Крылья и вечность.

      Ричард Окделл сидел, погружённый в мир, сотканный из шелеста страниц и запаха старой бумаги. Книга, которую он держал в руках, была не просто сборником историй – это был портал в эпоху пылких признаний, тайных встреч под луной и страстей, способных сжечь дотла.       Чем же ещё может заниматься юный омега из древнего, благородного, но обедневшего рода Скал? Правильно: мечтать о настоящей любви, хоть на немного вырываясь из серой реальности, что окружала его.       Он читал о графе, чьё сердце билось лишь для одного омеги, о юноше, чья невинность была столь же прекрасна, сколь и опасна. Слова текли, рисуя в его воображении картины, полные романтики и драмы.       Внезапно лёгкое касание на странице заставило его вздрогнуть. Он поднял глаза и увидел её – крошечную, трепетную бабочку с крыльями, расписанными узорами, словно драгоценными камнями. Она осторожно уселась на строчку, где граф произносил клятву вечной любви, и замерла, словно внимая.       Омега застыл, наблюдая за ней. Её хрупкость, её мимолётное существование контрастировали с вечными, казалось бы, чувствами, описанными в книге. Эта бабочка, проживающая свой короткий, но яркий век, была воплощением самой жизни – прекрасной, но быстротечной.       И тут, среди витиеватых фраз о страсти и преданности, в голове Ричарда возник вопрос, острый и неожиданный: а в чём смысл всего этого? В этих пылких словах, в этих драматических поворотах сюжета, в этих вечных клятвах? Или смысл в чём-то другом? В этом трепете крыльев, в этом мгновении красоты, которое вот-вот исчезнет?       Он смотрел на бабочку, и казалось, что она тоже смотрит на него своими крошечными чёрными глазками. В её молчании было больше мудрости, чем во всех словах графа и его возлюбленного.       Смысл жизни, думал Ричард, может быть не в грандиозных свершениях или вечной любви, а в самой возможности ощущать, видеть, чувствовать. В этом мимолётном прикосновении крыльев к странице, в этом солнечном луче, пробивающемся сквозь окно и освещающем пылинки в воздухе.       Он уже начал ощущать, как его собственные мысли обретают новую глубину, как мир вокруг становится более осязаемым, более значимым. Он хотел записать эту мысль, удержать её, но тут в дверь комнаты постучали.       — Ричард! Открой дверь сейчас же! Если ты опять читаешь эту любовную ересь, то я тебе устрою, не шучу! — раздался грубоватый и басистый голос, не свойственный омегам, но принадлежащий бывшей герцогине Надора.       Она стояла за дверью его комнаты и ждала, пока сын соизволит впустить её, предварительно спрятав книгу подальше.       Дик моргнул, возвращаясь в реальность. Бабочка, словно почувствовав вторжение, взмахнула крыльями и бесшумно вспорхнула в воздух, исчезнув в солнечных лучах.       — Нет, мама. Я как раз подбирал наряд для сегодняшнего приёма, — ответил он, пытаясь скрыть внезапное разочарование. Молодой омега натянул улыбку, впуская Мирабеллу Окделл в свою комнату.

***

      Северный ветер, пронизывающий до костей, казалось, вторил тоске, поселившейся в душе Мирабеллы Окделл. Ей было всего тридцать пять – возраст, когда жизнь должна расцветать, а не увядать под тяжестью разочарований. Но её жизнь, некогда сияющая, теперь напоминала потухший очаг, где лишь тлеют угольки былого счастья.       Развод. Слово, которое звучало как приговор. Её муж, герцог Эгмонт Окделл, альфа, которого она когда-то считала опорой и смыслом, разорвал их брак с холодной решимостью. И не просто разорвал, а тут же, словно сбрасывая старую одежду, женился на юной, пышущей молодостью Айрис Хейл. Говорили, что это любовь — любовь, которая выжгла Мирабеллу дотла, оставив лишь пепел обиды и горечи.       Когда она была молодой, то была слишком гордой и упрямой. Её мать, баронесса Карлион, говорила:       «Ну и уродина! Ты не сможешь удержать ни одного альфу ни внешностью, ни дрянным характером!» — говорила ей родная мать.       Она была помолвлена с наследником графа Пуэна, но тот запятнал себя связью с куртизанкой, и кузина разорвала помолвку.       Пуэн был богат – идеальная кандидатура для их дурнушки, как считала её властолюбивая мать. Но у Мирабеллы было своё мнение на этот счёт. Она без колебаний отказала первому претенденту. После этого женихов и сватов долго не было.       Все были готовы к тому, что гордячка уйдёт в эсператистский монастырь, когда появился он – герцог Надора, Повелитель Скал, военный командир в отставке. Чего ещё можно было пожелать для некрасивой омеги? Девушка влюбилась и с радостью дала согласие на брак. Она даже не приняла во внимание то, что Эгмонт Окделл сразу сказал, что любви в их браке не будет. Он любит другую, но долг не позволяет ему связать себя узами брака с той, что ниже его по положению. И что если родится дочь-омега, то он назовёт её Айрис.       Условия не самые лучшие для любой уважающей себя молодой дворянки, но влюблённая девушка согласилась. Она верила, что исправит мужа и со временем он научится видеть в ней достоинства.       Герцог Окделл быстро разбил эту иллюзию: он будто специально выставлял свою новую жену в неприглядном свете. Северяне, а в частности обитатели родового замка, её откровенно ненавидели. Она не нравилась никому, даже если не делала ничего.       Первая беременность спасла от первых шепотков про развод. Она стремилась родить ему такого же достойного альфу-сына, чтобы тот смог заменить своего отца, когда время придёт. Но Создатель или Леворукий посмеялся над ней: она родила мальчика-омегу. Неплохо, но недостаточно, чтобы укрепить своё положение.       Её семья, некогда гордая и влиятельная, теперь отвернулась. «Неудобная», «лишняя» – шептались за спиной, и вот она, бывшая герцогиня, оказалась в далёком северном поместье, на самой границе, где ветер свистел в пустых комнатах, а снег покрывал землю непроходимым одеялом. Здесь, в этом забытом Создателем уголке, ей предстояло доживать свои дни.       Бедность стала её постоянной спутницей. Каждый сухарь, каждый кусок хлеба, каждое полено, брошенное в камин, отзывалось в её сердце болезненным уколом. Она считала их, словно сокровища, которые тают на глазах, и каждый раз, когда огонь пожирал древесину, ей казалось, что вместе с ним сгорает и её надежда.       Но даже эта надежда была пропитана горечью. Она любила Эгмонта Окделла, или, скорее, ту иллюзию любви, которую когда-то создала в своём сердце. Но одновременно она ненавидела его. Ненавидела за предательство, за то, что он так легко заменил её, за то, что их брак, изначально заключённый по расчёту, оказался лишь временным прибежищем для него, пока она была ему нужна. Она помнила его холодные глаза, его вежливую отстранённость, его терпение, которое, как оказалось, было лишь маской.       Религиозность, которая всегда была её утешением, теперь стала ещё более навязчивой. Она молилась, просила Создателя о помощи, о прощении, о силе. Но молитвы казались пустым звуком в этой северной глуши. Она чувствовала себя забытой не только людьми, но и Небесами.       Она прекрасно помнила то время, когда Дикон был маленьким. Они поехали в другие земли по делам мужа. Там она познакомилась со своей бывшей соперницей. Айрис была счастлива в браке с того момента, как её покинул герцог. Она родила мужу пригоженькую дочку-омегу и, кто бы сомневался, назвала в честь себя любимой.       Девица была подобна матери-мегере с ангельским лицом! Мирабелла хотела уехать, но гроза уже нависла над её браком. Дочка понравилась Эгмонту, да так, что он забыл про все обещания, данные её матери, не то-что собственной жене.       Как сейчас, она помнит, как снежинки медленно кружились в воздухе. Эгмонт и Айрис стояли на площадке замка. Айрис, смеясь, бросила ей взгляд, полный снисходительной жалости. Этот взгляд, словно ледяной осколок, вонзился в сердце Мирабеллы Окделл, когда она была отослана со своим единственным сыном на задворки северных земель её бывшего мужа.       Она отвернулась, не дав слезам застилить глаза. Она была несчастна. Несчастна в своём одиночестве, несчастна в своей бедности, несчастна в своей любви, которая превратилась в ненависть. Но она была матерью. И ради своего сына она должна была найти в себе силы жить. Жить, несмотря на боль, несмотря на предательство, несмотря на холодный северный ветер, который продолжал свистеть, напоминая о том, что даже самое яркое пламя может погаснуть, оставив лишь холодный пепел. И этот пепел, как и её жизнь, был теперь обречён на вечное северное эхо.       Единственным светом в этом мраке был её сын, Ричард Окделл. Эгмонт Окделл, признав отцовство, не пожелал оставить ребёнка при себе, в новой, «счастливой» семье. Да и она сама бы не отдала то светлое и единственное, что держало её в мире живых, этой «развязной девице с непомерными амбициями».       И вот, Дикон, с глазами, в которых ещё не успела погаснуть детская наивность, стал для бывшей жены герцога всем. Она любила его безгранично, но эта любовь была омрачена тревогой. Ведь именно через него она видела свой единственный шанс вырваться из этого порочного круга нищеты и забвения.       Она растила его сама, потому что слуги мужа прислуживали ей нехотя и только в тех вопросах, что касались уборки и готовки. Она выучила его читать, писать, считать и даже немного рисовать. На большее бывший благоверный ей средств не выделил. И сейчас она прилагала последние усилия, чтобы устроить его жизнь так, чтобы он, будучи почти взрослым, смог позаботиться о ней.