, отражая разноцветные огни с лужайки Синклеров. — Хочешь поговорить об этом? — Нет, — ворчит Майк, хотя на самом деле вроде как хочет. — Но ты что, дашь мне выбор, серьёзно? Он глубже зарывается в кожаную куртку, пытаясь не ненавидеть весь мир. Левый рукав изношен, и он начинает его ковырять. Раньше она принадлежала Эдди. А теперь она разваливается. Нэнси смотрит на него, слегка вздернув подбородок. — Дам, — спокойно говорит она. — Не думаю, что тебе нужно, чтобы я накричала на тебя за то, что ты придурок, Майк. — Почему? — бормочет Майк, и из его глаза упрямо катится ещё одна слеза. — Я это заслужил. — Потому что, — говорит Нэнси, тяжело вздыхая. — Я все равно не могу быть к тебе более жестокой, чем ты сам к себе. Майк смотрит вниз на свои колени. Слеза скатывается прямо с его щеки на незащищённое колено. Он трёт лицо, раздражённый собственной слабостью. Он всё портит. Всё было в порядке, все хорошо проводили время, и да, возможно, Нэнси права. Может, он и ведёт себя жестоко с собой, но он, чёрт возьми, заслуживает этого. Он этого заслуживает. — Ладно, ты не хочешь говорить, — решает Нэнси. — Ничего страшного. Тогда буду говорить я. — Ммм, — уклончиво бормочет Майк. Он делает ещё один глоток воды. Желудок скручивает, и он пытается прогнать это чувство. — Знаешь, что я там увидела? — спрашивает Нэнси, и это явно риторический вопрос, поэтому Майк не отвечает. Кроме того, он знает, что она увидела. Он знает, что она скажет. Ревность, думает он и ждёт, когда услышит это. Ревность, ревность, ревность... — Я увидела себя. Майк давится водой. — Что? — испуганно булькает он. Нэнси нежно усмехается, затем гладит его по спине. — Помедленнее, Майк, ты задохнешься, — предупреждает она. — Но, да, я увидела себя. Майк жестом предлагает ей продолжать, после того как пауза затягивается на слишком долгое мгновение, и она вздыхает. — Боящуюся перемен, — тихо говорит она. — Излишне опекающую и защищающую. Боящуюся отпустить, — она смотрит на него. — Майк, почему ты так беспокоишься о том, что все заводят новых друзей? Встречают новых людей? Майк колеблется, и она уточняет: — Я не злюсь. Я просто хочу знать. Честно. Он надувает щеки, делает глубокий вдох и думает об этом. По-настоящему, искренне думает об этом. Не только в контексте Уилла и Мейсона. Не только в контексте его чувств к Уиллу. — Я боюсь перемен, — признаётся он. — Я боюсь, что… что однажды в нашей Партии будет столько лишних людей, и они не будут знать, через что мы прошли. Это должно быть празднованием, понимаешь? Того, что мы пережили. Того, что мы боролись и выжили. Никто новый об этом не будет знать. И даже если мы им расскажем, это уже не то. Их не было там. Нэнси молчит минуту. Не осуждая, просто переваривая. Обдумывая. — Неужели это так плохо? — наконец спрашивает она. — Двигаться дальше? — Я... — Майк обрывает себя, сдавленный звук застревает в горле. Он знает, что она права, вот в чём дело. Он знает, что ведёт себя глупо, нерационально и незрело. Он просто не знает, как остановиться. Его голова падает на руки, и он зарывается пальцами в волосы, сжимая и разжимая их. Он стонет, громко и драматично. — Я знаю, — говорит он Нэнси. — Я знаю, что нам нужно двигаться дальше. Я просто не знаю почему... — он замолкает, несчастно щурясь вдаль. Через дорогу стоит надувной снеговик. Он сдутый и так сильно провисает, что его шляпа почти касается земли. Похоже на то, как чувствует себя Майк. — Почему ты не можешь? — мягко предлагает Нэнси. Теперь в ее тоне слышится дополнительная осторожность, как будто она понимает, что тема разговора немного меняется. И... ну, не то чтобы она не знает. Дело не в том, что Майк такой тонкий. Просто это не то, о чём они говорят. — Я должен, да? — спрашивает Майк, не глядя на неё. Он говорит тихо, словно разнесёт весь мир, если заговорит слишком громко. — Идти дальше. Отпустить. — В чём-то – да, — отвечает Нэнси, глядя на него. — В чём-то… не знаю. Не думаешь, что тебе стоит… получить второе мнение? Майк морщится. — Какой смысл? — бормочет он. — В смысле, это не… Это не так... — он разочарованно вздыхает. К чёрту. — Я знаю, что он скажет, — твёрдо говорит Майк. — Я знаю, что он обо мне думает. Нэнси не вздрагивает. Она не колеблется. Она просто смотрит, спокойно, хладнокровно и уравновешенно. Принимая. — Не думаю, что ты знаешь. — Соглашусь не соглашаться, — хрипло говорит Майк. Он качает головой. — У него всё хорошо, Нэнси. Он наконец-то… счастлив, принимает себя, и... — он указывает на себя, на Нэнси, на всю эту плачевную ситуацию. — Посмотри на меня. Посмотри, где я. Ему это не нужно. — И ты сам это решил, да? — резко говорит Нэнси. — Не думаешь, что ему есть, что сказать по этому поводу? — Нет, потому что тогда ему будет жаль меня, или… или он подумает, что я делаю всё о себе, и так и есть, Господи... — Майк, — Нэнси кладёт руку ему на затылок. — Эй. Успокойся. Дыши. Он копирует её, дыша глубоко и преувеличенно. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох… и выдох. — Так лучше, — говорит она. — Майк, отношения требуют работы. Они требуют общения. Нельзя пытаться решить всё в своей голове. Так это не работает. Майк смахивает очередную слезу. — Но… но я не хочу его беспокоить, — задыхается он. — У него всё так хорошо, и... — А ты не думаешь, что он захочет знать? Ты же его друг. Это явно беспокоит тебя, Майк, настолько, что ты начинаешь из-за этого выплескивать эмоции. Поговори с ним. Пожалуйста. Майк прерывисто вздыхает. — Но что, если... — Что, если что? — Что, если он меня возненавидит, — шепчет Майк, еле слышно и сбивчиво. — Что, если он больше никогда со мной не заговорит, что, если он подумает, что я чокнутый, и сумасшедший, и ужасный, и ревнивый и... Его прерывает мягкий мех куртки Нэнси, её руки крепко обнимают его. — Он так не подумает, — задыхаясь, шепчет она, слёзы слышны в её голосе, когда она сжимает его. Майку требуется секунда, но он сжимает её в ответ. Он прижимается лбом к её плечу, и на секунду снова чувствует себя маленьким. Нэнси – его старшая сестра. Это правильно. — Он так не подумает, — повторяет она, шмыгая носом. — Он не будет тебя ненавидеть. Никто не будет, Майк. Ты же знаешь это, да? Что-то внутри Майка трескается, надламывается и обрывается. Последняя нить. Он издаёт надрывное рыдание в холодный ночной воздух, и Нэнси обнимает его крепче. — Я тебя не ненавижу, — бормочет она, гладя его по волосам. — Я так сильно тебя люблю, Майк, я так горжусь тобой, я так сильно горжусь... Снова и снова она заверяет его. Майк чувствует себя ребёнком, которым он и является, зарываясь в её объятия, как в объятия матери, как он никогда не делал, за исключением той ночи, когда нашли тело Уилла, и, боже, теперь он плачет ещё сильнее. — Я тоже тебя люблю, — выпаливает он, понимая, что не сказал это в ответ. — Чёрт, Нэнс, как же я тебя люблю. Спасибо. — Не благодари меня, — отмахивается она, гладя его по волосам. — Я здесь, потому что хочу быть здесь. Я здесь, потому что люблю тебя, и я сделаю всё для тебя, и я хочу, чтобы ты был счастлив. Ладно? — Ладно, — шмыгает носом Майк, хотя и не уверен, верит ли он в это. — Ладно. — И если это значит, что мне придётся избить Калифорнийскую модель ростом метр девяносто... — Нэнси, — смеётся он, дрожа, весь мокрый. Он немного отстраняется от неё, вытирая глаза. — Да ну тебя. — Ага, — соглашается она, посмеиваясь. — Он кажется хорошим. Но ты... — Она протягивает руку и хлопает Майка по груди. — У тебя есть история, прошлое. Запомни это. — Угх, — стонет Майк, потирая лоб. — Боже, каким же мудаком я был. — Мгм, — снова соглашается Нэнси, толкая его плечом. — Но ты это знаешь. И ты сожалеешь. — Мне жаль, — подтверждает Майк, маленький и тихий. — Хорошо. А теперь скажи ему это, — говорит Нэнси. — Им обоим. Ты сможешь. — Я смогу, — повторяет он, пытаясь заставить себя поверить. — Вот это правильный настрой, — говорит она с улыбкой. — Ты готов вернуться? Майк делает глубокий вдох, и на выдохе горячий воздух заметным паром поднимается в небо. Он толкает ботинком тающий снег на краю крыльца. — Можем остаться здесь ещё немного? — наконец спрашивает он. Ему требуются все имеющиеся в нём силы, чтобы задать вопрос, хотя это и глупо, но он чувствует себя эгоистом. Он чувствует себя ребёнком. Нэнси не колеблется. — Конечно, — говорит она и берёт его за руку. — Конечно, можем. Рождественские огни преломляются в снегу, призма, созданная человеком и природой. Клубы дыхания вырываются в воздух, растворяясь в пустоте, а Майк и Нэнси существуют в ограниченном пространстве крыльца Синклеров. Майк дышит, ждёт, и мир продолжает вращаться. Может быть, всё будет нормально. Может быть, он сможет позволить себе поверить в это. К тому времени, как они возвращаются в дом, все уже собрались вокруг рождественской ёлки для Тайного Санты, и настроение, кажется, стало гораздо более весёлым. Парень Стива играет джазовую версию Jingle Bells на пианино Синклеров и играет чертовски хорошо, настолько, что Майк сразу же впечатляется. Стив смотрит на него с таким обожанием, что это, честно говоря, немного тошнотворно, но в то же время мило, так что неважно. Майк рад за него. Он справится. Он спокойный. Он в порядке. Он нормальный. — Майк! — бодро приветствует Дастин, словно Майк не закатил ужасную истерику на кухне меньше часа назад. — Рад, что тебе лучше, чувак. Иди сюда, мы играем в Тайного Санту. — Интересно, кто у него, — говорит Оди с наигранной серьёзностью, и по группе раздаётся лёгкий смешок. Наверное, потому что игра подстроена, блять, и Майк не знает, кто за этим стоит, но каждый год они с Уиллом вытягивают друг друга. Лично он ставит на Макс. Единственный, кто не смеётся, это Уилл. И Мейсон, в связи, но он выглядит скорее сбитым с толку, чем расстроенным. Скажи ему, что тебе жаль. Но сейчас не время, прямо перед всеми и как раз когда они собираются обмениваться подарками, поэтому Майк просто неловко смеётся и садится на пол между Оди и Робин. — Хэй, Уилер, — бормочет она, как только он садится. — Бакли, — отвечает он. — Ты... — Мм, — перебивает Майк, качая головой. — Неа. Не говорю об этом. — Принято, — говорит она, слегка отдавая честь. — Услышала и поняла. Затыкаюсь. Абсолютное спокойствие. Но, знаешь, если ты захочешь поговорить... — Робин, — резко говорит он, но тут же жалеет об этом, смягчая тон. — Извини. Позже, хорошо? — Позже, — соглашается она, неловко похлопывая его по плечу. — Хорошо. В другом конце комнаты Дастин прочищает горло. — Хорошо! — повторяет он, хлопая в ладоши. — Добро пожаловать на четвёртый ежегодный праздничный сбор Партии. Мы рады всех видеть, и мы рады видеть новые лица! Майк может чувствовать жар взгляда Уилла. Чёрт, может, им всё же стоило сначала поговорить. Но уже слишком поздно. — Я начну, — величественно заявляет Дастин, приседая, чтобы взять подарок из-под ёлки. Он тщательно завёрнут в блестящую тёмно-зелёную бумагу, без видимого скотча или неаккуратных сгибов. Дастин перекладывает подарок из правой руки в левую, а затем начинает театрально обходить неровно собранный круг, словно играя в импровизированную игру «Утка-Утка-Гусь». — Мой подарок в этом году получает... Он останавливается перед Лукасом, который широко распахивает глаза в притворном удивлении. (Дастин не умеет хранить секреты, даже если от них зависит его жизнь.) — Лукас! Счастливых праздников, чувак. Подарок быстро разворачивают, и внутри оказывается баскетбольная майка «Блумингтон», сшитая на заказ с именем Лукаса на спине. Отборочные испытания недавно закончились, и, что никого не удивило, Лукас попал в стартовый состав. Лукас лучезарно улыбается, встаёт на ноги и крепко обнимает Дастина, крепко хлопая его по спине. Парень Стива завершает Jingle Bells драматичным проигрышем, а затем переходит к Silent Night. Дальше всё развивается быстро. Лукас дарит Макс новый скейтборд, а она дарит Оди косметичку с полным набором косметики. Оди дарит Нэнси дорогую брошь для её куртки, а Нэнси дарит Джонатану самодельный альбом с их совместными фотографиями. Джонатан идёт к Стиву, Стив — к своему парню, а он — к Робин, и Майк начинает терять нить происходящего, поэтому он немного отключается, в ушах играет рождественская музыка, а в голове — обрывки извинений. «Прости, я был мудаком, ничего страшного, если тебе нравится Мейсон, ничего страшного, если ты меня ненавидишь, я просто...» — Ну. — Уилл прочищает горло, неловко ёрзая на полу, и Майк возвращает внимание к происходящему. Уилл собирается вручить ему свой подарок. Хотя он этого, чёрт возьми, и правда не заслуживает. — В этом году я, вообще-то, принёс два подарка, — смущённо говорит Уилл, и Майк удивлённо моргает. — Потому что я знаю, что пригласил Мейсона в последнюю минуту, и он не смог подтвердить присутствие вовремя, чтобы поучаствовать в Тайном Санте, и я не хотел, чтобы он чувствовал себя обделённым, так что... «О Боже мой», – думает Майк. Или… он думал, что он подумал это, но, должно быть, он всё ещё немного пьян, потому что внезапно все уставляются на него, а Уилл снова ощетинивается, как раздражённый маленький ёж. — Извини, Майк, ты хотел что-то сказать? — спрашивает он поразительно суровым тоном. — Потому что, по-моему, ты уже сказал достаточно. Да, он определённо сказал это вслух. — Я… я не… ты можешь отдать Мейсону его подарок, — заикается Майк, чувствуя себя всё более неловко. — Прости, я ничего не говорил. — О, я могу, я могу, да? — недоверчиво переспрашивает Уилл. — Боже, как я рад, что у меня есть твоё разрешение. — Всё в порядке, Уилл, — тихо говорит Мейсон, кладя руку ему на плечо. Майк смотрит на эту руку и старается не закипать. — Нет, не в порядке, — отвечает Уилл, и его голос с каждой минутой становится всё громче и взволнованнее. — Не делай этого, Мейсон. Не оправдывай его, он вёл себя как чёртов придурок... — Мне жаль, — выпаливает Майк громко и неуклюже, сердце колотится в ушах. — Я очень извиняюсь, Уилл, перед тобой и Мейсоном, и... перед всеми, правда, потому что я был таким мудаком сегодня вечером, и... — он беспомощно смотрит на Уилла, на его мягкие, волосы, к которым так хочется прикоснуться, заправленные за уши, на его такой же мягкий и трогательный рождественский свитер с маленьким красным помпоном вместо носа Рудольфа, и боже, Майку хочется поцеловать его даже сейчас. — Мы можем поговорить? Пожалуйста? — заканчивает он. — После... после подарка Мейсона, конечно же. Вся комната, кажется, затаивает дыхание. Майк тоже, его сердцебиение замирает, пока он ждет решения Уилла. Уилл, в свою очередь, немного сдувается, гнев заметно улетучивается, и он просто выглядит уставшим. — Конечно, — тихо говорит он. — Ладно, Майк. Майк кивает. — Спасибо. Уилл не отвечает. — С Рождеством, Мейсон, — бормочет он, протягивая ему тщательно упакованный подарок. — С Рождеством, Уилл, — отвечает Мейсон, так же аккуратно разворачивая подарок. Он сохраняет всю упаковочную бумагу, как это обычно делает Уилл, и складывает её аккуратной стопкой рядом с собой. Майк с тревогой наблюдает. Чем больше он узнаёт о Мейсоне, тем больше понимает. Он идеален для Уилла. Майк же, с другой стороны … Подарок Мейсона настолько прекрасен, что несколько человек в комнате громко ахают. Это небольшая, но невероятно детальная картина, изображающая Мейсона в рождественском свитере с золотистым ретривером на руках. Его собака, предполагает Майк. Конечно же. — Я люблю её, Уилл, — говорит Мейсон, голос кажется немного сдавленным. — Я... боже. Спасибо тебе огромное. — Это меньшее, что я мог сделать, — отвечает Уилл так же мягко и наклоняется, чтобы обнять его. И это не братское объятие, это – настоящее объятие, близкое, интимное и долгое. Майк делает очень глубокий вдох. Потом ещё один. Всё в порядке, думает он про себя. Всё в порядке. Всё нормально. Просто дыши. — Хорошо, — говорит Мейсон, отстраняясь. Он смотрит на Майка, затем натянуто улыбается, поворачиваясь к остальным. — Кто-нибудь хочет горячий шоколад? Он с меня. — Супер, — соглашается Дастин, вскакивая на ноги. — Мы просто… на кухню. Я помогу. — Нет, — возражает Оди, уже поднимаясь с пола. — В прошлый раз, когда ты делал горячий шоколад, ты взорвал молоко. Я сделаю это. Раздаётся взрыв смеха, когда партия следует за ними на кухню, Мейсон во главе. После того, как они выходят, Майк и Уилл остаются одни, сидя по разные стороны пола, полуосвещённые рождественской ёлкой Лукаса. Уилл, явно не желая говорить первым, смотрит на Майка сверху вниз. Майк сглатывает. — Мейсон хороший парень, — говорит он. — Да, — соглашается Уилл. — Да, он действительно хороший. Так какого хера ты... — он обрывает себя, раздраженный, и проводит рукой по волосам, привлекательно их взъерошивая. Взгляд Майка ловит это движение, и он борется с собой, чтобы остаться сосредоточенным. — Ты был ужасен с ним, Майк, — мягко заканчивает Уилл, выглядя теперь скорее расстроенным, чем злым. — Ты был ужасен со мной. — Я знаю, — говорит Майк, и он уже чувствует, как его глаза снова наполняются слезами. — Я знаю. Мне очень, очень жаль, Уилл. Уилл ждёт. Майк пытается собраться с духом. Просто… он не чувствует себя готовым, вот в чём дело. Но если он будет ждать, пока почувствует себя готовым, он, что, будет ждать вечно? Вероятность того, что Уилл ответит взаимностью, и так мала, а Майк просто… Ему нужно выговориться, вытащить всё это из своей груди. Вот и всё. Ему нужно сказать Уиллу, сказать, что он ничего не ждёт, а затем оставить его жить свою жизнь. Но это несправедливо. Несправедливо, что они продолжают быть друзьями, когда Уилл не знает правды. Майк чувствует, что обманывает его или что-то в этом роде. — Правда в том, — говорит Майк и замолкает. Он теребит рукав куртки. — Ладно, просто… ты сказал, что Мейсон не твой парень. — Он нет, — тут же отвечает Уилл, фыркая. — Он не мой парень, мы друзья, Майк. — Ладно, — Майк замолкает, переосмысливая свои слова. — А он это знает? — спрашивает он, и это звучит совсем не так, как предполагалось. Конечно же, Уилл усмехается, снова начиная злиться, и Майк перебивает его, прежде чем он успевает что-либо сказать: — Прости, прости, я… это был переход границ. Я планировал сказать... — он успокаивается, делая ещё один глубокий вдох. — Что я хочу сказать, — поправляет он и мгновенно телепортируется назад во времени, когда Хоппер пытался с ним поговорить, прямо так же. Тогда он тоже был мудаком. — Да? — подсказывает Уилл, и его взгляд снова смягчается. — В смысле… о чём речь, Майк? Серьёзно. — Кажется, он хочет быть твоим парнем, — мягко говорит Майк. — И это неплохо. Может, ты тоже хочешь быть его. — Я... — И, — твёрдо говорит Майк, — мне очень жаль, что я был с ним груб. Он очень милый парень, внимательный, красивый и обаятельный, и... У Уилла дёргается глаз. — Ты уверен, что ты не хочешь быть его парнем? — шутит он, но звучит это слабо. Майк смотрит на него, совершенно побеждённый. На этот раз он отпускает себя. — Нет, — говорит он совершенно честно. — Я хочу быть твоим. Сдавленный звук вырывается из груди Уилла, кажется, невольно, его челюсть отвисает, губы приоткрываются в шоке. — Я… Ты… Что? — едва слышно выдыхает он. — Вот почему я был таким мудаком, — говорит Майк, хотя каждое слово кажется ему пыткой высшей степени. — То есть, это не оправдание, я должен был контролировать свою ревность, прости... — Ревность? — скрипит Уилл. — Ты… ты ревновал? К Мейсону? Майк моргает в ответ, глядя, как румянец разливается вниз по шее Уилла. — Ну, да, — говорит он, потому что искренне считает это очевидным. — Он… он идеален для тебя, Уилл. И если он тебе нравится, я тебя поддерживаю, понятно? Неважно, что я к тебе чувствую. Я возьму всё под контроль, и если ты больше не захочешь дружить, я пойму... — Майк, — выпаливает Уилл. — Майк, остановись. Стой. Притормози. Нерешительно, Майк закрывает рот. Уилл зажмуривает глаза, явно собираясь с духом. Он вдыхает, затем выдыхает. Затем открывает глаза, похлопывая по месту рядом с собой. — Иди сюда, — бормочет он. Майк смотрит на него с открытым ртом. — Что? — Иди сюда, Майк, — повторяет Уилл, снова похлопывая по ковру. — Пожалуйста. Майк, чувствуя себя очень неловко и все еще немного напуганно, ползет по полу, чтобы сесть рядом с Уиллом. Может быть, Уилл хочет, типа, ударить его или что-то в этом роде. Держи врагов близко и все такое. Он не может встретиться взглядом с Уиллом, дыхание у него перехватывает, но вдруг на его коже оказывается кожа, теплая рука накрывает его руку, и Майк так поражен, что ему приходится обернуться. Глаза Уилла блестят от слез, и он другой рукой их вытирает. — Майк, — говорит он с большой серьезностью. — Ты полный идиот. — Ага, — тут же соглашается Майк. — Ага, да, я знаю. — Но ты же не знаешь, — возражает Уилл, звуча удивленно. — Как ты мог не знать? — Знать… знать что? — спрашивает Майк, пытаясь не отставать. Он просто… он не понимает, что сейчас происходит. Это не та реакция, которую он ожидал, и он не знает, чего Уилл хочет от него. Он не понимает, что происходит. — Я… Господи, — Уилл шмыгает носом, снова закрывая глаза. Он открывает их и устремляет взгляд прямо на Майка. — Я влюблён в тебя, — говорит он тихо, мягко и меняюще жизнь. Как всегда, Уилл говорит, и весь мир сдвигается в ответ. Я влюблён в тебя. — Даже когда ты придурок, — смеётся Уилл, сжимая руку Майка. — Даже когда ты говоришь что-то полностью отстойное, потому что я знаю, что ты не имеешь этого в виду, и знаю, что ты стараешься, — он выдыхает, расслабляя плечи. — Я прощаю тебя, хорошо? Извинения приняты. И я обещаю, тебе не к чему ревновать, хорошо? Я был серьёзен, когда сказал, что мы с Мейсоном просто друзья. — Чт... — начинает Майк и замолкает, совершенно онемев. Он даже не уверен, жив ли он ещё. Он думает, что, возможно, он где-то высоко среди звёзд, парит в невесомости, сияя и мерцая, и никогда не спустится обратно. Я влюблён в тебя. — Мейсон гей, да, но он только что вышел из длительных отношений и ничего не ищет, и он мне буквально неинтересен, потому что я люблю тебя, идиот. Боже мой. И… я имею в виду, половину времени, что я с ним, я буквально говорю только о тебе, потому что я скучаю по тебе всё время, что… это неловко, не могу поверить, что я только что это сказал… но, то есть, это правда, и... — Уилл. — Да? — Ты влюблён в меня, — задыхается Майк, слёзы текут по его щекам, тёплые и влажные. — Но. — Но? — спрашивает Уилл, обеспокоенно хмуря брови. — Но я — это я, — говорит Майк, потому что, на самом деле, это должно объяснить всё. — Ага, — говорит Уилл, и уголки его губ трогает улыбка. — Именно. — Но… но я же влюблён в тебя, — шмыгает носом Майк. — Я… так сильно, Господи, Уилл, я люблю тебя больше всего на свете. — Не вижу проблемы, — признаётся Уилл, слегка посмеиваясь. Он тоже весь в слезах, и это просто бардак, но Уилл его любит, так что, может, всё в порядке. Уилл подносит большой палец к щеке Майка, смахивая слёзы, и Майк снова влюбляется. — Я был придурком, — бормочет Майк. — Я отстой. — Ты не такой! — возражает Уилл, хмурясь. — Будь добр. Ты говоришь о парне, в которого я влюблён. Майк невольно хихикает. — О боже, — шепчет он, краснея. Он даже не может сбежать, потому что Уилл всё ещё держит его лицо, и… Уилл всё ещё держит его лицо. — Прости, мне жаль, — снова говорит Майк, потому что, видимо, не знает, как сказать что-то ещё. У глаз Уилла появляются морщинки. — Я знаю, — отвечает он, и на этот раз с нежностью. — Я прощаю тебя. — Хорошо, — выдыхает Майк, его выдох трепещет на коже рук Уилла. — Хорошо. Я… я буду над этим работать, обещаю. Я знаю, что у меня проблемы с контролем, и просто... — Майк. — Да? — Мы можем поговорить об этом позже, хорошо? — Хорошо, — нервно говорит Майк, стараясь удержать взгляд от губ Уилла, потому что не хочет предполагать, но, кроме того, они только что признались друг другу в любви. Итак… — Хорошо, — повторяет Уилл, и в его голосе тоже слышится нотка нервозности. — Итак… что мы делаем теперь? — спрашивает Майк. Уилл на мгновение отводит глаза, и их взгляды одновременно встречают... подарок Джонатана Стиву. Это дурацкая шуточная кепка, бейсболка с веточкой омелы на макушке. Уилл поворачивается к Майку, и выражение его лица наполовину вопросительное, наполовину озорное. — Хорошая кепка, — невинно говорит он. — Точно, — соглашается Майк, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Думаю, она будет хорошо на тебе смотреться. — На мне? — спрашивает Уилл, притворяясь возмущённым. Однако его выдают губы, раскосые и дёргающиеся от смеха. — Но это же кепка Стива. — Мм. Тогда лучше побыстрее, — хмыкает Майк, ухмыляясь, и тянется к кепке. — Могу я оказать тебе честь? — Боже мой, — хихикает Уилл, и они оба определённо всё ещё немного пьяны, потому что вся эта ситуация вдруг становится очень смешной, и Майк вот-вот поцелует Уилла Байерса, так что у него нет сил жаловаться. — Давай, — продолжает Уилл, опуская голову. — Нарекаю тебя Уиллом Мудрым, — важно произносит Майк, надевая кепку на голову Уилла. — Ибо только по-настоящему мудрый человек будет ходить с омелой... — он на секунду выходит из образа, безуспешно пытаясь сдержать смех. — С омелой на голове, — заканчивает он, широко улыбаясь. — Спасибо, Паладин Майкл, — отвечает Уилл, гораздо лучше сохраняя образ. — Знаешь, как по-настоящему мудрый человек... — Мгм, — мычит Майк, подходя ближе. Его рука накрывает колено Уилла, и Уилл слегка подпрыгивает. Майк, словно извиняясь, трёт колено большим пальцем. — Кажется, — запинается Уилл, краснея. — Э-э. Омела означает… это… нам следует... — Нам следует поцеловаться, — выдыхает Майк, толкая нос Уилла своим. — В смысле… если ты хочешь? — добавляет он, встречаясь взглядом с Уиллом. — Если я хочу, — повторяет Уилл, словно никогда не слышал ничего глупее. — Ты… ты такой... — Какой такой? — дразнит Майк, слова вылетают на губы Уилла. — Такой, — повторяет Уилл, всё ещё не приближаясь к ответу, и сокращает расстояние между ними. Уилл на вкус как пунш. Он тёплый, безумно тёплый, и Майк ловит себя на том, что придвигается ближе, чтобы попытаться ощутить ещё больше этого чувства, ещё больше этого остаточного тепла. Он кладет руку на челюсть Уилла, сдвигает ее назад, обхватывая его затылок, запутываясь пальцами в его взъерошенных волосах и сбивая с головы дурацкую кепку с омелой. Это всё, что Майк представлял себе в мечтах. Это гораздо, гораздо больше. Остаток ночи Майк проводит, узнавая. Он узнаёт, что Мейсон не может поехать домой на праздники, потому что его семья — сборище придурков, и Уилл предложил ему место, где он может остаться. Это очень эффективно заставляет его чувствовать себя в миллион раз более виноватым, и он тратит столько времени на извинения, что думает, что ни один из них больше никогда не захочет слышать слова «прости, мне жаль». Он узнаёт, что Уилл хорошо целуется. Великолепно целуется, на самом деле. Он узнаёт, что немного стесняется публичного проявления чувств, но всё равно невероятно ласковый и привязчивый, особенно потому, что вся Партия сразу же их спаливает, а алкоголь — отличный способ снизить собственные ограничения. Он узнаёт, что Брэндон, парень Стива, ходит в чертов Джулиард, и что они познакомились на игре Кабс. Он узнаёт, что Оди флиртует с девушкой с её курса английского, что все горячо поддерживают, включая Майка. Он узнаёт, что даже когда он лажает, и даже когда он не в лучшей форме, его всё равно любят. Эти люди — его семья, и это не откровение. Он всегда это знал. Он узнаёт, что, возможно, праздники — идеальное время, чтобы начать всё сначала. Идти дальше в чём-то, а в чём-то расти. — Итак, — бормочет Робин, толкая его в плечо. Они сидят бок о бок на диване и смотрят «Крепкий орешек», что, по словам Лукаса, рождественский фильм, но Майк пока что не совсем в этом уверен. Уилл, конечно же, сидит с другой стороны. — Итак, — повторяет Майк, и она оглядывается туда, где Уилл почти не оставляет ему личного пространства. Впрочем, не то чтобы он был против, конечно. — Похоже, нам всё-таки не нужен этот разговор, — многозначительно говорит она. — Хорошая работа, Уилер. — Спасибо, — говорит Майк, чувствуя себя немного неловко. — В смысле, я же ничего такого не сделал. — Неа, — возражает она, качая головой. — Отдай себе должное. То, что ты сделал сегодня вечером? Это было чертовски смело. Для этого нужны яйца. — Спасибо, — снова говорит Майк, тронутый. — Я… это очень много для меня значит, правда. И… может, мы всё ещё можем поговорить об этом? Позже, конечно. Я просто думаю... — Конечно, — тут же отвечает Робин. — В любое время. Всё, что тебе нужно, хорошо? Я рядом. Майк натянуто улыбается, пытаясь не расплакаться в миллионный раз за вечер, и она улыбается в ответ. — Эй, — говорит Дастин, повышая голос. — Тут ещё два подарка! Уилл и Майк одновременно вскакивают. — Наши подарки! — осознаёт Майк. — О боже, — говорит Уилл, широко раскрыв глаза. — Господи, — стонет Эрика. — Всё это, и вы, задроты, так до сих пор и не обменялись подарками? — Кажется, они были немного заняты, — отвечает Макс, лукаво ухмыляясь. — Отвлеклись, если улавливаете, о чём я. — О, я улавливаю, — говорит Эрика, но в ее голосе нет ничего радостного. — Заткнитесь, — без злости говорит Уилл. Он берёт Майка за руку и тянет его сесть у ёлки. — Ладно, пойдём. — Открой сначала свой, — настаивает Майк, протягивая подарок Уиллу. Он завернул его в золотую бумагу, потому что именно этот цвет больше всего напоминает ему об Уилле. Он старался быть аккуратным, но всё равно видит все недостатки, все маленькие неровности и кусочки скотча. Он надеется, что Уилл не будет судить слишком строго. — Хорошо, — тихо говорит Уилл, беря коробку на колени. Он аккуратно разворачивает её, как всегда, сохраняя каждый клочок упаковочной бумаги. Никогда не расточительный. Всегда ценящий. Как только подарок становится виден, Уилл резко втягивает воздух, его руки замирают. — Это… Майк, это... — Copic, верно? Это та марка, которая тебе нравится? Они хорошие, правда? — Майк волнуется, кусая нижнюю губу. — Майк, они такие дорогие, — задыхаясь, говорит Уилл, широко раскрыв глаза. — Как ты вообще... — Я накопил, — говорит он. — Ты этого стоишь. Глаза Уилла наполняются слезами, лицо искажается. — Я люблю их, — говорит он со слезами на глазах, затем кладёт коробку и подходит ближе, нежно целуя Майка. — Я люблю тебя. — Мерзость! — кричит Макс. — Личный момент! — кричит Майк в ответ, показывая ей средний палец. Мгновение тишины. — Перестань показывать мне фак, придурок, я слепая! — Лукас, перестань стучать! — Эй, чувак, это несправедливо, она никогда этого не видит... — Боже мой, прекратите, — вмешивается Уилл, смеясь. — Прекрати. Я хочу подарить тебе свой подарок, Майк. Это мгновенно затыкает Майка, и он снова кладет руки на колени, являя собой образец скромного послушания. Уилл закатывает глаза, но протягивает ему свой подарок — небесно-голубой, безупречно упакованный и маленький. — Он прекрасен, — говорит Майк. — Ты даже не открыл его, — возражает Уилл, краснея. — Снаружи он так же прекрасен, как и внутри, — быстро говорит Майк, и Уилл фыркает. — Как слащаво. — Конечно, я такой, — соглашается Майк, ухмыляясь, и начинает открывать свой подарок. Обычно он не из тех, кто аккуратно раскрывает упаковку, чтобы её не порвать, скорее дико разрывает сразу, но никогда не с подарками Уилла. Он хочет не торопиться. Насладиться. Он аккуратно проводит большим пальцем под скотчем, стараясь не порвать бумагу. Он легко отрывается благодаря тому, как всё аккуратно упаковано, и он откладывает синюю бумагу в сторону, прямо поверх упаковки Уилла. Может быть, они смогут сохранить их, и Уилл сможет сделать с ней что-нибудь художественное. Или Майк что-нибудь придумает. У них есть время. — Уилл, — выпаливает он, открыв коробку. — Уилл. — Я постарался записать туда все песни, которые тебе нравятся, — говорит Уилл, потирая затылок. — И там есть несколько новых, и я знаю, что ты заведомо с подозрением относишься к новой музыке, но я действительно думаю, что они тебе понравятся, и... — Это идеально, — говорит Майк, глядя на кассету. «Майку, – написано на обложке. – С любовью, Уилл.» — Она потрясающая, Уилл, я буду слушать её каждый день, — он поднимает взгляд, улыбаясь, как идиот. — Я люблю тебя, — говорит он, просто потому что может. — Я тоже тебя люблю, — говорит Уилл и целует его, просто потому что может. По комнате раздаётся гулкий стон. Но когда Майк отстраняется, он случайно ловит взгляд Мейсона. Тот смотрит на них мечтательно, и, возможно, Майк ошибался, потому что он совсем не выглядит ревнующим. Он машет Майку двумя пальцами и улыбается. Майк улыбается в ответ. Комната полна, и, может быть, здесь есть люди, которых он знает не так хорошо, но, возможно… возможно, это к лучшему. Может быть, Нэнси была права. Может быть, жизнь продолжается. В конце концов, после всего, они сделали это. Вопреки всему, вопреки всем препятствиям, они выжили. Не все, конечно. Майк всё ещё думает об Эдди каждый раз, когда носит эту куртку, всё ещё ощущает его неземное присутствие каждый раз, когда надевает её. Он думает о Барб, когда видит Нэнси – когда видит её целеустремлённость, преданность, стремление оставаться верной себе. Он думает о Бобе, о его изобретательности каждый раз, когда видит Байерсов. Каждый раз, когда думает о решении проблем или о том, как смотреть на жизнь с оптимизмом. Но Майк всё ещё здесь. Как и те, кого он любит. Этого достаточно. Этого более чем достаточно. Уилл прижимается к нему, и они откидываются на спинку дивана, смотрят не-рождественский рождественский и наслаждаются тем, что их окружают люди. Семья. Майк не думает, что есть лучший повод для празднования.