Когда возвращается твой предатель...

      В коридорах КТЦ пахло металлом, выхлопом и дешёвым кофе. Тот самый запах, что въедается в кожу и остаётся с тобой навсегда, даже когда моешь руки в третий раз. Шум гулкий, будто само здание устало жить: где-то скрипела вентиляция, внизу кто-то ронял ящик, кто-то ругался вполголоса. Обычное утро. Кот шёл по знакомому маршруту — от кабинета к оружейке, потом в зал, потом за кофе. Ничего не менялось. Одна и та же плитка под ногами, тот же автомат, что плюётся мутным напитком, тот же металлический привкус во рту. Он привык жить вот так — между выстрелами, отчётами и сигаретами. Не думать, не чувствовать, просто быть.       На тренировках он отдавал приказы с той самой холодной чёткостью, за которую его уважали. Ребята слушали. Он видел в их лицах усталость, азарт, привычку — всё, кроме того, что когда-то было у него самого. Когда-то он горел. Теперь — просто сгорел дотла. После стрельб — короткий брифинг, разбор ошибок, как всегда. Он говорил спокойно, ровно, не повышая голос. Тон, который звучал надёжно, как якорь, — но за этим якорем уже не было берега.       Комната отдыха встретила его полумраком. Шторы сползли, пропуская полоску солнца, пылинки в ней танцевали лениво, будто время здесь текло по-другому. На столе — кружка. Та самая. С отколотым краем. Кот остановился. Мелочь, но внутри кольнуло. Сколько раз он хотел выбросить её — и не смог. Рука сама потянулась, пальцы обвили знакомую шероховатость керамики. Всё так же. Треснутая ручка, потемневший рисунок эмблемы, на дне — выцарапанная буква “М”.       Память хлынула мгновенно, без предупреждения: она стоит у кофемашины, сонная, в расстёгнутой куртке. Тянет руку к кнопке, морщится — кофе горчит. Бизон в углу подкалывает: "Да ты просто без сахара не можешь!" А она фыркает: "Это мой талисман, ясно? И никто не смеет пить из него!" Кот усмехнулся. Горько. Поставил кружку обратно — как будто вернул её на место, где ей и положено быть: в прошлом.       Он переоделся. Шкафы стояли в ряд, как солдаты — одинаковые, серые, с наклейками и вмятинами. На одном до сих пор виднелась табличка: МУРА. Криво приклеенная, угол отклеился, но никто не снимал. Он подошёл ближе. Пальцы сами легли на металл. Холодный. Как тогда, когда она открывала дверцу, ставила туда свою аптечку и пачку печенья “на чёрный день”. Внутри всегда бардак: фотографии с группой, магнитик с надписью «Не подходи — укушу», и записка, приклеенная скотчем: «Кто возьмёт мои носки — сдохнет». Он смеялся, когда видел это впервые. А потом целовал её в затылок, когда она, стоя у шкафчика, возилась с жетонами. Хлопнул дверцей, будто мог захлопнуть и воспоминание. Не вышло. Эхо осталось в груди.       Он сел на диван — тот самый, где раньше валялась Мурашова после заданий. Кинул взгляд на потолок. Старый вентилятор вращался, лениво перегоняя воздух, и откуда-то из угла тянуло запахом дешёвого мыла. Она ненавидела этот запах. Всегда таскала с собой свою баночку — "чтобы пахло не казармой, а человеком". Она лежит, уткнувшись лицом в подушку, и бурчит сквозь сон: — Уйдите, мне нужно пять минут тишины. — Ты же уснёшь на сутки, — говорит он. — Тогда охраняйте, — и улыбается, не открывая глаз. Он моргнул, вспоминая, как тогда накрыл её курткой, и подумал, что это, наверное, была единственная тишина, которую он когда-либо любил.       Дверь скрипнула — вошёл Бизон. — А ты чего как тень сидишь? — спросил он, наливая себе кофе. — Привык, — буркнул Вася. — Опять философствуешь? — Нет. Просто усталость догнала. Бизон кивнул, посмотрел на стол. — Всё ещё её кружка? — Ага. — Кошка драная, — усмехнулся он. — Не забудется. Кот качнул головой: — Она, чёрт бы её побрал. На секунду оба замолчали. За окном кто-то хлопнул дверцей машины, где-то наверху прошёлся дежурный. Мир жил, как ни в чём не бывало. Только у Кота внутри всё стояло на паузе. Он отпил глоток холодного кофе и подумал, что, наверное, есть вещи, которые не выветриваются. Ни с годами, ни со временем. Ни с приказами “забыть”. — Да, не забудется, — сказал Боря уже спокойнее, потом отхлебнул и крякнул. — Горько. Как всегда. Кто-то однажды говорил, что кофе в КТЦ — это отдельный вид пытки. Кот усмехнулся: — Так зато бодрит. — Да-да. Прям до нервного тика. Бизон махнул рукой и вышел, оставив дверь приоткрытой. В коридоре уже слышались знакомые голоса. Багира орала на кого-то — по звуку, опять на Физика. Потом хлопнула дверь, кто-то пробежал, ругаясь, уронил что-то металлическое. Жизнь в КТЦ шла своим ходом.       Вася поставил кружку в раковину, сполоснул и вытер ладонью. Вода была ледяная, аж зубы свело. Он посмотрел на капли, стекающие по кафелю, и вдруг подумал, что вся их жизнь здесь — как эта вода: течёт, капает, исчезает, не оставляя следа. В комнату заглянул Серёга, взлохмаченный, с какими-то папками под мышкой. — Кот! Ты там? — Где ж мне быть. — Слушай, у тебя паяльник не завалялся? У меня кабель от приёмника отвалился, а Багира сейчас меня убьёт. — В ящике посмотри. Только не сожги ничего, как в прошлый раз. — Та то было один раз! — Один раз ты сжёг стол. Физик фыркнул, скрылся в кладовке. Через пару секунд раздалось: — Нашёл! И добавил, уже громче: — У тебя тут опять бардак, Вася! — Это не бардак, — буркнул Кот, — это тактическое расположение хлама.       В дверях появилась Рита — в руках папка, волосы собраны, на лице то самое выражение, от которого даже Бизон предпочитал делать вид, что его тут нет. — Кто у нас в кладовке? — Физик, — ответил Кот. — Опять?! — Не ругайся, он паяльник взял. — Если он что-нибудь спалит, — сказала Кошкина медленно, — ты сам это будешь чинить. Она ушла так же внезапно, как появилась. Вася усмехнулся. “Как в старые времена,” — мелькнуло в голове. — “Все на месте. Только одной не хватает.”       Он вздохнул и сел за стол. На полке стоял старый радиоприёмник — тот самый, который они когда-то вместе с Женей притащили после одной операции. “Чтобы слушать музыку, когда Пригов не видит,” — сказала тогда она, и смеялась, когда Кот возмущался, что это “хлам времён холодной войны”. Сейчас радио молчало. Антенна давно погнулась, батарейки сели. Но Вася всё равно включал его иногда. Просто чтобы посмотреть, загорится ли лампочка. Иногда — загоралась. Как будто старая техника тоже скучала. Он провёл рукой по пыльной поверхности, оставил след. Сел, достал блокнот, стал что-то писать — по списку. Сухо, чётко, механически. — Проверить бронежилеты. — Сдать отчёт. — Осмотреть склад. — Заменить резину на внедорожнике. Писал быстро, бездумно. Но где-то между строк мелькнуло: — Кофе. Купить фильтры. И сам усмехнулся. — Чёрт, Мура, — тихо сказал он в пустоту, — даже в списке ты сидишь.       В коридоре зазвенел сигнал вызова — кто-то открывал общий канал. Из рации зазвучал голос дежурного: — Всем бойцам "Смерча" прибыть в зал. Срочное совещание. Кот встал, надел куртку, на секунду замер у стола. Кружка всё ещё стояла там, где он её оставил. Тот же отколотый край, тот же след кофе на дне. Он хотел взять её, но передумал. Не смог. Просто пошёл. За дверью коридор шумел, как улей. Кто-то ругался, кто-то шутил. Смерчи расходились по своим делам — как сурки по норам, как он любил говорить. Только нора у него теперь — вся эта база. А тишина в ней — хуже, чем выстрел.       Зал для совещаний был узкий и низкий, где даже воздух помнит приказы. На стене — карта, на столе — стопки бумаг и пара тёмных термосов, в углу торчал старый плакат с мотивационной фразой, которая давно потеряла смысл. Вокруг стола расселись "Смерчи": кто-то в разглаженной форме, кто-то ещё с песком в штанах. В комнате пахло кофе и чистящим средством, где-то хлопнуло окно — ветер таскал с улицы холод. Пригов сел в свой привычный угол — ровно, без суеты. Батя — слева, с привычной улыбкой, которая могла быть и упрёком, и поддержкой. Они начинали одно из тех плановых "разборов полётов": взлохматить за мелкие косяки, похвалить за стойкость, расставить задачи, чтобы к следующему выезду "всё было как надо". — Итак, — начал Пригов, голос ровный, командирский, — последние выезды — по журналам видно: есть плюсы, есть вопросы. Техника в норме, но на складе бардак. Кот, почему приёмник не чинится вовремя? — взгляд прямо в его сторону, короткий, острый.       Ионов невольно дернул плечом, будто кто-то задел. Он услышал вопрос, улыбнулся вежливо, но ответ его вышел механическим — как отрепетированная фраза: — Проверим сегодня, всё будет в порядке. Батя подхватил: — Молодцы, ребята, что держали темп при последнем выезде. Физик — молодец: выдержал прорыв и сделал мобильный ретранслятор. Кто ещё? — он перечислял имена, и по комнате пробежал короткий ропот одобрения.       Похвала всегда приходила неяркой, но тёплой. Были и упрёки — за рутину, за расслабленность, за забытые рейды и тёплые ботинки, оставленные у входа (мелочь, но у них каждая мелочь — повод к проверке дисциплины). Пригов мягко, но жёстко разложил по полочкам ошибки последней недели. Все слушали, отмечали, кто-то шутил, чтобы разрядить атмосферу. Живой разговор шёл в нейтральном тоне: служба есть служба. А Вася в это время сидел ровно, листал папку, а в голове у него — другая лента: что бы сейчас делала Женя?       Как она, со своей привычной нахрапистостью, подошла бы и дернула его за рукав: "Давай-ка, Котик, пошевелись, у нас не отпуск!" — и тут же поправила бы ремень, бросив при этом взгляд, от которого у него тогда замирало сердце. Он видел, как она, скатывая рукав, быстро прикидывала план, где поставить наблюдателей, кого подсадить на фланг, чтобы не светиться. Она бы не стала свистеть — действовала молча, чётко. И если бы что-то шло не так, она бы взяла на себя самый грязный кусок работы и улыбнулась, будто это — пустяк. Эта картинка была тёплой и странно болезненной. Он вдруг осознал, как часто в бою полагался на её спокойный расчет, на то, что она не суетится, а делает. Ему мерещилось: она здесь, чуть поодаль, перебирает карту, поправляет пометку — и всё снова "встанет на место".       Пригов говорил дальше, ставил задачи, вёл список. Кто-то шутил, кто-то отвечал, кто-то листал блокнот. Бизон заметил, как Кот невольно улыбнулся на пустоту, и поддакнул шуткой: — Кот, сдавайся, ты опять о ней думаешь? Вася почувствовал взгляд всего зала — пустой, но внимательный. Он откашлялся и попытался вернуться полностью: — Нет, просто думаю о логистике. Надо по броне пройтись. Но мысль — как засевшая граната — не отступала. В голове мелькали мелочи: чашка с «М», её записки на шкафчике, как она затыкала волосы за ухо, лёжа на диване, и как просыпалась утром, держась за кружку. Эти бытовые штрихи вдруг казались ему важнее тактики: они — маяки, по которым он ориентировался в темноте.       После совещания, когда группа вяло расходилась по делам — кто в оружейку, кто в мастерскую, кто в кабинет — Кот ещё на секунду задержался у карты. Его пальцы провели по линии маршрута так, будто он проверял, дойдёт ли кто-то до конца. Намеренно или нет, он чуть промахнулся в цифрах, и Пригов, не поднимая головы, коротко сказал: — Проверь ещё раз. Ошибки в цифрах — дорого стоят. Ионов кивнул, уязвлённый не приказом, а тем, что сам улетел. Он поправил записи, тяжело вдохнул и, как будто выпрямляя спину, собрался идти в штаб с бумагами. Сердце ещё билось быстрее — не от страха задачи, а от того, что где-то рядом, где-то очень близко, может начаться то, что он ещё не готов почувствовать.       Коридоры КТЦ тянулись длинно и гулко — бетон, шаги, запах старого кофе и резины. Лампочки мигали, у дежурного играло радио вполголоса, где-то внизу скрипела тележка с снаряжением. Кот шёл, держа под мышкой папку с документами, но мысли опять были не здесь. Он сам не заметил, как всё вокруг стало блекнуть, а шаги будто замедлились. Память — штука подлая. Иногда накрывает не потому, что хочешь вспомнить, а потому что просто проходишь мимо знакомого места. Он свернул за угол — и будто попал туда, в тот день. Тот же коридор, только чуть ярче лампы, свежее краска, и Рита у шкафчиков — с отвёрткой в руке, сосредоточенная, чуть прищуренная. Она вешала новую табличку. — Что за Мура́? — ляпнул он тогда, даже не подумав. Рита улыбнулась — устало, по-матерински, как умела только она. — Не Мура́, а Му́ра, Вася. Скоро познакомишься. Он помнит, как ухмыльнулся, откинув голову: — Му́ра? Серьёзно? Девчонка в группе специального назначения? Рита тогда поставила табличку ровно, вытерла пальцы о штанину и только покачала головой: — Твоя самоуверенность когда-нибудь сыграет против тебя, Ионов. Он фыркнул: — Да ладно, Рит. Ну где это видано, чтобы девчонка в боевой группе? — Видано, — спокойно ответила она. — Ты сейчас на одну смотришь.       Он тогда не ответил. Только посмотрел на табличку: «МУРА». Кривые буквы на свежем металле. И подумал, что позывной какой-то несерьёзный — почти ласковый, не из их породы, не из тех, кто “в грязь и огонь”. Ладно Багира — та выцарапала своё место, выжила, доказала. Она зубами держалась за шанс и пролила не один литр крови, чтобы служить наравне с мужиками. А эта… кто она такая? По блату? По заму? По чьему-то звонку? Он вспомнил, как прошёл мимо шкафчика, даже не взглянув. Подумаешь, Му́ра. Смешное имя для серьёзной работы. Тогда он и представить не мог, что через пару месяцев это имя станет болью, а через пару лет — эхом, которое не умирает.       Кот моргнул. Коридор снова стал настоящим — серым, тусклым, пахнущим бумагой и пылью. Он вздохнул, провёл рукой по стене, словно проверяя, где заканчивается воспоминание. Навстречу прошёл Физик с кипой бумаг: — Кот, ты где витаешь? — Да тут, в облаках. — Смотри не заблудись, — хмыкнул тот и скрылся за поворотом. А Вася всё ещё стоял, будто сердце не успело вернуться в реальность. Как будто в воздухе всё ещё висел запах свежей краски и голос Риты, уверенный, спокойный: — Скоро познакомишься. Он не знал тогда, что это знакомство останется с ним навсегда.       Вася идёт дальше, а память уже сама переключает сцены. Дверь комнаты отдыха, резкий запах растворимого кофе, гул переговоров из соседнего кабинета. И — она. Тогда всё случилось просто. Без фанфар, без напряжения. Обычный день, обычная рутинная суета, и Батя, как всегда, с его коротким "Знакомьтесь, это ваш новый боец". Она вошла первой. Спокойная, собранная, с документами подмышкой. Никакого “девчоночьего” смущения — просто встала прямо, прижала папку к боку, взгляд ровный, почти ледяной. — Старший лейтенант Мурашова. Прибыла по распоряжению командования.       В комнате стало как-то тише. Даже Физик перестал жевать сухарь. Багира едва заметно улыбнулась — она-то уже знала, что в этой девчонке пороха больше, чем кажется. А Кот сидел в углу, делая вид, что смотрит в ноутбук. На самом деле — просто не мог оторвать взгляд. Не потому что понравилась. Потому что не вписывалась. В их команду редко присылали новых. Тем более — таких. “Хрупкая,” — подумал он тогда. — “Ненадолго. Пару недель, и сбежит.” А потом отметил: осанка правильная, плечи прямые, глаза — внимательные. Без страха. И это его раздражало. — Ну что, боец, — Пригов глянул поверх очков, — адаптируйтесь. Командир группы — Тарасов. Зам — Ионов. Обратиться сможете к любому из них. Она кивнула. Коротко, чётко. — Принято. — Ну, а ты чего молчишь, Кот? — Пригов перевёл взгляд. — Новенькая у тебя под началом. — Привыкаю, — буркнул он. — Быстрее привыкай, — сказал Боря с усмешкой. — Она тебе ещё хвост подожжёт. — Посмотрим, — сказал Вася, не отводя взгляда. Она услышала. Уголок губ чуть дрогнул — не улыбка, скорее тень. И вдруг стало ясно: она поняла. Поняла, что он не верит. И вызов в глазах мелькнул сразу — без слов, без позы. Просто “ладно, посмотрим, кто первый сдастся”.       Теперь, спустя годы, идя по тому же коридору, Кот почти видел тот момент — как будто она только что прошла мимо, оставив в воздухе тот же запах свежего мыла и кофе. Тогда это ничего не значило. А теперь — всё. Он остановился на секунду у окна, вдохнул холодный воздух и подумал: “Если бы знал тогда, как всё закончится… всё равно бы не отступил.” Но, может, именно в этом и была их беда. Они оба не умели отступать.       Первый день Мура отстояла, как будто всю жизнь здесь служила. Ни жалоб, ни растерянности, ни лишних слов. Выполнила всё, что поручили, и к вечеру даже у Пригова не осталось поводов придраться. Но Кот всё равно не сдавался. Проверял — как ветеран проверяет новобранца. Поначалу в шутку, потом — будто на спор с самим собой. — Шлем застегни, — бросал он, проходя мимо. — Застёгнут, — спокойно отвечала она, не поднимая взгляда. — Плохо застёгнут. — По уставу — нормально.       Так и пошло. Она делала всё чётко, он цеплялся к мелочам. И чем дольше это тянулось, тем сильнее его раздражало, что она не даёт повода сорваться. Ни хамства, ни слабости. Ни единого "да ладно, я девочка". Физик как-то пошутил за спиной: — Вася, ты так её шпыняешь, будто боишься влюбиться. Кот тогда отмахнулся, но в памяти это засело. Не потому что правда, а потому что слишком близко.       Через неделю случился первый конфликт. На тренировке по штурму она зашла в помещение не по его команде. Техника та же, что на полигоне, но для Кота — принцип. Он сорвался. — Я сказал — по сигналу! — А я услышала, что цель на открытой позиции, — ответила она ровно. — Услышала… Ты уши дома не забыла? — Нет, у меня со слухом всё в порядке. — Вот и славно, тогда услышь ещё раз: здесь не полигон. Здесь приказы не обсуждают. Она не отвела взгляда. Просто кивнула: — Поняла. Больше не повторится.       А вечером, когда он вернулся в комнату, Багира сидела с ней на диване и смеялась. Не громко, по-доброму. Что-то рассказывали, переглядывались. Мура заметила его, но не изменилась в лице. Только подняла взгляд — и спокойно сказала: — Завтра я буду первой в штурме. Так надёжнее. Он хотел ответить что-то колкое, но промолчал. Потому что понял: она не спорит. Она просто делает.       Так шло день за днём. Она вросла в их команду, как будто всегда была частью "Смерча". Без показного усердия, без попыток понравиться. Работала — и этим взяла всех. А он продолжал держать оборону. Шутил, подкалывал, цеплялся за каждую мелочь, но уже не из злости, а скорее из привычки. Привычки — прятать то, что медленно поднималось изнутри. Иногда ловил себя на том, что ждёт её реплики, слушает, как она смеётся с ребятами, и сердится, когда этот смех адресован не ему.       Сейчас, идя по коридору КТЦ, он почти видел всё это снова. Слышал в памяти тот смех, тот спор, тот взгляд — прямой, уверенный, чуть насмешливый. Сколько времени прошло? Год? Два? Больше? А внутри всё так же дергало — будто вчера. Он прошёл мимо окна, остановился, посмотрел на своё отражение. Те же глаза, что тогда, только в них теперь — усталость вместо злости. «Да, Му́ра,» — подумал он, — ты и не представляешь, как глубоко засела. Даже сейчас…» Он выдохнул, поднял папку и пошёл дальше, будто убегая от собственных мыслей. Но память коварно бросалась флешбеками. Первое боевое задание для Му́ры выдалось не учебным. Никаких “мягких входов” или проверок на полигоне — сразу настоящая грязь. Выезд казался обычным: разведка склада на окраине, по сводкам — "ничего сложного". А потом — всё, как всегда бывает, когда в сводках пишут "ничего сложного".       Вертушка села резко, пыль поднялась стеной. Жара, гул лопастей, запах керосина и пота. Кот прыгнул первым, проверил периметр, дал знак — чисто. Следом вышли Бизон, Ума, Физик, и последней — Мура. Слишком лёгкий шаг, уверенный, без показного геройства. Ионов на автомате отметил: держится молодцом. Но виду не подал. Они двигались вдоль заброшенной промзоны — бетон, трава по колено, окна без стёкол. Солнце било прямо в глаза, по рации шипело: “контакт не подтверждён, продолжаем движение”. Вася краем глаза всё время следил за ней. Просто чтобы знать, где она. Так он себе объяснял.       Когда зашли в ангар, всё пошло наперекосяк. Два выстрела из тени, глухой отскок. Физик упал, снаряжение звякнуло, крик — короткий, резкий. Потом — грохот и пыль. — Засада! — рявкнул Бизон. Все мгновенно рассыпались по укрытиям. Кот прижал автомат к плечу, отбил очередь, но угол обзора перекрывал металл. Из-за перегородки вырвался дым — кто-то метнул гранату. Ослепляющая вспышка, звон в ушах, и на секунду — чистая тьма. Когда зрение вернулось, он увидел, как Мура, пригнувшись, тянет Физика к выходу. Ни паники, ни суеты — движения чёткие, выверенные, как будто она делала это сотню раз. — Мура! Назад! — рявкнул он. — Нельзя, он не дышит! — крикнула она в ответ и уже тащила парня за воротник.       Она тянула его через бетон, ловила перекаты тела, будто знала каждый сантиметр пола. Кровь на её рукаве, на лице пыль и пот, глаза — острые, спокойные. Пули секли по стене, крошили бетон, она даже не пригнулась. Он хотел броситься следом, но не успел. Она успела первой. Вытолкнула Физика к двери, прикрыла его собой, а когда Бизон дал “чисто” — поднялась, будто ничего не случилось. — Жив? — спросила, и только тогда Кот понял, как сильно у неё дрожат руки. — Жив, — ответил он, глядя прямо. — Благодаря тебе. Она пожала плечами: — Командная работа ведь. Простые слова, но в тот момент они почему-то прозвучали сильнее любого приказа.       Позже, уже вернувшись в КТЦ, когда Серёге поставили уколы и он отлеживался в лазарете, Кот всё ещё не мог выбросить из головы ту секунду. Не выстрелы, не шум, не кровь. А её взгляд — холодный, собранный, уверенный. И как она стояла потом у окна, заплетая косу, будто ничего не было. Он подошёл тогда, без подколок, без привычного сарказма: — Хорошо сработала. — Спасибо, — ответила она просто, не глядя. — Даже не дрогнула. — Некогда было дрожать. Он хотел сказать что-нибудь ещё, но не смог. Потому что понял: всё, что он думал про “девчонку в группе”, — теперь просто мусор.       Идти по коридору КТЦ теперь было странно. Каждый поворот, каждый шаг — как напоминание. Тот день жил в нём, будто всё случилось вчера. Тогда впервые зародилось уважение. А вместе с ним — то, что он потом называл глупостью. Хотя на самом деле это и было началом. Коридоры шумели как улей. Каждый занимался своим делом — кто-то тащил ящики, кто-то спорил у карты, кто-то смеялся, перекрикивая вентиляцию. Всё вроде бы как всегда. Но для Васи этот день был каким-то… дрожащим изнутри. Будто в воздухе стоял статический разряд. Он шёл к штабу, но шаги звучали глухо, будто не по бетону, а по памяти. Каждый поворот, каждая деталь вытягивала из прошлого короткий всполох.       Вот здесь, у двери, она когда-то влетела, не постучав, и рявкнула: “Ты опять мой отчёт на флешку не скинул?!” Он тогда огрызнулся: — А ты хоть раз попробуй попросить, а не командовать. — Я командую, когда ты тормозишь. И ушла, хлопнув дверью. Он злился полдня, а потом заметил, что скучает по этому “тормозишь”.       Дальше — комната отдыха. Диван. Память подкинула короткий кадр: она лежит поперёк, в бронежилете, с планшетом в руках, губы шевелятся — считает что-то в уме. Сосредоточенная, упрямая. Физик подходит, спрашивает: — Женёк, чай будешь? — Только если с ромом. — Нет рома. — Тогда пей сам. Все смеются. Он — нет. Просто наблюдает. И чувствует, как в груди поднимается странное тепло — не любовь, не влечение, просто ощущение, что рядом всё правильно.       На повороте у штаба — старый плакат “Дисциплина — залог успеха”. И снова щёлкает память. Она стоит перед Приговым, руки за спиной, отвечает спокойно, чётко, будто на допросе. Он слушает, чуть прищурившись: — Значит, нарушила приказ, Мурашова? — Ситуация требовала. — Ситуация требовала или ты решила, что лучше знаешь? — Иногда одно и то же, товарищ генерал. Пригов усмехнулся: — Острый язык — не бронежилет. — Но иногда спасает лучше, —парировала она. Он тогда сидел рядом и думал: наглая, но чёрт возьми — права.       Стук двери. Кто-то прошёл мимо с кипой бумаг, бумага шелестнула. Вася моргнул — вернулся в реальность. Коридор снова серый, обычный. Но сердце колотится, как после марш-броска. Он остановился, вдохнул. Кофейный запах. Пахло тем же сортом, что варила она. Тепло кольнуло под рёбрами. Опять… Сколько лет прошло? А стоит вдохнуть — и всё возвращается. Он посмотрел на ладонь — на мозолях проступила пыль от папки. Флешбеки, как прожектора, ещё мигали где-то в голове. Мура в ангаре. Мура с планшетом. Мура у шкафа. Мура, которая не сдаётся. Мура, которая не вернулась. “Если бы ты сейчас была здесь…” — он почти произнёс вслух, но проглотил слова. — “Если бы ты сейчас была здесь — сказала бы, что я дурак. Что надо жить. Что всё прошло.” Он знал бы, что ты врёшь.       Вася дошёл до лестницы, остановился на секунду, поправил ремень. Шум снизу, кто-то звал, кто-то смеялся. А ему казалось, что где-то рядом, на верхнем этаже, кто-то тихо напевает. Песня без слов, знакомая до боли. Та, что она пела, когда чистила оружие. Он усмехнулся сам себе: — Всё, Кот, с ума сходишь. И пошёл дальше.